Любить стрельца. Инструкция по применению

Просыпаться надо — от будильника. От света в окно. От кота, который топчется по груди.
Я проснулась от того, что мое лицо медленно, но верно вмерзало в лужу. Не в лужу даже. В нечто рыхлое, холодное и невыразимо вонючее. Мозг, заспанный и отказывающийся работать, пытался опознать ощущения: мокро, холодно, пахнет… дерьмом. Буквально.

Я открыла глаза. На расстоянии вытянутой руки от моего носа торчала из рыхлой, серо-коричневой массы замёрзшая соломина. Я медленно, со скрипом позвонков, оторвала щёку от ледяной корки. Над головой — не белый потолок моей спальни, а низкое, грязно-свинцовое небо. И летят откуда-то сбоку не снежинки, а редкие, жалкие хлопья чего-то, больше похожего на пепел.

«Контузия, — первая связная мысль. — Галлюцинации. Дым».
Я попыталась встать на колени. Рука тут же провалилась по локоть в ту самую холодную жижу. Я выдернула её с чавкающим звуком, облепленную чем-то тёмным. Отчаянно вытерла о свой собственный свитер — дорогущей, итальянской, кашемировой кофты цвета «пыльная роза». Теперь он был цвета «пыльная роза, упавшая в выгребную яму».

— Мать твою…

Матерное слово, привычное и родное, повисло в морозном воздухе каким-то слишком громким, слишком резким пятном. Оно не вписывалось в эту тишину. Тишину, которую вдруг начали прорезать другие звуки. Не гул машин. Скрип. Где-то далеко скрипели полозья. Мычание. И голоса. Не крики, не разговоры по телефону — гулкая, неразборчивая речь, плывущая откуда-то из-за стены.

Стены.
Я наконец осмотрелась.
Я сидела в узком, грязном проулке. По бокам — не дома, а какие-то кривые срубы, бревна почерневшие, крыши низкие, заваленные снегом. Окна крошечные, мутные, кое-где с тусклым желтым огоньком внутри. Воздух стоял стылый, пропитанный дымом, навозом, чем-то кислым — вроде того, как пахнет мочёная капуста, только в тысячу раз сильнее.

Паника, холодная и острая, впилась мне в горло. Я вскочила, поскользнулась, едва удержалась за скользкое бревно стены. Рука в тонкой перчатке тут же промокла.
— Где я? Что за п… что за…

Я заставила себя дышать. Глубоко. Вдох — вонь. Выдох — пар. Профессиональное отключение эмоций сработало на автопилоте. Паника схлынула, оставив за собой ледяную ясность. Я не дома. Это не декорации. Температура, запахи, тактильные ощущения — всё настоящее, грубое, неотредактированное. Выбор прост: либо я сошла с ума, либо…

«Либо ты уже не там».

Я ощупала себя. Тело цело, ничего не болит, кроме ломоты от холода. В карманах тонких шерстяных брюк — пусто. Ни телефона, ни ключей, ни пачки жвачки. Только в маленьком потайном кармашке на поясе — складной нож «бабочка», легкий, острый, мой талисман и последний аргумент. Холод металла под пальцами был единственной знакомой вещью.

Из-за угла послышались шаги. Тяжёлые, неуверенные по скользкой земле. Я прижалась к стене, слившись с тенью. Инстинкт сработал раньше мысли.

Из-за поворота вышел мужик. Не мужчина — мужик. Лицо обветренное, борода клином, одет в какой-то длинный, грязный зипун, подпоясанный верёвкой. На ногах — не сапоги, а онучи и какие-то лыковые лапти. Он шаркал, что-то невнятно бормоча себе под нос.

Он прошёл мимо, в полутора метрах от меня, и даже не повернул головы. Как будто я была частью стены. Или воздуха. От него пахло перегаром, потом и тем же навозом.

Когда он скрылся, я выдохнула. Сердце колотилось где-то в висках.
— Ладно, Наташка, — прошептала я себе сама. — Разведка боем. Нужна информация. И немедленно нужно не умереть с голоду и не замёрзнуть.

Я стряхнула с себя оцепенение. Осмотрела свой «пыльно-розовый» свитерок. Он был безнадёжен, но ткань дорогая. Возможно, его можно будет обменять. Серьги. В ушах — маленькие бриллиантовые шпильки, подарок от одного не самого приятного клиента. Теперь они — стартовый капитал.

Я выбрала направление, откуда доносился более оживлённый гул, и двинулась, стараясь идти не семеня, а уверенно, как будто я знаю, куда иду. Ноги в лёгких полусапожках на тонкой подошве мгновенно заледенели. Каждая лужа, каждая кочка отдавалась ледяным ударом по пяткам.

«Хорошо там, где нас нет, — пронеслось в голове идиотской, горькой насмешкой. — Особенно если «там» — это твоя тёплая квартира с кофе-машиной».

Я вышла на нечто вроде улицы. Шире, но не сильно. Тут было людно. Женщины в платках, закутанные в тулупы, мужчины в тех же зипунах и шапках-ушанках, каких-то невероятных, меховых. Все лица уставшие, землистые. Повсюду грязь, смешанная со снегом и тем, во что я не хотела всматриваться. Мимо, поскрипывая, проехали розвальни, запряжённые тощей лошадёнкой.

И тут я увидела её. Вдалеке, над всеми этими кривыми крышами, в морозной дымке, горели купола. Не сияли, как на открытках, а горели тусклым, но несомненным золотом. Несколько куполов, знакомый силуэт…
Моя рука сама сжала холодное лезвие ножа в кармане.

— Москва, — выдохнула я беззвучно. — Но какой, блин, век?

Ответ пришёл сам, едва я перевела взгляд на вывеску над низкой дверью в соседнем срубе. Там была нарисована какая-то кривая кружка и выведены буквы. Буквы были знакомые, но какие-то ужасно древние. Я всмотрелась. Мой мозг, натренированный запоминать детали, медленно сложил их в слово: «К… а… л… а… ч». Калач.

Рядом с дверью стоял парнишка, лет пятнадцати, в рваном кафтане, и тупо смотрел на меня. На мою дикую, цветастую, грязную одежду. На моё лицо, открытое, без платка. На мои глаза, в которых, наверное, читался чистый, нефильтрованный ужас.

Мы смотрели друг на друга секунд десять. Потом он медленно, как бы не веря, перекрестился широким, нелепым жестом — от лба к правому плечу, потом к левому.
И шарахнулся внутрь, захлопнув за собой дверь.

Я осталась стоять одна посреди московской улицы. XVII, судя по всему, века.
Первая мысль была ясной и чёткой, как удар того самого ножа:
«Инструкция по выживанию. Пункт первый: перестать быть чертовой диковиной. Или сделать так, чтобы за эту диковину хорошо платили».

Я расправила плечи, стряхнула с перчатки самый крупный кусок неопознанного вещества и пошла к той двери, над которой висел «калач». Надо было начинать диалог. С торговкой калачами.
Боже, как же я хотела кофе.