Любишь ли ты блинчики?

- Лето – прекрасная пора, великолепная пора, - все вокруг цветёт, поют птицы.

- Это великолепная пора! – говорила Лика. Она удивлялась, как далеко могла забрести, и что могло настолько ее, - осмотрительную, внимательную по всей ее опытной жизни восемнадцатилетней девушки (так рассуждала она),- могло так развлечь, чтобы не было возможности теперь…
Она подняла голову.

Кроны многовековых деревьев затмевали небо. Кажется, здесь существовало нечто то, что не существовало до сих пор, где ей пришлось быть.

"Но это нечто, - предполагала она, - так же вдруг когда-нибудь разъяснится".
«Обязательно».
Вячеслав злопамятен, но не мстителен.
«Он слишком ленив, - думала Лика, - потому меня к нему притянуло? Я работоспособная, жизнелюбка, а он…»
Часто Славика она видела в каком-то подавленном состоянии. Он не замечал того сам в себе, как скверно выглядит, а она видела. Она видела, что человека, которого он презентует из себя, не есть тот, кто он есть. Ну и, соответственно, не очень-то замечательное настроение может быть у того кто с ним рядом.
Он был не таким, каким хотел казаться, да. И весёлость его – напущена была.
И всё же какой-то огонь горел в душе высокой его. Всё же. И она это стремление понимала.
«Как могло случиться, что на Славика запала, если точно? Ведь разобраться: эдаких миллионы!»
«А видала ли ты из своей «многоопытной» восемнадцатилетней «эдаких- таких"? Кого? Вот только - типаж!»
«И ты на первый же типаж из более менее понятного типажа и уткнулась!»
«И что же?»
«И то, - вёлся внутренний диалог, - что нужно окончить школу сначала, готовиться в институт, а потом…»
«А потом там и встретила бы любой, хоть иной типаж, и заново – потянуло…»
«Но дело-то все в том…»
Она остановилась.
Какое-то многоцветковое растение, тянущееся вверх, стойко и честно, - упрямо добиваясь развития своего, пользуясь даром питательных веществ, чем умели кормить его корни, окружённое и защищённое лотосом круглых плотных лепестков-чашечек, остановило ее внимание.
«Вот, - подумала она, - вот он такой!»
Она пригнулась и тронула пальцами цветки, заспанные и обращённые вниз.
Ей вдруг ощутилось все значение и ценность одинокого растения. Она почувствовала, она почувствовала, будто ее кольнуло: энергия передалась ей от этого пятивершкового цветка...
- Вот он – такой..., - повторила, поднялась и пошагала дальше.
Скоро Лика заблудилась.
Она искала выход из дремучего леса, который все сгущался- сгущался непроходимо, нарочно знакомя гостью со своими многочисленными жителями.

Они повсюду: стройные балеринки ёлочек, знающие толк в покойной красоте, холеричные берёзки, искривлённо танцующие своими тонкими молодыми телами, выискивающие себе путь к небу, наверное. Некоторые из них достигли гигантских размеров и зрелыми расшелущивали кожу-бересту на стволах, оголяясь, приглашая будто: «на-ка, возьми-ка, полакомись. Берёзового сока хочешь?»
Но сок тот, - думала Лика, - должен быть невкусным, и даже ядовитым.
«Тут всё ядовитое!»
Жёсткий мох расстилался под ногами, выливая бугристыми кляксами условную дорогу.
Невольно девушка придерживалась их, - их семейного расположения, но когда поняла, что напрочь потеряла тропинку, а мхи только больше путали ее своей назидательной выдержкой, она попробовала свернуть в сторону, - куда-нибудь.
Там стоял палисадник из крупной чёрной ягоды.
«Черника, - сказала бы бабушка».
И, действительно, что-то миролюбивое состояло в этих ягодах: не такой вызывающий блеск, лоснистость. Уставшие листки, истекшие жизнелюбивостью своей просто ожидали окончания чего-то. И это, и была жизнь.
Платье снизу истерзано. Оно не могло разорваться при любых условиях: крепкий сатин.
«Даже если придётся заночевать в лесу, где-нибудь на кучке веточек – утром оно будет все таким же, а закроешь глаза…»
«- Это ты думаешь: заночевать тут?
- А что делать?»
С ужасом Лика понимала, что тема подобного внутреннего диалога естественна и необходима, что если не выбраться через каких-то два часа – стЯнет всю округу вечер.

