Любопытство в клетке

Марина Ивановна Ковалева, вдова пятидесяти восьми лет, жила на четвёртом этаже девятиэтажки, где балкон выходил прямо на внутренний двор — тот самый, который местные жители называли «телевизором для бедных». С утра до ночи там происходило всё, что только может случиться в замкнутом пространстве двадцати подъездов: ссоры, признания в любви, разборки из-за парковки, детские драмы, бабушкины политические диспуты и редкие, но яркие моменты настоящего счастья. Марина Ивановна смотрела на это с высоты своего балкона, как орнитолог на редких птиц, только вместо бинокля у неё был старый театральный лорнет, доставшийся от тёти, а вместо блокнота — память, цепкая, как репейник.

Всё началось с тихой, ежедневной скуки. Время после пенсии текло густо, как сироп, и так же прилипало к рукам. Дети жили своими жизнями, подруги ушли в сериалы, а в тишине квартиры звенели только часы. Зато двор гудел, как улей. Сначала она просто стояла у балкона, поливая герань. Потом принесла стул. Потом — плетёное кресло, в котором так удобно было сидеть часами. Потом появился столик для чашки и блокнота для случайных заметок («Сегодня «Император» выгуливал собаку без халата. Знаменательный день»). А когда купила театральный лорнет, оправдав покупку плохим зрением, дело было сделано. Балкон перестал быть балконом. Он стал наблюдательным пунктом. Её личным царским ложем в театре под открытым небом.

Она завесила его плотным тюлем, создав одностороннюю видимость: её мир был скрыт, а чужой — открыт, как на ладони. Блокнот сменился на тетрадь в твёрдой обложке — «Дневник двора». Каждому жителю присвоила номер и кличку. Молодожёнов из второго подъезда звала «Голубки», хотя те уже третий месяц выясняли отношения на повышенных тонах. Старика с третьего этажа, выгуливавшего болонку в халате, окрестила «Император». Девушку с пятого, которая каждое утро выходила курить в одном и том же шёлковом халате, записала как «Сирена». Записи были подробными, почти протокольными: кто с кем встречался у мусорных баков, кто тайком выносил бутылки, чья кошка беременна и от кого именно.

«Люди сами выставляют свою жизнь напоказ, — рассуждала она, записывая: «16:30, «Голубки», скандал у мусорок. Предмет спора — теща». — Если не хотят, чтобы смотрели, пусть зашторивают окна. Я лишь фиксирую факты.»

Почти никому она не рассказывала. Разве что Валентине Петровне с первого этажа, которая приходила «на рюмочку ликёра», или Людмиле из пятого. Исключительно для анализа, разумеется. Иногда, впрочем, анализ требовал действий. Бросит нужное словечко Валентине Петровне, та передаст дальше, и вот уже «Сирена» узнаёт, что её кавалер женат. Марина Ивановна считала это своим долгом. Кто-то же должен направлять заблудших?

С годами она научилась предсказывать события. Знала: если «Император» в новом свитере — ждёт дочь из Москвы. Если «Сирена» в красном — будет свидание со скандалом. Она с лёгким трепетом перелистывала страницы тетради. Вот он, живой, пульсирующий мир. И она — его единственный, всевидящий летописец. Это знание согревало её по вечерам лучше любого чая.

Но однажды весной, когда двор расцвёл сиренью и новыми сплетнями, она поймала на себе взгляд. Кто-то смотрел на неё. Не просто глядел вверх — смотрел именно на её балкон, затянутый тюлем. Это была новая жительница из дома напротив, женщина лет сорока с короткой стрижкой. Она сидела у окна с кружкой и смотрела прямо на смутный силуэт Марины Ивановны.

Сначала та решила, что показалось. Но на следующий день — то же самое. И на третий. Соседка наблюдала за ней с упорством, достойным лучшего применения. Марина Ивановна задернула занавески — но через час не выдержала и выглянула. Соседка всё так же сидела. И, кажется, улыбалась.

Через неделю, во время традиционной «рюмочки», Валентина Петровна наклонилась к ней с заговорщицким видом:
— Мариночка, а вы слышали новость-то?
— Какую ещё? — насторожилась Марина Ивановна, медленно помешивая ложечкой в холодном чае.
— Да про вас, родная. Говорят, вы у нас… как бы помягче… главный шпион двора. С лорнетом, с блокнотом. Всем клички придумали. «Император», «Сирена»… Всё, всё знают!
В горле у Марины Ивановны встал холодный ком. Тетрадь лежала в ящике стола, под стопкой салфеток. Никто не видел.
— Кто… кто говорит? — прошептала она.
— Да новая жиличка, из дома напротив. Ирина Сергеевна. Всем по секрету рассказала, а секреты у нас, сами знаете… — Валентина Петровна многозначительно приложила палец к губам. — Говорит, сама всё видела. И про тетрадь, и про клички.

Марина Ивановна подошла к балконной двери как во сне. Отдернула тюль.
Напротив, в окне-близнеце её окна, сидела женщина с короткой стрижкой. В руках — кружка. На лице — спокойная, изучающая улыбка. И за её спиной, на подоконнике, лежала тетрадь в тёмно-синей обложке. Её обложке. А рядом, сверкая перламутром, лежала её же ручка, пропавшая на прошлой неделе.

Вечером двор смотрел на её балкон. «Голубки» шептались, показывая вверх. «Император» больше не гулял под её окнами. «Сирена», куря, демонстративно отворачивалась. Взгляды, которые раньше были обращены внутрь двора, теперь, как одно целое, были подняты на четвёртый этаж. Она была не наблюдателем. Она стала экспонатом.

Марина Ивановна задернула занавески навсегда. Сняла кресло. Убрала столик. Спрятала лорнет. Тетрадь сожгла на кухне, лист за листом, глядя, как пепел «Императора» и «Сирены» кружится над раковиной.

Через месяц она впервые за долгое время вышла во двор. Села на лавочку. К ней тут же подсела Валентина Петровна.
— Ну что, Мариночка, — сказала она без обычной панибратской интонации, — научились на чужих ошибках?
Марина Ивановна подняла глаза. Напротив, за тюлем, мелькнула тень. Кто-то сидел. С кружкой. И смотрел вниз.
Она вздохнула и кивнула.
— Научились, Валенька. Только вот… поздно немного.
И в этот момент она поняла простую истину, которую так любила открывать другим: любопытство — птица, которая обожает клетки. Только не всегда понимает, в чьей именно сидит.