Любезно-болезные и умеренно-полезные случаи из дел уездного города N, собранные для неспешного рассмотрения в свободное от прений время.

В уездный город N молодой исправник прибыл, полный радужных надежд и веры в букву «Устава». Город встретил его тишиной, пылью и запахом свежего кваса.

Первым делом к нему явился писарь Захар, лицом похожий на смятый, где-то давно забытый, судебный протокол.

— Ваше благородие, а у нас тут дело одно нерешённое висит. Кирпич с крыши управы свалился.

— И что же? — спросил исправник, думая о милых девушках, что встретились сегодня по пути.

— Так он, извините, голову прохожему рассёк. Не насмерть, но с раною. И прохожий-то оказался не простой, а отставной вахмистр Осоедов. Человек упрямого характера.

— Дело пустяковое: взыскать штраф с города, починить крышу — молодой исправник уже взял перо, как Захар кашлянул в кулак.

— Закавыка, ваше благородие, в том, что крыша-то эта, с которой кирпич слетел, числится за личным каретным сараем его сиятельства князя Чертополохина. Князь у нас почётный попечитель, живёт в столице, а сарай здесь стоит как память о визите.

Исправник почувствовал, как почва уходит из-под ног. Привлекать к ответственности княжескую собственность? Да его потом на Дальний Восток пошлют, тигров пасти.

— Но если сарай княжеский, то и отвечать должен князь, вернее, его управляющий, — попробовал нащупать почву молодой начальник.

— Управляющий, — вздохнул Захар, — это городничий Кукушкин. А он говорит, что князь жертвует на город, а не штрафы платит. И кирпич, дескать, мог и с соседней крыши свалиться. А как докажешь?

Молодой исправник глянул в открытое окно, где виднелись два смежных здания — покосившийся сарай под черепицей и казённую палату. Кирпичи были одинаково рыжи и древни.

И тут, как на грех, пришёл сам пострадавший, вахмистр Осоедов, с головой, перевязанной, как тюрбан, и с заключением от врача в руке. А следом явились гласный Обоянцев, уже говорящий о «гражданской ответственности», и сам городничий Кукушкин, от которого пахло ладаном и казённым страхом.

Началась карусель. Кукушкин ссылался на заслуги князя, Обоянцев — на права человека, Осоедов тыкал пальцем в прореху на голове. Молодой исправник сидел и думал, что лучше бы его назначили смотрителем кладбища. Там хоть тихо и уже не до кирпичей.

В самый разгар спора дверь скрипнула. Возникла тишина. На пороге стоял угрюмый не трезвого вида мужик в поношенном сюртуке, а с ним огромный пёс.

— Мещанин Трофимов, — представился он, снимая картуз. — Слушал я тут, под окном. Дело-то, господа начальники, плёвое. Кирпич-то, он какой? Рыжий, с клеймом «СК»?

Все так же молча кивнули.

— Так тот кирпич, — невозмутимо продолжал Трофимов, — ещё покойный дед мой помнил. Делали их тут, на заводике, а клеймо «СК» — не «Сиятельство Князь», а «Семён Курников», гончар. Заводик тот лет сорок как стоит. И сыпался кирпич с обеих крыш. И вот давеча как раз с сарайного угла ветром последний подгнивший и снесло. А спрашивать надо не с князя, а с ветра и времени. Они у нас, в городе N, одни из главных поставщиков всяких пакостей.

В наступившей тишине было слышно, как за окном каркает ворона. Городничий Кукушкин первый пришёл в себя.

— Вот! — воскликнул он с облегчением. — Следствие установило: виноваты стихийные силы и естественный износ! Дело не подлежит рассмотрению!

Обоянцев что-то забормотал о «фонде взаимопомощи», но его не слушали. Осоедов, получив три рубля, обещание новой фуражки, поворчал и удалился. Все разошлись.

Молодой исправник остался в пустой канцелярии один. Очнувшись от легкого отупения, он сделал первую запись в своём служебном журнале, которую не стал заносить в официальный протокол: «Первый урок. Истина здесь не доказывается, а выбирается из тех вариантов, что всем удобнее. И главный в этом городе N — не я, а какое-то мифическое Время, которое и кирпичи роняет, и начальство покрывает. Странное место.»