Любовь по уральски...

Любовь по уральски

Рассказ, любовь, мелодрама… 2015 год…

Тот год выдался сухим и пыльным. Уральское лето брало своё – солнце висело над сопками матовым медным кругом, а по вечерам небо затягивало такой густой синью, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Дмитрий тогда оказался в Талице – маленьком городе, где даже центральная улица утопала в тополином пуху, а автобусная остановка пахла мазутом и пирожками с ливером.

Ему шёл сорок пятый. За плечами – два высших, свой небольшой бизнес, развод, оставшийся в прошлом десятилетии, и привычка жить по-крупному, даже когда это было не нужно. Он носил дорогие, но неброские часы, хорошие очки в тонкой оправе и уже не пытался скрывать брюшко, которое округлилось от кофе с коньяком и перекусов в машине. В Талицу приехал открывать магазин – очередную точку в своей маленькой империи. Всё шло по плану: помещение, ремонт, поставщики, – пока на пороге не появилась она.

Насте шёл двадцать третий. Местная, из тех, кто с детства знает каждый овраг за городом и помнит, где раньше стоял молокозавод. Длинные русые волосы, серые глаза, в которых иногда вспыхивали зелёные искры, и манера слушать так, будто каждое твоё слово – главное в её жизни. Дмитрий, человек расчётливый и не склонный к спонтанным решениям, вдруг понял, что магазин ему нужен не столько для бизнеса, сколько для того, чтобы видеть её каждый день.

Он сделал её продавцом. Она оказалась цепкой, сообразительной, схватывала всё на лету, и вскоре уже сама вела учёт, разбиралась с накладными, управлялась с поставщиками так, что те только диву давались. Дмитрий приезжал всё чаще, ссылаясь на проверки, а сам тайком наблюдал, как она раскладывает товар, как поправляет прядь волос, как улыбается покупателям – той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось.

Предложение он сделал через полгода. Прямо в подсобке, где пахло картоном и чуть пригоревшим кофе. Настя тогда удивилась, помолчала, глядя в окно на затянутое низкими облаками небо, а потом сказала просто: «Давай попробуем». Свадьба была скромной – расписались в местном загсе, посидели в кафе с шампанским и корзиночками, а на следующий день Дмитрий переписал магазин на неё, а сам занялся новой точкой в Ревде.

Первые пять лет казались раем. Настя называла его Димочка, и в этом имени было что-то тёплое, почти домашнее. Он души в ней не чаял: покупал шубы, которые ей были не нужны, вёз на море, хотя она больше любила горы, дарил украшения, а она носила только маленькие серёжки-гвоздики. Они жили в двухкомнатной квартире на окраине Екатеринбурга, которую Дмитрий сам обставил итальянской мебелью, но Настя всё равно завесила стены своими акварелями – наивными, но живыми, с васильками и берёзками. По вечерам она готовила, он сидел на кухне, читал новости в телефоне, а она рассказывала про покупателей, про то, как тётя Галя с первого этажа опять устроила скандал из-за парковки, про кота, который спал на коробках с крупой. Он слушал вполуха, но ему было хорошо.

Однако время шло. Дмитрий старел. Это незаметно, но неумолимо: сначала седина на висках, потом – одышка после второго этажа, потом – усталость, которая накатывала уже к обеду. Настя же, напротив, расцветала. Из девочки с серыми глазами она превращалась в женщину, которую провожали взглядами на каждом шагу. В её фигуре появилась та самая плавность, что сводит мужчин с ума, а уверенность, с которой она теперь управляла магазином, делала её почти королевой.

Детей у них не было. Пять лет они пытались: врачи, анализы, дорогостоящие процедуры – всё перепробовали. Дмитрий глотал горстями витамины, Настя ездила к бабкам в деревни, ставила свечи, пила травы с мерзким вкусом. Но тишина в их спальне становилась всё плотнее. По ночам, когда Дмитрий уже храпел, Настя лежала с открытыми глазами и смотрела на тени от фонарей, которые ползали по потолку.

