Лунный свет

6 июня 1996 года, в шесть вечера, в городке Муун рождается мальчик. Его называют Максимом. Родители смотрят на него, едва веря своим глазам. Он появляется на свет в день, отмеченный тремя шестерками. Эта цифра висит в воздухе ледяным призраком. Она уже забрала слишком много людей. Каждый, кого она коснулась, рано или поздно умирает.

Они знают: судьба сына предрешена. Но они не сдаются. Решают защитить любой ценой.

Максим хрупок, как первый лед на луже. Родители живут в постоянном страхе — этот слабый огонек может угаснуть с любым вздохом. Но каждый рассвет приносит облегчение. Еще один день. Он дышит.

Проходят годы. Максиму исполняется пятнадцать. Он подходит к окну. За стеклом жизнь бьет ключом: крики, смех, звонко отскакивающий мяч. Его сердце — сжатый кулак в груди. Он поворачивается к родителям. Вопрос жжет ему губы.

— Почему? Почему я не могу выйти?

Отец вздрагивает. Его пальцы бессознательно сжимают край стола.

— Ты не такой, как все, — голос отца сух и ломок, как осенняя ветка. — Твое тело… оно как тончайший фарфор. Малейший сквозняк, случайная встреча — и все. Мы не можем рисковать.

Мать берет его руку в свои. Ее ладони теплые и шершавые, но в их прикосновении — паника.

— Мы делаем это для тебя. Каждый новый день с тобой — подарок.

Слезы давят на глаза Максима. Он отводит взгляд. Не отвечает. Просто уходит в свою комнату и закрывает дверь.

Его комната всегда в полумраке. Свет экрана — единственный живой отсвет в темноте. Фильмы, сериалы — окно в другой мир. Чужой мир. Сегодня на экране — любовь. Девушка смеется, запрокинув голову, парень смотрит на нее, как на чудо. В груди Максима что-то обрывается. Острая, физическая боль. Он никогда не услышит чужого смеха так близко. Никто никогда не посмотрит на него таким взглядом. Мечта о другой душе кажется ему теперь не просто несбыточной. Она кажется насмешкой.

Городок Муун всегда сырой. Туман цепляется за крыши, как грязная вата. Сверху он — идеальный круг, очерченный густой, почти черной каймой леса. Словно кто-то обвел его бархатным фломастером и поставил точку. А ночью, когда дождь стихает, выходит луна. Ее холодный свет заливает улицы, превращая их в серебряные реки.

В день его восемнадцатилетия родители едут за подарком. Их старый автомобиль, обычно кашляющий и чихающий, заводится с первого раза. Мать обменивается с отцом быстрым, удивленным взглядом. Это кажется знаком. Хорошим знаком.

Они еще не знают, что небо уже сгущается над ними.

Пока они выбирают подарок, за окном магазина начинает реветь буря. Дождь хлещет по витринам. Молнии разрывают небо белыми шрамами. Они могли бы остаться. Но отец вспоминает: Максим панически боится грозы. Даже сейчас, взрослый, он зажмуривается при первом же раскате.

— Едем, — говорит отец. Его голос напряжен.

Они выезжают на темную ленту дороги. Свет фар выхватывает из мрака только мокрый асфальт и бешеный водопад дождя. В салоне тихо. Слишком тихо. Только шуршание шин и тяжелое дыхание ветра.

Они уже у дома. Рука отца тянется к ключу зажигания. И в этот миг мир взрывается.

Ослепительная, фиолетово-белая вспышка. Оглушительный треск, будто ломаются кости самой ночи. Молния бьет точно в металлическую крышу машины.

Утром соседи находят их. Машина стоит у тротуара, почерневшая, будто обугленная. За стеклом — силуэты. Кажется, они просто спят. Но когда кто-то осторожно открывает дверь, становится ясно. Они не дышат. Их глаза закрыты. На лицах — странное, застывшее спокойствие.

Соседи идут к дому Максима. Их шаги тяжелы. Сердца колотятся где-то в горле. Они входят. Он сидит за столом, спиной к двери, погруженный в экран своего ноутбука.

— Максим… — начинает кто-то.

Он оборачивается. Видит их лица. Мокрые от дождя и слез. И все понимает. Еще до первого слова.

— Нет, — шепчет он. Это не слово, а стон. — Нет.