"Вечер, вечер".
«А в подобном месте вечер - не тот вечер, что на лавочке под подъездом».
Она вспомнила вчерашний день: ах, хорошо было дома!
Вернулась из школы, поела, подождала маму. Пока ждала – уснула. Потом – чтение. Потом снова полудрем. Мама должна была узнать о подготовительных курсах университета. Вот только спорить - куда пойти учиться.
Она желала – журналистский.
Мама решением была недовольна.
- Дочь, - твердила она, взывая к рассудку.

Как так: дочь может стать какой-то репортёршей! Асмысл, а выгода в чем?
«Ха!»
Но позже, проникшись пониманием, что дочь где-то сглупила, где-то недозрела, попыталась ещё раз включить ее ум, и снова наткнулась на пренебрежение рекомендациями.

Оставила.
Всё успокоились.
Гений сопротивления?
«Черт! Да что такое!? Зачем поволокло на этот факультет журналистики, правда? Вроде врачом собиралась стать, а? Ну, как все девчонки….»
«Но и, разве не интересно: все увидеть, все узнать!"
Всё, как ни крути - сообрази: строилось под воздействием того же Славика. Он пошёл на журналиста, и она - вслед.
«Ну, хорошо, - неслось в голове девушки, шлепающей по мхам, - вот он решил стать журналистом, ладно... Вот он решил свой внутренний, тяжкий мир пробить эдаким путливым способом к социуму, чтобы…»
«Чтобы что?»
«Чтобы спрятаться поглубже!» - Пришло ей. Удивлялась ручейковой плавности течения на этот раз своих трезвых рассуждений.
«Травы пахучие здесь, токсичные. Ах, как спать хочется…»
«И, вот, значит, - продолжала она, - хочет поглубже нырнуть эдак Славик, чтобы натуру дерзкую скользкую свою хорошенько припрятать, чтобы никто не разгадал его, значит, намерений, - стать неким довольным успешным и зарабатывающим парнем.
И где тогда буду я: журналисткой-то?»
Лика вдруг осознала (ещё раз) глупость своего гения сопротивления – пойти вслед за парнем на газетчицу, чтобы только ... только рядом быть, в струе его интересов.

Нырнуть в какую-нибудь исследовательскую работу по выявлению хитрых бюджетных махинаций, - она видела по телевизору, - или политиков разоблачить, или какую-нибудь продуктовую лавку или ещё чего..

Это его даже не из темперамента - из хитрости скользкой.
«О, Боже!»
Она поняла теперь бедные попытки своей измотанной матери, которая, впрочем, почти смирилась с идеями дочери.