Та суббота началась обычно. Дмитрий уехал в Нижний Тагил на неделю – там открывалась новая точка, нужно было лично присутствовать при приёмке. Он уехал рано утром, даже не позавтракав, только выпил на ходу стакан кефира и чмокнул Настю в висок. Она ещё спала, уткнувшись лицом в подушку, и сквозь сон слышала, как хлопнула дверь, как заурчал мотор «Форда» за окном, а потом снова стало тихо, только ворковали голуби на карнизе.

В магазине в тот день было людно с самого утра. Бабки с авоськами, мужики в трениках, дети, которые норовили стянуть шоколадку, пока никто не видит. Настя работала одна – вторая продавщица, Ленка, ушла на больничный, – и к обеду голова гудела от цифр и покупательского гомона. К трём часам народ схлынул, и она, присев на табуретку за прилавком, пила остывший чай и листала ленту в телефоне.

Тут и вошёл Андрей.

Она даже не сразу подняла голову – просто услышала, как звякнул колокольчик над дверью, и механически произнесла: «Здравствуйте». Он был молод – двадцать пять, но выглядел ещё младше: светлые, чуть отросшие волосы, простые джинсы, дешёвые кроссовки, футболка с потрёпанным принтом. Но глаза – синие, почти прозрачные, с той особой бесшабашностью, которая бывает у тех, кто ещё не оброс жиром обязательств и ипотек.

– Здравствуйте, – сказал он, чуть улыбнувшись. – Можно булку хлеба и пачку чая… На сто пакетиков, спасибо.

Настя пробила чек, упаковала покупку. Когда он протянул руку, чтобы забрать пакет, пальцы их почти коснулись, и он, словно повинуясь какому-то внутреннему порыву, наклонился и поцеловал её кисть. Тепло, мягко, даже как-то по-детски.

– Это за… отличное обслуживание, – сказал он, смутившись, и быстро вышел, оставив Настю стоять с открытым ртом.

Весь вечер она не могла забыть это прикосновение. Уже дома, сидя на кухне и грея ужин в микроволновке, она смотрела на свою руку, на то место, где губы парня коснулись кожи, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, давно забытое. Дима позвонил около десяти: усталый голос, гул гостиничного коридора, отрывистые фразы про договоры и подписи. Она отвечала односложно, а сама думала о парне с синими глазами.

На следующий день Андрей появился снова. Купил пачку сигарет и сок, спросил, как её зовут. Настя ответила, и он, глядя на неё в упор, сказал: «Красивое имя. Как в фильмах». Она засмеялась, потому что обычно все считали имя Настя слишком простым, деревенским. А он просто стоял и улыбался, и в его улыбке не было ни капли фальши.

Они разговорились. Он оказался местным, работал на стройке, снимал комнату в коммуналке на окраине, жил от зарплаты до зарплаты. У него были друзья, с которыми он пил дешёвое пиво в гаражах, и мечта – купить мотоцикл, «Яву», как у отца. Никаких планов на будущее, никаких стратегий – просто жизнь, текущая, как уральская река в половодье.

Через три дня они уже не могли друг без друга. Андрей приходил в магазин к закрытию, ждал на лавочке у входа, и они шли гулять по вечерней Талице – мимо деревянных домов с резными наличниками, мимо покосившихся заборов, за которыми лаяли собаки, мимо заброшенного парка, где качели со скрипом раскачивались на ветру. Настя рассказывала ему про Москву, куда ездила с Димой, про рестораны, где ужин стоил как его зарплата за месяц, про шубы, которые ей дарили, но она их не носила, потому что было жарко.

– Дурацкая у тебя жизнь, – сказал он однажды, глядя, как она смотрит на закат над рекой. – Словно в клетке.

– Золотой клетке, – поправила она с горькой усмешкой.

– Золото – оно для тех, кому нужны цепи. А тебе, Настя, нужна свобода.

