Любитель жареной картошки

Вечер. Когда сидишь в кабине движущегося лесовоза, какая-то странная магия проникает в тебя вместе с запахами леса, смолы, опилок. Дорога на Новгород тянулась длинной, серой лентой, обрамлённой поредевшими от сброшенной листвы осенними лесами. Анна сидела в кабине старенького, но верного грузовика лесничества, подаренного когда-то её отцу, Сергею Палычу. Теперь он, бывалый дальнобойщик на пенсии, снова за баранкой — помогал дочери привезти большую партию овса и комбикорма для подкормочных площадок.

Сергей Палыч вёл машину молча, сосредоточенно, но в уголках его глаз читалось удовольствие — он снова был в своей стихии: дорога, груз, чувство долга. Этого не отнять у старого дальнобойщика.

— Вот там, за поворотом, — неожиданно сказал он, кивая головой вперёд, — есть кафешка. Не ахти какая, но картошку фри жарят ничего так. Размяться надо, и тебе, думаю, перекусить пора.

Через пять минут путешественники сворачивали на заасфальтированную площадку с большой вывеской. У входа в кафе стояли пластиковые столики, пустые из-за прохладной погоды. Анна потянулась, разминая спину, и вдруг заметила, что отец не идёт к двери, а стоит и смотрит на один из столиков с какой-то странной, полунасмешливой-полужалобной ухмылкой.

Обычный стол. Пластиковый, потрепанный временем. А на нем, прямо на поцарапанной посудой поверхности, сидел воробей. Не обычный, суетливый, скорее солидный, даже упитанный. И главное — он был совершенно спокоен. Его тёмно-коричневая, почти чёрная шапочка резко контрастировала с серой грудкой.

— Здравствуй, старый разбойник, — проворчал Сергей Палыч. — Жив еще. Это хорошо.

Воробей, услышав голос, повернул голову и прыгнул на спинку стула, явно узнавая человека.

— Это… твой знакомый? — удивлённо спросила Анна.

— Можно и так сказать. Его тут все знают. Кличка у него — Шапка. За макушку, — отец достал сигарету, но не закурил, просто покрутил в пальцах. — Он тут местная достопримечательность. Лет пять, наверное, оккупировал это кафе. Я на легковой заезжаю, он всегда тут.

Как только речь дальнобойщика смолкла, дверь кафе открылась, и вышла пара подростков с подносами. Молодые люди уселись за соседний столик, начали есть. Шапка, не долго думая, перелетел к ним, сел на край их стола и уставился чёрными бусинками-глазами прямо на порцию золотистой, дымящейся картошки фри.

— Смотри сейчас, — тихо сказал Сергей Палыч.

Один из парней, улыбнувшись, отломил небольшой кусочек картошки и протянул в сторону воробья. Шапка смотрел, примеряя достоинство укротителя. Воробей сделал два аккуратных прыжка, взял угощение с подноса, где его оставил парень, и отскочил на безопасное расстояние. Потом, держа лакомство в клюве, взлетел на низкую ветку куста рядом и начал методично есть.

— Он… не боится? — прошептала Анна.

— Боится. Только дураки не боятся. Но он понимает. Годами людей изучал. Знает, кто может крошку кинуть, а кто — тапком запустить. С туристов, с детей, с одиноких женщин-водителей он свою дань и собирает. И знаешь, что ему подавай? Не хлеб, не булочку. Жареную картошку. Обязательно. Солёную, жирненькую.

Анна рассмеялась. Люди зашли внутрь, заказали себе поесть и, выбрав столик у окна, продолжили наблюдать. Шапка работал, как заправский менеджер по сбору заказов. Он садился то на один столик, то на другой, пристально глядя в глаза посетителям. Видимо ради него те и садились на улице, не смотря на то, что на дворе осень. Некоторые наблюдали, другие — угощали. Если угощение было не картошкой, Шапка мог даже поклевать его из вежливости, но без энтузиазма, а потом снова уставлялся на тарелку.

— Я как-то спросил у местных, — продолжил отец, разламывая гамбургер. — Он тут не один такой. Раньше целая стая попрошаек была. Но Шапка — самый умный и наглый. Он первый начал садиться прямо на столы. И, представляешь, его ни разу не прихлопнули. Он чувствует, когда можно наглеть, а когда лучше отлететь. И ведь не для себя одного старается. Летом видел — птенцов учил. Притащит кусочек в клюве, положит перед молодым воробьём и смотрит, как тот его долбит. И всё картошку таскал, никаких булок!

Анна смотрела на птицу, и её сердце сжималось от странной нежности. В этой наглой, уличной птахе был столько житейской смелости и упорства.

— Значит, он тут не просто попрошайка. Он… предприниматель. Специализируется на картофельном рынке, — пошутила она.

Отец фыркнул, хотя в его взгляде мелькнуло уважение.

— Да уж. Вырастил на этом фастфуде не один выводок. Дом под крышей кафе свил, зимой от тепла от плит греется. Целую империю на картошке фри построил. Тебе, говоришь, на подкормку овёс везём. А ему — золотые россыпи из фритюрницы.

Когда дочь и отец заканчивали обед, Шапка снова появился у их окна. Животное селл на внешний подоконник и посмотрело прямо на Сергея Палыча. Тот вздохнул, достал из бумажного пакетика последнюю, самую крупную и румяную картофелину и вышел наружу. Положил её на парапет.

— На, полководец. Твой гонорар.

Шапка бросился не сразу. Плавно оценил размер добычи, покрутил головой, убедился в безопасности, а затем ловко вцепился в неё и, с трудом неся в клюве, полетел к густым кустам у обочины — про запас.

Вернувшись в кабину, Анна не удержалась.

— Ну что, пап? Синиц-салоедов гонял, а воробья-картошееда кормишь с руки? Изменяешь своим принципам?

Сергей Палыч завёл двигатель, и по его обветренному лицу поползла редкая, широкая улыбка.

— Синицы — это бандиты с большой дороги. Налётчики. А этот… этот — бизнесмен. У него план, стратегия, клиентская база. Уважать надо. Да и картошку он, надо признать, выбирает знатную. Чует, подлец, где настоящая, а где замёрзшая разогретая.

Они тронулись в путь. Анна смотрела в зеркало заднего вида на удаляющееся кафе. Ей почему-то было очень спокойно и хорошо. Мир, в котором есть такие птицы как Шапка, казался правильным и полным скрытого смысла.

Вечером, дома, разгружая уже свои мешки с овсом, она рассказала эту историю мужу, егерю Егору. Тот слушал, улыбаясь.

— Значит, Шапка, — повторил он. — Любитель жареной картошки. А наши синички — любители сала. Каждому — своё. Главное, что выживают. И не просто выживают, а находят свою нишу. А что, неплохая ниша — пластиковый столик у дороги.

— Да, — задумчиво сказала Анна, глядя в тёмное окно, за которым шумел осенний лес. — И учат нас, людям, тому, что даже в самом простом и будничном — в куске сала или картошке фри — может быть целая история. История хитрости, наглости и бесконечной, упрямой воли к жизни.