Любовь из прошлого. Рабыня конунга-2

В очаге трещал огонь, ветер завывал за стенами. Мир остался прежним: походные карты на столе, остывший кувшин с медовухой, аромат мяса и пряностей, свежего хлеба. Но что-то изменилось. Что-то сломалось — тихо, без хруста, как ломается тончайшая деталь в старинном часовом механизме. Стрелки однажды внезапно останавливаются, время перестаёт существовать.

Невеста. Бьорна. Приехала.

Слово вошло в меня, как острый нож, тихо, аккуратно, глубоко. До самой рукояти. Больно не было. Пока. Боль придёт позже, когда лезвие дотянется до сердца, хлебнёт крови, отравленной вестью.

Я почувствовала, как шевельнулся Бьорна, перехватил за руку, удерживая меня за своей спиной. Мужская ладонь, всё ещё горячая, всё ещё моя, крепко сжала и словно закаменела. Не вырваться. Да я и не смогла бы.

Невеста.

Слово оглушило, раздавило, вернуло в реальность.

Я неловко дернулась, желая отступить, отойти от Бьорна. Конунг не отодвинулся, сильнее стиснул мое запястье. Сам — словно камень. Секунду назад — горячий, родной, живой, в одночасье стал тем, кем привык быть для всех остальных. Гранитной скалой, могучей силой. Конунгом.

Ярко вспыхнул огонь, выбросил искру. Я не смотрела на Бьорна. Мой взгляд блуждал по картам, натыкался на линию побережья Скандинавии, неровную, нарисованную от руки. Разум машинально отмечал: вот здесь мы стоим. Вот в этой точке. А дальше обрыв. И на карте нет ничего. Пустота. Белое пятно. Конунг не добрался до края земли. Пока не добрался.

— Ступай, — спокойно произнесла я.

Удивительно, мой голос звучал ровно, без надрыва, ни разу не дрогнул, дыхание не сбилось. Для всех — почти нормально. Спасибо, доктор Колесникова. Благодарю за годы дежурств, за жёсткую практику: врачу часто приходится говорить родственникам то, чего они не хотят слышать. Без эмоций, ровно, спокойно, уверенно.

— Тебя ждут, — повторила я, не двигаясь с места.

Бьорн не двигался. Мужские пальцы, застывшие на моём запястье, заледенели. Я чувствовала, как бьётся пульс — мой пульс, быстрый, отчаянный, — и знала: конунг чувствует то же самое. И ничего не может с этим сделать. Отчаянье — одно на двоих, поднималось из глубины веков, наполняло воздух рядом с нами ядом, сдавливало, мешало дышать.

— Майя, — хрипло выдохнул Бьорн. Голос треснул, как лёд. Как моё имя на его губах — минуту назад, вечность назад, когда собирался произнести те три слова, старых как мир, которые теперь уже никогда не скажет.

— Ступай, — повторила я и улыбнулась. Или попыталась. Губы двигались, но я не чувствовала их.

Мужские пальцы дрогнули, разжались, выпуская моё запястье. Соскользнули с кожи, медленно, как слетает последний жёлтый лист с ветки дерева. Бьорн неловко развернулся, навис надо мной, заполнил собой всё пространство вокруг меня. Огромный, тёмный, заслоняющий весь свет. Я не поднимала головы, смотрела куда угодно, только не на конунга.

Молчание тянулось, как густая патока. Я вздрогнула, когда Бьорн резко развернулся к слуге.

— Скажи ярлу Торгейру, скоро приду.

Голос правителя — ровный и мёртвый, как зимнее озеро подо льдом, вошёл в моё сердце, разбивая на тысячи осколков. — Пусть подготовят покои для гостей.

Слуга кивнул, резво развернулся и скрылся в большом зале, не забыв прикрыть дверь. Створка глухо стукнула, отрезая нас от всего мира, от звука шагов, возбуждённых разговоров, тревоги.

Мы остались одни. Бьорн протянул руку, желая прикоснуться ко мне, но наткнулся на мой взгляд, и медленно опустил, отошёл к стене, упёрся ладонями в стену и остался стоять спиной ко мне. Широкие плечи конунга поднимались и опускались в такт тяжёлому, рваному дыханию.

— Это было решено давно, — внезапно заговорил Бьорн. — До тебя. До всего.

— Я знаю, — спокойно ответила я. И это была правда. Я знала, с самого начала. Конунги не женятся по любви. Конунги заключают союз по договору, по расчёту, по крови.