В ту ночь они впервые остались у него. Комната в коммуналке пахла стиральным порошком и сыростью, на окне висела застиранная тюль, а с кухни доносился кашель соседки-бабки. Андрей постелил на скрипучую кровать чистое бельё, достал из холодильника две бутылки дешёвого пива, и они пили, сидя на полу, привалившись спиной к кровати, и говорили обо всём и ни о чём. А потом случилось то, чего Настя не знала уже много лет: настоящая страсть, без оглядки, без расчёта, без мысли о том, что будет завтра. Он был молод, горяч, неуклюж и невероятно нежен, а она вдруг почувствовала себя живой – не женой, не бизнес-леди, не хозяйкой магазина, а просто женщиной, которой хочется быть любимой.

Всю неделю, пока Дмитрия не было, они почти не вылезали из этой комнаты. Андрей отпросился со стройки, сказав, что подхватил простуду, и они валялись в постели, ели макароны с тушёнкой, смотрели старые фильмы на ноутбуке с заедающим дисководом, занимались любовью и снова засыпали в обнимку. Настя чувствовала себя подростком, сбежавшим с уроков. Она ловила себя на мысли, что не думает о Диме, о магазине, о будущем. Ей было просто и легко, как не было, наверное, никогда.

За день до возвращения мужа она пришла домой. Квартира встретила её тишиной и холодом – наверное, отключили отопление, хотя на улице было не по-июньски прохладно. Она перестирала всё бельё, открыла окна, чтобы выветрить чужой запах, и приготовила ужин: курицу с картошкой, салат – всё, как любил Дима. Когда он зашёл в дверь, усталый, с дорожной сумкой, она бросилась ему на шею и принялась целовать с такой страстью, что он даже опешил.

– Соскучилась, – прошептала она, увлекая его в спальню.

В ту ночь она была неистова, как никогда. Дима, измученный дорогой и бессонницей, едва поспевал за ней. После всего он лежал, глядя в потолок, и чувствовал смутную тревогу. Что-то изменилось в её поцелуях, в её движениях – появилась та самая раскрепощённость, которая бывает либо у очень опытных женщин, либо у тех, кто недавно открыл для себя что-то новое.

Подозрение проросло, как сорняк.

Дмитрий не был ревнив по натуре. Он привык всё контролировать: бизнес, финансы, людей. Но Настя выпадала из-под контроля – он не мог её читать, не мог угадать её мысли, а теперь ещё и её тело стало чужим. Он начал замечать мелочи: она стала чаще задерживаться на работе, хотя магазин закрывался в восемь; в её телефоне появился пароль; она перестала рассказывать про покупателей и про тётю Галю.

Через месяц он решил проследить. Оставил машину в соседнем дворе, а сам сел в старенький «Фольксваген» своего водителя Серёги, человека неболтливого и преданного. Они ждали у магазина. В семь часов Настя вышла, огляделась и быстрым шагом направилась к остановке. Дмитрий двинул следом. Она села в маршрутку, они за ней. Маршрутка довезла до района частной застройки, Настя вышла и свернула в переулок. Дмитрий видел, как она постучала в калитку старого дома, как ей открыли, как в проёме мелькнула светлая голова парня.

Кровь ударила в голову. Он сидел в машине, сжимая руль, и смотрел на этот дом – облупленную штукатурку, покосившуюся антенну на крыше, занавески, которые колыхались от сквозняка. Серёга молча курил, отвернувшись к окну.

Дмитрий не стал вламываться, не стал скандалить. Он поехал в тир – платный клуб, где можно было пострелять из любого оружия. Там он провёл три часа, высаживая обойму за обоймой в силуэты, пока не заболели руки и не заныли плечи. Сколько патронов он сжёг – не считал. Инструктор, парень с лысой головой и татуировками, только перезаряжал оружие и молча отходил в сторону.