И всё же Лика поняла, что теряет, теряет крайнюю рассудительную опору и что жить, ведь так - нет, так больше нельзя!
«Остановиться, остановиться и хорошенько- хорошенько все обдумать!»
И она остановилась.
Ей захотелось присесть на свой любимый стульчик, там, в городской квартире б, купленный по скидке мамой из салона офисной мебели. Ей захотелось бы запрыгнуть с ногами на свой любимый крохотный диванчик – в его бочкообразно изогнутое лоно приветствия.
Но ничего - рядом этого…
Несло неведомой угорью от всех этих окружающих явствующих деревьев, растений, мхов, живших судьбой своей, и никак не параллельной судьбы ее, - Лики.
«И, в конечном итоге, Славик, обходя, ух, ловко обходя препоны страстей, глупости, все естественные пороги бурной реки перешагивая, взаимоотношений разных, буйных столкновений людей нюансов, - идет-плетет своей дорогой! Зараза!"
«И вот тут-то,- осенило Лику, - так-то вот собака зарыта!»
«Это дьяволово славиково спокойствие, режимный эдакий вид, который лишь она, она подметила: так вот чем он зацепил мою разобщенную суть!»
«И что теперь с этим делать?»
«Есть люди многоэтажные, многосложные, но их многосложность…»
Она замерла. Носок - в дюйм от земли.
Звуки леса - не шум асфальта. В незнакомых природных звуках так же, тоже запечатана мелодия, свои впечатления, советы.
Лика опустила подошвы сандалий на сопротивляющуюся ворсистую кожицу почвы. По пальцу поползла букашка, и - не думающая изменить путь из-за здоровячки, объявившейся тут раз в полста лет.
«Это ли мне ли, показалось?» - Подумала Лика, расслышав треск кустов.
Волочащийся и исходящий от живого движущегося существа, - автономно движущегося, невольно заставил подогнуть коленки. Она присела. Трава - на уровне глаз.
Край льняного платья зацепился и то, - впереди – неизвестное, и то, - позади, потянуло ее назад-вперед, чем-то живым, возбудили в ней от пяток до макушки подлинный страх.
Так она просидела несколько минут, не в силах ни избавиться от ощущения, что кто-то находится рядом с ней, ни встать, ни бежать.

И как только она поднялась из засады, дать отдых отёкшим ногам, выровнять онемевшую спину, - в ту самую секунду, объявилась сгорбленная фигура в сером одеянии - быстро, параллельно горизонта наблюдению девушки прошелестела мимо.
Сгорбленная фигура, балахон на голове, корзина в руке. Старуха.
Она, видимо, что-то собирала.
«- Славик, идиот! Видишь, куда меня, чёрт, занесло?
- Ого! Чего ты вообще делаешь в лесу?
- Гуляла, пройтись решила…
- Нет, врёшь.
- Не твоего ума дело то!»
- Э-э-о-э-й! – Услышала девушка и уши ее непроизвольно потянулись вверх.
Это был голос старухи.
- Кто здесь?! – Услышала девушка. Она вновь нырнула в траву.
Взмокший лоб пропускал всю тираду пота, которая прорвалась от сильного беспокойства. Преградой - морщины, которые никогда раньше не проявлялись, но теперь избороздили горизонтальными оврагами плоскость лба.
Серая фигура к ней приближалась - Лика слышала.
«Пусть - пусть все мимо пройдёт!»
Ещё раз - призыв откликнуться. И, вот, фигура, беспрепятственно, шелестя ногами по направлению к Лике, бубнила: «кто здесь, кто здесь, кто здесь…» шла верно, определённо верно - к Лике.
Под ней - прижатые друг другу коленки, ступни в сандалиях, подошвами притулившиеся друг другу. Крохотная венка щелкала в большом пальце на ноге.
«Откуда-то ей ещё взяться?»
Как-то по-новому, будто впервые свои она ощутила собственные ноги, как теперь они попали они под обзор: от кончиков, крючками взявшихся пальчиков, по лодыжкам - вверх-вверх, до края платья.
"Насколько была не права! Насколько не права изначально сунувшись в тёмный лес, где людского следа давно не было",– она поняла.
«А что: было интересно?»
- Кто здесь!? – возник вопрос рядом с ней.
Глаза приподнять бы.
В ведении Господнем всё ухожено, утоптано. Каждое существо, житель каждый выполняет свою жизнедеятельность.