Бьорн обернулся. Выражение на мужском лице заставило меня пожалеть, что я вообще проснулась этим утром. Боль искажала лицо конунга. Не та, что можно вылечить отваром или перевязкой. Та, от которой не существует лекарства. Эта боль живёт внутри, ест изнутри, как ржавчина ест железо.

— Ты не понимаешь, — глухо произнёс Бьорн, голос надломился. — Это не просто брак. Она не просто дочь ярла.

Конунг замолчал, потёр лицо ладонями.

— Венделин — не просто человек. Она альва.

Я моргнула. Слово осело в разум, зацепилось за что-то в моей памяти. Агата частенько рассказывала местную историю, легенды, сказания, пока мы работали с травами, составляли мази и зелья.

Альвы, светлые эльфы, существа из другого мира. Прекрасные, бессмертные, наделённые силой, которую люди не понимали и не понимают до сих пор, но которой опасаются, а местами даже поклоняются.

— Альва, — повторила я, пробуя название на вкус. Мягкое, с твёрдым стержнем внутри, с вуалью таинственности. Оно осталось между нами, невидимое, но вполне ощутимое.

— Её отец ярл Торгейр из Вестланда. Но её мать… — Бьорн помедлил, подбирая слова, как подбирают камни для переправы через бурную реку. — Её мать пришла из-за завесы. Из Альвхейма. Торгейр встретил её в лесу, у священного источника. Она осталась с ним, родила ему дочь и ушла обратно. Но Венделин осталась. Она наполовину альва. В ней течёт кровь, которая старше этого мира. Торгейр души в ней чает.

Бьорн говорил, я слушала. Каждое его слово входило в сердце острым гвоздём, вбивалось в грудь, оставляя рваные раны.

— Добиться согласия на этот брак было непросто, — глухо продолжил Бьорн. — Торгейр не хотел отдавать её за меня. Альвы большая редкость среди нас, пусть даже наполовину. Это большая ценность для семьи… — мужчина запнулся, поморщился. — К тому же Венделин единственная дочь. Я вёл переговоры два года. Два года, Майя, — отчаянье прорвалось в голос правителя.

Я едва сдержала желание прикрыть уши, лишь бы не слышать того, что невозможно сказать словами. Что можно почувствовать только сердцем.

— Посылал дары, — монотонно перечислял Бьорн. — Ездил сам. Доказывал, что достоин. Что мой род достоин. Что мой народ достоин.

Два года. Пока я жила в своём мире, ходила на дежурства, пила кофе из автомата в ординаторской, ругалась с медсёстрами и засыпала одна в пустой квартире, мой Бьорн вёл переговоры о браке с полуэльфийской принцессой.

Два параллельных мира. Два параллельных безумия.

— Потому что брак с альвой, — Бьорн сделал шаг ко мне и остановился, словно наткнулся на невидимую стену. — Это не просто союз двух родов. Это благословение. Альвы несут с собой… — он искал подходящее слово. — Свет. Удачу. Плодородие. Земля, на которой живёт альва, родит втрое. Скот не болеет. Дети рождаются здоровыми. Шторма обходят стороной.

Бьорн прошёлся по комнате, три шага в одну сторону, три в другую, как зверь в клетке.

— Мой народ голодает каждую третью зиму. Дети умирают от болезней, которые ты… — конунг запнулся, посмотрел на меня тоскливо. — Которые ты, может быть, смогла бы вылечить, но тебя не было тогда. Земля скудеет. Рыба уходит дальше в море. Каждый поход — всё опаснее, потому что враги становятся сильнее, а мы… мы остаёмся прежними. Брак с Венделин должен был изменить всё это. Должен был дать нам то, чего у нас никогда не было. Не серебро, не мечи. Надежду. Будущее.

Бьорн остановился, застыл напротив меня не приближаясь.

— Всё это было до тебя, — повторил глухо, как приговор. — До того, как ты появилась. До того, как я… — мужчина недоговорил, не смог. Челюсти сжались, желваки проступили под кожей, мышцы напряглись, сдерживая неведомый мне порыв.

Я сидела неподвижно. Внутри меня рушился мир, огромная хрупкая вселенная. Осколки сердца падали в бездну, до крови раздирая душу. Стены, которые я строила тридцать дней, стены из надежды, прикосновений, его голоса, шепчущего моё имя. Стены, которые считала нерушимыми, падали одна за другой. И острые зубья развалин обнажали то, что я очень хорошо прятала от себя.