Дома Дмитрий был спокоен, даже весел. Спросил, как дела, пошутил, что в магазине, наверное, скучно без него. Настя ответила, что всё хорошо, и тоже улыбнулась. Они пили чай на кухне, и Дима смотрел на её руки, на её губы, и внутри всё кипело.

Через два дня он снова увидел их. На этот раз у входа в магазин – они стояли, прижавшись друг к другу, и целовались, не замечая никого вокруг. Дмитрий наблюдал из машины, припаркованной через дорогу. Он видел, как Андрей гладит Настю по спине, как она запрокидывает голову, как они смеются чему-то. В его голове что-то щёлкнуло – то ли предохранитель, то ли последний нерв.

Он решил действовать.

План был простой: забрать её, увезти на их место, туда, в горы, где они когда-то клялись в вечной любви, и заставить её смотреть ему в глаза. Пусть скажет правду. Пусть посмотрит, как он будет с ней разговаривать. А если не захочет – что ж, есть и другие способы.

Он подкараулил их в субботу. Настя и Андрей вышли из «Кировского» – местного универсама, – с пакетами. Андрей что-то вспомнил, чмокнул её в щёку и сказал: «Настюш, я скоро, печень купить надо», – и скрылся за дверями. Настя осталась стоять у входа, копаясь в телефоне.

«Форд» Дмитрия остановился рядом. Он опустил стекло и, улыбнувшись самой беззаботной улыбкой, произнёс:

– О, Настюш, а ты как тут?

Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки:

– Да вот, Дима, продукты домой покупала.

– Зачем? Ведь есть свой магазин?

– А затем, – она пожала плечами, – просто так.

– Да ты вредина, да? – он наклонил голову, играя в добродушного мужа.

Настя, чувствуя, что ситуация уходит из-под контроля, но всё ещё надеясь отшутиться, высунула язык – совсем по-детски.

– Так, садись, поехали.

– Куда? Я не хочу никуда ехать.

– Кончай вредничать, садись в машину и поехали. – Голос его стал жёстким, почти металлическим. – Быстро.

Она попятилась, но он уже вышел, обошёл капот, схватил её за локоть и, не обращая внимания на её слабое сопротивление, затолкал в салон. Захлопнул дверь, сел за руль, и машина рванула с места, взвизгнув шинами.

Андрей вышел через пять минут. Пакет с печеньем уже был в руке. А Настя исчезла. Бабка, торговавшая семечками у входа, равнодушно кивнула в сторону, куда уехала машина:

– Так уехала она с мужем. На чёрном «Форде».

Андрей выругался, поставил пакет на асфальт и побрёл домой. Он был уверен – Настя придёт. Она всегда приходила.

Трасса тянулась серой лентой. Дмитрий вёл машину быстро, но аккуратно – без риска, без лихачества. Настя сидела, сжавшись на пассажирском сиденье, и молчала. Молчал и он. Тишина давила, заполняя салон, как вода – тонущий корабль. За окнами проплывали берёзовые рощи, железнодорожные переезды, деревни с покосившимися столбами и редкими прохожими, которые провожали машину равнодушными взглядами.

Они свернули на просёлок. Дорога стала хуже – ухабы, колдобины, грязь, которая летела из-под колёс. Настя вцепилась в ручку двери, глядя на мелькающие за стеклом стволы сосен. Она знала, куда они едут. Знала каждую развилку, каждый поворот. Когда-то это была их дорога.

Машина петляла между холмов, пока не выехала на вершину. Здесь, на высокой скале, поросшей мхом и кривыми соснами, открывался вид на Уральский хребет – зелёные волны лесов, уходящие за горизонт, ленту реки, блестящую в низине, и облака, которые цеплялись за вершины, как вата за ветки. На поляне, прямо у обрыва, лежал огромный валун, гладкий, с выбитой надписью: «ВСЕГДА НАВСЕГДА».