Лес не мог, и не предлагал, и не хотел вместить какую-то гостью, с какими-то неопределенными намерениями.
- У тебя намерения-то какие были? – Спросил голос сверху.
Лика все также глядела себе под ноги.
«Вытерпеть бы!»
Сейчас по спине потянулась прохладная струйка пота. И кряхтение, стенание не даром суть.
…Влившись в гладкую промежность таза, порассудив, насыщенная капля двинулась дальше и где-то зацепилась, - где-то за край трусиков».
- У тебя, спрашиваю: какие намерения были? – Снова голос над ней вопрошал.
«Однако, то, что думаю я, то есть, вопрос сформированный в моей голове не может выскользнуть в мир наружный. Не может же! А? Не правда ли?»
Мелкая букашка с восьмью ногами, прикинув хорошенько прежде чем то- сё, взобралась на кожаный переплёт сандалия гостьи великанши, замерла, ждала чего-то.
Она же,- букашка открыла ротовую щель и спросила:
- Ты чего тут делаешь?
Лика дрогнула, оторвала глаза от земли и подняла вверх.
Над ней стояла женщина в лохмотьях, седой головой, крючковатым носом, плотными оранжевыми короткими, тонкими губами. Глаза старухи пронизывали девушку. Она, о, нет, - ничего не говорила, но девушка понимала то, что она хочет сказать.
- Ты кто такая? – Рот старухи разомкнулся.
- Ты кто такая? – Повторила женщина, подбородок упирался в ворот балахона.
- Я – Лика.
- Ну?! Молчать будем? – Спросила старуха. В ряби морщинок окологлазных - рассыпчатые икринки иронии.
«Эта старуха – добрая старуха, должно быть».
Девушка поднялась, треща суставами (так ей показалось) и повторила, вслушиваясь и отслеживая каждую фонему, исодящую из уст:
- Я – Анжелика или Гликерия, или Милолика, Лия ещё. Яровая – моя фамилия. Здравствуйте.

***

- Пошли, - предложила старуха.

Лика тронулась вслед.

- В урожайный год из-за ягод не видно даже зелени листвы, - волочила женщина ноги, прислушивалась к чему-то, - здесь растёт хорошая сосна с прочной древесиной. Кондовая. Я покажу. Может быть, - она повернулась к девушке, - знаешь сама?

Лика помотала головой: нет.

- А-а! Из такой построен мой дом, смотри-ка.

Старуха указала в сторону и Лика увидела избушку, высоко поднятую над землёй, установленной на бревенчатом основании, крест накрест сложенных брёвен. Избушка колыхнулась, - ей показалось.

Через дико разросшуюся высокую траву они подобрались ближе.

Бабка стала подниматься наверх. Перила дрожали при каждом ее прикосновении. Но хватка костистых рук крепка.

Что-то сильное в этой старухе, - Лика отметила, – если бы не возраст, горб за спиной, лохмы волос, выбивающиеся из-за мешковины головного убора, она полным полна энергии.

- Что же ты стоишь? – Спросила, поднявшись на площадку двери избушки.

Лиза подняла ногу, шагнула.

- Я заблудилась.

- Это я уже слышала, - крякнула старуха и толкнула вход.

Зашли.

В помещении светло за счёт пластов тумана насаждающего всё вокруг.

И весьма скромный истинный свет вливался через небольшое окошко, так же прибитое молочными стёклами так, что едва можно было рассмотреть через них что-то.

Старуха принялась устраивать палку-помощницу в угол, стягивать с себя кофточку из плотной толстой нити, больше предназначавшуюся для макраме, чем одежды.

- Что новенького скажешь? – Спросила она приветливым тоном, оборачиваясь к девушке.

«А ведь это, - мелькнуло у той, - настоящая баба Яга!»

- Ты ищешь кого в лесу?

- Нет, - Лика ответила.

Девушка сама собой уселась за дубовый стол, поверхность того испещрена мелкими ножевыми порезами. Стул мягкий, вовсе без подложки. Стул большой , просторный, с мощными перекладинами для ног, на нем хотелось б расположиться удобнее, ослабить ноги да уснуть.

Старуха, понаблюдав за сим со стороны, потянулась к печи. Гремя старыми железными приборами, изогнутыми столетиями, она тащила из портала котелок с едой.

«Такое я могла видеть только в сказке».