Правда.

Простая, как лезвие опасной бритвы.

Чужестранка без рода и имени. Женщина, которую привезли к этим берегам в рабском ошейнике. Без внятного прошлого, без светлого будущего, без прав. Бывшей рабыне повезло, ей покровительствовала сама вёльва. Но чужачка внесла раздор в мирное течение жизни, рассорила двух братьев. От новой целительницы одни проблемы и никакой выгоды.

А Венделин — альва. Существо из мифов, легенд, из волшебного мира, который я со всем своим медицинским образованием, не смогу ни понять, ни принять. Никогда. Существо, чья магия могла спасти целый народ. Накормить голодных детей, вырастить деревья на каменистой земле. Вылечить больных, спасти от многих несчастий.

Я потеряно молчала. Что сказать? Что Бьорн не прав? Что любовь важнее, чем жизни сотен людей? Что его народ может и дальше голодать и хоронить детей, лишь бы он был со мной?

Я врач. Знаю цену жизни. Каждой жизни. Каждого ребёнка, которого можно спасти. Каждой женщины, которая выживет в родах. Каждого старика, который переживёт зиму.

И я знала — конунг прав.

— Всё это было до тебя, — повторил Бьорн. Его голос сорвался. — До тебя, Майя. Если бы я знал… если бы я только знал…

Мужчина резко повернулся и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, как крышка гроба над моей судьбой.

Я осталась сидеть за столом, разглядывая походные карты. Машинально водила пальцем по линиям морских путей, чужим берегам. Дороги, по которым ходил Бьорн, когда ему не к кому было возвращаться.

Пальцы задержались линии побережья — той самой бухтой, где Бьорн впервые вдохнул аромат виноградников. Пергамент зашуршал, согрел заледеневшие подушечки пальцев.

Рациональная часть моего разума, та самая, которая ставила диагнозы и принимала решения в операционной, твердила: Бьорн прав. Он конунг. Долг правителя — заботиться о своём народе. Не о тебе, глупая Майя. Брак с альвой — это не каприз и не предательство. Это спасение. Урожай в этом году хорош, но что будет в следующем? Через год? Два? В этом суровом мире люди выживают как могут. Засуха или дождливое лето, внезапная болезнь или шторм. Чтобы дети не умирали, Бьорн не имеет права выбирать себя, свои желания, свои чувства.

Не имеет права выбирать тебя, Майя.

Другая часть, та, которая до сих пор чувствовала губы Бьорна, прикосновения рук, запах тела, эта часть кричала. Беззвучно, бесслёзно, страшно. Кричала, захлёбываясь болью, до звона в ушах, до тахикардии.

Медовуха в кружке остыла, перестала согревать ладони. Мёд в миске блестел янтарными слезами. Огонь весело трещал. Жизнь продолжалась грубая, безразличная, бесконечная.

А я сидела и думала, что вёльва права, когда говорила о каждой нашей жизни. О каждом перерождении. О том, как между нами — каждый раз, каждый прокля́тый раз — вставал кто-то третий. Не Хейдвальд, так Хеннинг. Брат, соперник. Альва. Неважно кто.

Судьба раз за разом ставит подножку, тыкает лицом в узел, который мы не в силах развязать, разрубить. Мы бегали по кругу, не замечая чего-то главного. Не желая замечать петлю, которая с каждой жизнью, затягивается всё туже.

И хоть убей, я не представляла, как его развязать. Потому что каждый раз, когда я тянулась к нему, нити путались ещё сильнее, выскальзывали, чтобы запутаться ещё сильнее. И каждый раз, когда Бьорн тянулся ко мне, становилось только хуже.

Может быть, вёльва права. Может быть, дело не в желании. Не в любви. Не в нём и не во мне. Может быть, дело в чём-то другом. В чём-то, что я пока не вижу. Как слепое пятно на сетчатке глаза. Оно есть, но мозг его не замечает.

Я медленно поднялась. К удивлению, ноги не дрожали, держали, хотя я чувствовала себя раздавленной. Внутри остывала счастливая жизнь. Все стены, все перекрытия, всё, что составляло мой внутренний дом, лежало в руинах. Но снаружи я оставалась невозмутимой. Стояла прямо как мачта, потому что врач не падает. Врач стоит, даже когда пациент на столе умирает. Врач борется до последнего, а потом искренне поддерживает родственников Говорит: мы сделали всё, что могли.