Здесь, пять лет назад, они стояли на коленях и клялись друг другу в вечной любви. Дима тогда купил в Екатеринбурге специальные буквы-трафареты и, пока Настя готовила шашлыки, выбивал надпись молотком и зубилом, сбивая руки до мозолей. Потом они пили красное вино из пластиковых стаканчиков, и Настя плакала от счастья, а он вытирал её слёзы и говорил, что теперь они связаны не только штампами в паспорте, но и камнем, и землёй, и небом.

Теперь здесь было сыро и неуютно. Небо затянуло свинцовыми тучами, и мелкий, противный дождь моросил с самого утра. Дмитрий заглушил мотор и вышел. Он долго стоял на краю обрыва, глядя вдаль, сложив руки на груди. Ветер трепал его куртку, бросал в лицо колючие капли.

Настя вышла следом. Она медленно пошла к камню, ступая по мокрой траве. Надпись, которую они когда-то выбили с такой страстью, теперь почти стёрлась. Дождь и ветер сделали своё чёрное дело – буквы стали блёклыми, нечёткими, словно их нацарапали детской рукой на песке. Она провела пальцами по шершавому граниту и почувствовала, как внутри всё сжимается от тоски.

Дмитрий спустился вниз, собрал валежник, разжёг костёр. Огонь, сначала робкий, потом всё увереннее, принялся лизать сухие ветки. Он сел на бревно, подбросил ещё сучьев и наконец заговорил.

– Настя, Настя… – голос его звучал глухо, почти без интонаций. – Ведь вот я. Зачем он нужен? Ведь я люблю тебя, мы же клялись в любви, помнишь? Что случилось, Настюш?

Она молчала, глядя на огонь. Её трясло – то ли от холода, то ли от нервов. В июне, конечно, трудно замёрзнуть, но сырость пронизывала до костей, а ветер, казалось, дул прямо сквозь одежду.

– Настюш, что произошло? Ведь мы любили друг друга? Ответь мне?

Она по-прежнему молчала, только сильнее обхватила себя руками. Дима ждал. Костерок, то разгораясь, то затухая, бросал на её лицо красноватые блики. Он видел, как дрожат её губы, как она кусает их, чтобы не заплакать.

Наконец он встал, сорвал с себя куртку и накинул ей на плечи.

– Ты замёрзла, любимая. Сейчас подожди.

Он бросился к машине, открыл багажник, достал пакет с припасами. Всё было приготовлено заранее – он не знал, зачем, но интуитивно положил в дорогу еду и выпивку. Две стопки, фляжка с абсентом, шпроты, батон, лук, банка майонеза. Вернувшись к костру, он открыл консервы, разлил абсент по стопкам и протянул ей:

– На, пей до дна.

Она взяла, выпила залпом, даже не поморщившись. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, растеклась теплом по груди. Дима пододвинул к ней банку со шпротами, намазал майонезом хлеб.

– Ешь. Ещё, Настя.

Она послушно жевала, глядя в огонь. Постепенно дрожь унялась, тело расслабилось, и в голове появилась та обманчивая ясность, которая бывает после спиртного. Дима сидел напротив, смотрел на неё, и в его взгляде смешивались боль и злоба, тоска и решимость.

– Моя девушка, – заговорил он снова, уже другим тоном, в котором прорезались стальные нотки. – И зачем ты ушла к нему? Ты хотела реализовать себя, это похвально, но как? Что может дать этот человек? Да ничего! Он нищ, пьянь, вот кто его друзья. Неужели ты думаешь, что будешь просто так у меня, как продажная девка? Нет! Хочешь учиться – пойдёшь куда хочешь и на кого хочешь. Работать? Куда хочешь и кем хочешь. Тебе все двери открыты. Да, блядь, что тебе надо? Так скажи мне, зачем ты ушла к нему?

Настя подняла глаза. В них больше не было страха – только холодная злоба и горечь, копившаяся годами.