- Так как тебя занесло-то сюда?

- Однажды я была здесь, - стала говорить девушка (сама собою), я видела избушку, потом она исчезла. Она почему-то исчезла. И мне стало интересно...

- Вот еще! – Старуха из-за печи вытянула деревянную миску, проделав два шага к столу, бросила ее на стол, - настройся, будь добра, говорить мне только правду.

Лиза усмехнулась непроизвольно (сама собою), опуская глаза к посуде.

«Забавно здесь всё-таки!»

Она подвинула миску ближе. Миска почти черна от прежней копоти, пахла липой, (девушка подняла ее к носу). И идеально вычищена изнутри.

- На вот! – Бабушка протянула ложку. Лика тут не могла выразить удивления и засмеялась,- ложка- то какая огромная!

Старуха ответила чистым блеском в глазах, и улыбка выразилась в ее сухом лице.

- Бутырка, - пояснила она, - бурлацкая ложка. Ею ещё мой муж владел. Я - берегу для гостей.

- И много у вас гостей? – Поинтересовалась девушка.

- Ох! Сколько было, сколько было! Не жаловались.

- Хм, - поджала губы Лика.

- Некуда тут идти – никто и не жаловался, - закончила чуть повышенным тоном женщина.

Лика отложила ложку. Озноб, зудящий о беде, проскакал по ее телу.

Она знала, что это так что-то случиться...

Старуха вновь поволоклась к печи, переваливая плечами, подхватила ухват, потянула казанок.

- Подойди же, - просила, не оборачиваясь.

Девушка вязла пустую миску и подошла.

Та сунула в казанок ложку, скупо махнула им в содержимом. Это была каша. Вязкая, крупнозернистая. Стала наваливать кашу в миску да приговаривать что-то. Не разобрать что. Подбородок старухи всё больше - больше подскакивал, казалось, при каждой брошенной капле.

«Я есть же не хочу», - думала девушка, но не обронила ни звука.

- Ты сообразительная, - прошептала старуха.

- Сколько же вы тут живете? – Спросила Лика.

- Этому времени нет! Мужу моему только сто двадцать.

- Сто два…, - запнулась девушка.

«Шутит».

Лукавый пронзительный взгляд Лика поймала на себе.

"Шутит".

- Иди, - предложила старуха вернуться за стол.

Лика послушалась.

«Еще минутку и я уйду. Точно уйду!»

- Так ты все же нашла меня, – говорила старуха, отирая рот, трясущейся обнажившейся рукой, с которой спал широкий рукав рубища, - значит, должен, должен-таки из тебя толк-то выйти.

- Я хочу быть журналисткой...,- само собою из Лики,- а это требует внимания и интерес ко всему.

- Журналистка? - Посмеялась женщина, - это вроде сочинителя? Мой благоверный тоже сочинял. Только это не помогло.

- Что же он сочинял? – Продолжая удивляться самой себе, девушка, и не желая того, запустила «бутыркой» в вязкую слизь каши.

- Сочинял, так сочинял. Разве от нас, женщин, что-то насочиняешь? Все сочинения всего света известны давно...

- А как вас зовут? – Лика вложила ломоть каши в рот. На вкус – кислая. Девушка поморщилась, улавливая привычный, тот же пронзительный вид старухи.

- Звать меня Феония. Так можешь обращаться.

- А по отчеству?

- Просто Феонина, Феония. Чувства мои истрепались. Я одна, как эта изба. Никакого отчества. Какое ещё отчество? Раньше тут стояло селище, и текла река. Вот прямо за окном. Я бегала как ты в платьице и мечтала о богатстве.

- Разве оно нужно так?

- Ха! Я искала золото, оно где-то тут разбойниками ещё с давних пор..., пока не встретилась с тем, что дороже золота.

- Вам нужны были деньги?

- Мне нужно было выкупить суженого из солдат. Он не хотел убивать.

- А у меня…, - задумчиво Лика призналась, нарочно держа паузу.