Я обвела глазами комнату, отыскала свою накидку, накинула на плечи и пошла прочь из комнаты. Прошла через большой зал, мимо слуг, мимо очагов, мимо взглядов, молчания, и вышла в ночь.

Холод ударил в лицо, освежил голову, чуть приглушил боль, успокоил мечущееся сердце.

Тропинка к дому вёльвы. Полная луна. Тишина. Мозг фиксировал знакомые места, ноги двигались сами по себе, за долгие месяцы, изучив каждый камушек, каждую выбоину.

Я шла, и каждый шаг отдавался внутри пустотой. Гулкой, звенящей пустотой разрушенного дома.

Альва и Майя. Невеста альва, существо из мифов. Существо, чьи способности могут спасти народ. И я, врач из двадцать первого века, в чужом теле, в чужом мире, со ступкой вместо скальпеля, с сушёными травками, вместо антибиотиков, мозолями вместо стерильных перчаток.

Как с этим конкурировать? Зачем с этим конкурировать? Выбор очевиден. Я не смогу спокойно жить, зная, что стану причиной болезней, голода и гибели многих людей.

И всё-таки где-то на самом дне, под руинами, под пеплом, под колющей болью тлел огонёк надежды, что ещё не всё кончено. Маленький, упрямый, отказывающийся гаснуть. Огонёк, который шептал: Бьорн не сказал «Прощай». Бьорн сказал «Я…» и не успел закончить.

Что он хотел сказать?

Я нервно рассмеялась. Короткий смешок вспугнул какую-то птицу. Бедняга вскрикнула и шумно взлетела, убираясь подальше от глупой молодой вёльвы, поверившей в счастье. Я знала, что хотел сказать Бьорн так же точно, как знала анатомию сердца. Четыре камеры, два предсердия, два желудочка. И одно слово, которое не поместилось ни в одну из этих частей.

Агата не спала. Названная матушка сидела возле очага и ждала. Глянула на меня, молча протянула кружку.

Я тяжело опустилась рядом с ней на меховую подстилку. Приняла чашку, обхватила холодными ладонями. Горячая глина обжигала кожу, я поморщилась, но не отставила кружку. Мне нужна была эта боль. Маленькая, понятная, управляемая.

— Приехала его невеста, — ровным тоном выговорила я. — Альва.

Вёльва кивнула. Узловатые пальцы продолжили перебирать нити пряжи, не замедлившись ни на секунду.

— Ты знала? — выдохнула я и сжалась, боясь услышать ответ.

— Знала.

— Почему не сказала? — обида обожгла, выступила слезами на глазах.

Агата посмотрела на меня долгим непроницаемым взглядом. Потом вздохнула и негромко произнесла, качнув головой:

— Некоторые вещи не говорят. Их не услышат. Их нужно узнать само́й. Услышать из его уст. Не из моих.

Я задохнулась слезами, запрокинула голову, загоняя обратно. Одинокая капля не удержалась, сорвалась и плюхнулась в чашку с горячим отваром. Я бездумно смотрела на круги, похожие на петли, которых запуталась. «Круг замкнулся», — прозвучал голос в моей голове, я поднесла кружку к губам и сделала глоток. Отвар обжёг горло. Но я упрямо глотала, ещё и ещё, потому что физическая боль отвлекала от другой. Той, которая поселилась внутри. Огромная и невидимая, как глубоководное землетрясение.

— Что мне делать, матушка? — прошептала я, допив горькое лекарство.

Вёльва долго молчала. Так, долго, что я решила, Агата не ответит. Потом вымолвила:

— Не знаю, девочка. Впервые за много лет — не знаю.

Это признание оказалось страшнее всего. Страшнее Хейдвальда. Страшнее альвы.

Вёльва не знала.

Я сидела в полумраке комнаты, пропавшей травами и мазями, в чужом веке, с кружкой горького чая, и чувствовала, как все мои прошлые жизни давят на плечи невыносимой тяжестью. Прижимая к земле неумолимо, как надгробная плита.

А где-то далеко в большом доме, в покоях, Бьорна ждала женщина, чья кровь могла спасти народ.

От автора

Слабо дважды утонуть и ни разу не умереть? Я вот умудрилась и попала не в рай, а в Российскую империю XIX века. Домой не вернуться? Начну жизнь с нового листа!

https://author.today/work/561738