– Да потому, что ты заебал меня! – выкрикнула она, и её голос эхом разнёсся по лесу. – Эта золотая клетка? А этот секс с тобой? – она засмеялась, смех вышел резким, истеричным. – Налей абсента, блядь! А может, я шлюха, твоя шлюшка? А может, я ебусь с шофёром? – она наклонилась к нему, глядя в глаза. – Да как хорошо сосать у него член!

Пощёчина была такой силы, что Настя откинулась назад, едва не упав в костёр. В ушах зазвенело, на губе выступила кровь. Дима стоял над ней, тяжело дыша, его лицо исказилось от ярости.

– На, дура, пей до дна. – Он снова налил абсент, сунул стопку ей в руку. – ДАВАЙ!

Она выпила. Огонь прошёлся по телу, стало жарко, и в голове зашумело. Внутри вдруг всё перевернулось – страх ушёл, осталась только пьяная, злая смелость. Она смотрела на Дмитрия, и в её сознании путались мысли: «Так хорошо… Ты же так ласково говорил, а сейчас что? Ты же зверь… Уф, хорошо. Может, поёбаться с ним, бля… Тогда я буду ручной куклой. Сейчас выпью и всё ему скажу».

– Налей ещё, – приказала она, протягивая стопку.

Дима налил, не сводя с неё глаз. Он не узнавал эту женщину. Та скромная девочка, которую он когда-то встретил в магазине, исчезла, словно её никогда и не было. Перед ним сидела чужая, жестокая, пьяная тварь.

– Это что, всё? – прошептал он. – Нашей любви конец? Зачем ты так?

Настя зло усмехнулась, достала из кармана сигарету и, помахав ею, спросила:

– Ну что, муженёк, дашь огня?

Дима смотрел на неё, и в его груди что-то оборвалось. Она же, не дождавшись ответа, сама потянулась к костру, прикурила, глубоко затянулась и выпустила дым ему в лицо.

– Дурак, – сказала она почти ласково. – Ой, дурак… Я ведь люблю тебя, но золотая клетка, что ты построил, невыносима. Андрей хоть и нищий, но не делает золотую клетку, как ты. И наш ребёнок… Да, Дима, наш…

Она замолчала, глядя, как меняется его лицо. Он побледнел, губы побелели, глаза расширились.

– Ты… что? – выдавил он.

– У нас с Андреем будет ребёнок, – сказала она и засмеялась – чисто, звонко, как горный ручей.

Этот смех прозвучал для Дмитрия приговором. В ушах зашумело, перед глазами поплыли красные круги. Он не помнил, как оказался у машины, как открыл бардачок, как выхватил пистолет Макарова, который всегда возил с собой – «для безопасности». Всё делалось само собой, словно его телом управлял кто-то чужой.

Он взвёл курок. Настя вздрогнула, увидев оружие. Дима стоял перед ней – глаза выпучены, руки трясутся, губы шевелятся, но ни звука. Он походил на маньяка из дешёвого фильма ужасов.

Полминуты они смотрели друг на друга. Костерок трещал, ветер шумел в соснах, где-то внизу кричала птица. А потом Дима медленно, почти торжественно, поднёс ствол к виску и нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал тишину. Тело Дмитрия осело на землю, как мешок с мукой. Глаза его остались открытыми – они смотрели в небо, где низко плыли облака.

Настя закричала. Она бросилась к нему, схватила мёртвую руку с пистолетом, прижала к груди, словно хотела вернуть его к жизни.

– Дурак! Это твой ребёнок! – кричала она, тряся его. – Это твой!

И в этот миг палец, зажатый в её ладони, нажал на спуск ещё раз.

Выстрел ударил в грудь. Настя упала на Диму, и их тела сплелись в последнем объятии.

Над поляной снова повисла тишина. Дождь пошёл сильнее, смывая кровь с камней, затушил догорающий костёр. Ветер нёс по лесу запах гари и абсента.

На валуне, у которого они лежали, всё ещё виднелась надпись, стёртая временем, но всё ещё различимая:

ВСЕГДА НАВСЕГДА

Конец