"Вспомнить ли к месту Вячеслава?*

Феония перебила:

- Ну, так зачем ты сюда пришла? Может, скажешь дело?

- Не знаю, как и сказать, - смеялась девушка.

«Какое странное настроение!»

- Из-за парня? - Подсказала старуха.

- Я-я, - сомневалась девушка, - в общем, я слышала, что вы живете в этом доме давно, и, э-э, занимаетесь колдовством.

- Приворожить, значит, хочешь? Не слушается? – Бабка, с грохотом, вынув ещё стул из-под стола, уселась напротив.

Девушка отметила на этот раз, как молоды ее глаза и ясен взгляд. Она вспомнила, когда впервые услышала о существовании старухи, - на школьном марафоне, устраиваемой городской администрацией. Рядом бежала подружка Ксюша, она и посоветовала что-нибудь сделать со Славиком.

- Если я вижу, - объяснялась Ксения, высоко поднимая коленки и тяжело дыша, - что моей подруге требуется помощь, то я – всегда. Ты знаешь.

- И кто она такая?

- Скромная эдакая старушка, живущая в лесу. Ведьма, наверное. Она может все.

- Ты пробовала, что ли?

- Нет, но слышала – помогает.

- Кому, например?

- А! Не важно.

- Ты сама, верно обращалась? – Повторила Лиза.

- Нет!

Девочки бежали и позади кто-то из взрослых, - из организаторов подстегивал набрать темп ещё, ещё.

- Я сейчас упаду! – Задыхалась Ксюша.

- Не спеши. Давай просто подождём, когда все рванут вперёд - отстанем, и за нами - никакого надзора.

- А и правда, - согласилась подруга, переходя на шаг, - как-будто нам всех больше надо! Мне призов не над. Все в своей, вот, черепной коробкой имею. А здоровье, извините, не лошадиное.

- Курить надо бросать, - справедливо заметила Лиза.

- Так вот, девочка, - не обращала на совет серьёзного внимания Ксения, - изучающим чужой опыт – слава огромная обязана быть! Обращалась тут одна особа, скажу. И знаешь, они - те, действительно, поженились. Талант даже если он чужой – во вред не пойдёт. На пользу, на пользу.

- А я слышала о другом, - отозвалась Лиза, что за эдакие дела можно заплатить. За всякое вмешательство…

- Вмешательство то, что ты родилась! Вмешательство!! Ха-ха! А жизнь сама не вмешательство? Свою, будь добра, судьбу устраивать нужно! Вот вмешательство! Вячеслав твой о тебе вмешается?

- Что?

- Эх, равнодушная деревяга! Из-за высоты своей взирает гордо, гляди ж, а ведь на него есть управа! Насколько он сильно тебя интересует, интересно.

Лика сделала плечами.

- Понятно. Я и знала. - Ксюша, отдышавшись, снова взялась бежать.

- Я вижу только то, ты втрескана в него по уши, меня не проведёшь!

***

- Ты ешь, ешь, - приговаривала старуха.

Как - будто аппетит пробудился – девушка осилила всю миску вполне.

Мимо замутнённого окошка кто-то прошёл, там.

Старуха взяла опустошённую миску угощения, поднялась и направилась к бидону с водой – ополоснуть. Одной рукой она держалась за палку, другой – пыталась сделать то, а именно - снять крышку с бидона, опустить в неё ковшик, зачерпнуть воды.

- Хорошо тут у вас, - произнесла Лика (само собою).

С краю стола лежало круглое зеркальце. Она подняла его и взглянула.

Лика нашла в нем отражение какой-то девушки с перекошенным ртом и жёлтыми зубами... Зеркальце выпало из рук...

Лика соскочила, бросилась к двери. Но дверь в стене исчезла.

- Куда же ты?! – Задалась старуха.

- Что? Что со мной сделали?

- Лика – Анжелика – Сильвия – Малика, да? - Произнесла старуха, - так кто же ты?