Но они говорят. Слова падают на него, как камни. Он отмахивается. Это не может быть правдой. Сейчас он проснется.

Морг встречает его стерильным холодом и запахом хлорки, перебивающим что-то сладковато-тяжелое. Его ведут по длинному белому коридору. Дверь открывается.

Они лежат рядом. Белые простыни. Белые лица. Он подходит ближе. Касается руки отца. Кожа холодная, восковая, чужая. Внутри него что-то ломается с тихим хрустом. Слезы не текут — они вырываются наружу рыданием, которое рвет его горло. Он падает на колени, хватаясь за холодный край стола. Мир сужается до этой белой комнаты, до этих двух безжизненных фигур. Боль такая острая, такая полная, что смерть кажется в этот миг не страшной. Кажется тихой гаванью. Избавлением.

Он хочет последовать за ними. Прямо сейчас. Сильнее, чем когда-либо чего-либо хотел.

Патологоанатом говорит ему это спокойно, почти механически.

— Их убила молния. Всё произошло так быстро, что они даже и не поняли.

Каждое слово вонзается в Максима, как лезвие. Он ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит.

Дома — тишина. Она густая, тяжелая, как вода в затопленной комнате. Он садится на пол в гостиной. Не ест. Не спит. Просто смотрит в одну точку на стене. Время становится вязким, как смола. Девять дней. Девять ночей. Его мир расколот надвое, и в трещине – только ледяной ветер. Сердце бьется где-то глубоко внутри, глухими, одинокими ударами. Еда – безвкусная пыль. Сон – насмешка. Стоит закрыть глаза — и он видит их. Слышит смех мамы. Чувствует тяжелую руку отца на плече.

В Мууне не хоронят в земле. Слишком сыро, слишком близко вода. Поэтому — кремация. Два небольших глиняных сосуда. Вот все, что осталось. Он держит их в руках. Слезы текут беззвучно, горячие и соленые. Они падают, оставляя темные пятна. Душа не болит — она выжжена дотла.

Проходит еще два дня. Он принимает решение.

Раннее утро. Солнце борется с туманом, пробиваясь сквозь листву слабыми золотыми нитями. Максим входит в лес. Шаг. Еще шаг. Ноги тяжелые, будто налиты свинцом. Ветер шепчет в кронах, листья перешептываются. Их утешения для него пусты. Боль — его единственный спутник. Она ведет его вглубь, по тропам, заросшим мхом.

Он не плачет теперь. Слез больше нет. Только пустота, звенящая, как хрустальный колокол. Его тело истощено, каждый мускул кричит от усталости, но он не чувствует этого. Ему некуда возвращаться. Этот лес… он кажется правильным концом. Тихим. Далеким от всех.

Два часа ходьбы. И вот оно — место. Большой камень, покрытый бархатом мха, как пьедестал. Тишина. Только шелест и биение собственного сердца. Он останавливается. Да. Здесь.

Он роет. Пальцы впиваются в холодную, влажную землю. Грунт сопротивляется, плотный, переплетенный корнями. Он копает с тупой, отчаянной силой. Ногти ломаются, подушечки пальцев стираются в кровь. Он не останавливается.

Яма готова. Он опускает туда два сосуда. Один за другим. Легкий стук глины о землю звучит оглушительно.

— Прощайте, — его голос — хриплый шепот, украденный ветром.

Он начинает засыпать яму. Горсть земли. Еще горсть. Каждая приглушает тот последний стук. Боль нарастает, сжимая горло. Он хочет только одного — лечь рядом. Закрыть глаза. Прекратить это.

И тогда небо меняется. Солнце гаснет, будто выключили свет. Воздух тяжелеет, напитывается запахом озона и грозы. Над головой проползает первая туча, серая и пухлая. Ветер крепчает, свистит в ветвях.

Максим поднимает лицо. На его кожу падает первая капля. Холодная. Чистая. Потом еще одна.

Дождь.

Он ложится на холодную землю и закрывает глаза. Ждет. Сознание тает, как утренний туман под солнцем. Мысли расплываются. Остается только пустота — темная и бездонная. И тогда ему является видение: чьи-то руки, сильные и уверенные, подхватывают его. Он чувствует, как отрывается от земли, как невесомость наполняет каждую клетку. Это похоже на полет. На освобождение.