Любовь в эпоху механических пингвинов

Он влюбился в неё в тот момент, когда она, стоя на крыше заброшенного цирка-шапито, швырнула в него замороженным осьминогом.

— Привет, — сказала она, спрыгивая вниз и приземляясь в лужу машинного масла. — Ты будешь моим мужем.

Он промолчал, вытирая с лица остатки головоногого.

— Я не шучу, — добавила она, доставая из кармана потрёпанную фотографию, на которой они оба стояли в свадебных нарядах. Фотография была датирована следующей средой.

— Но мы же даже не знакомы, — попытался возразить он.

— Ну и что? — она пожала плечами. — Вчера я вышла замуж за трамвайный билет, а позавчера — за облако в форме слона. Любовь не подчиняется логике.

Он задумался.

— Ладно, — наконец согласился он. — Но только если на свадьбе будут механические пингвины.

— Они уже заказаны, — улыбнулась она и потянула его за руку.

Через три дня они стояли в загсе, окружённые ржавыми роботами-свидетелями, а вместо марша Мендельсона играла какофония сломанных музыкальных шкатулок.

— Ты согласен? — спросил работник загса, с трудом скрывая нервный тик.

— А почему бы и нет? — ответил он, поймав брошенный невестой свадебный торт (это был кирпич, покрытый взбитыми сливками).

Так начался их брак.

***

Луна струилась по мраморному полу их номера, как расплавленное серебро. Где-то вдалеке плескалось море, но его звуки тонули в тяжёлом дыхании двух тел, сплетённых воедино...

— О, Себастьян... — прошептала она, её губы дрожали, как лепестки розы в ураган.

— Шшш, Амели... — он прижал палец к её губам, чувствуя, как бьётся её сердце — безумная птица в золотой клетке груди. — Не говори ничего. Просто... чувствуй.

Его руки скользнули по её талии, оставляя следы, подобные тем, что оставляет падающая звезда на чёрном бархате ночи. Она вскрикнула, но это был крик, полный не боли, а того, для чего нет слов в человеческом языке.

За окном бушевал шторм. Им было всё равно.

Они упали на кровать, и шёлковые простыни взметнулись, как крылья гигантской птицы, уносящей их в мир, где нет ничего, кроме этого момента, этой боли, этого восторга...

— Ты... ты дрожишь, — прошептал он, касаясь её щеки.

— Это потому что я... я никогда не...

— Я знаю. Я тоже.

Они лгали. Оба.

Где-то внизу, у подножия их пятизвёздочного ада, звонил телефон. Это звонила его жена.

Но сейчас это не имело значения.

* * *

Амели задрожала, когда хрустальный бокал коснулся её губ, словно невидимая сила пыталась остановить её от рокового глотка.

— Не пей, - прошептал Себастьян, но было уже поздно.

Её глаза расширились, кожа покрылась алыми пятнами, а губы, ещё минуту назад такие соблазнительные, начали пухнуть с непристойной скоростью.

— Я... я не знала... - хрипела она, хватаясь за горло, где уже выступила жутковатая сыпь.

Себастьян в ужасе отпрянул, опрокидывая столик с завтраком. Фуа-гра смешалось с дорогим коньяком, образуя на персидском ковре мерзкую жижу, очень похожую на их отношения.

В этот момент дверь номера распахнулась с такой силой, что со стены упала картина с оленем.

— Мама?! - выдохнула Амели, хотя её распухшие губы больше походили на два перезревших баклажана.

Женщина в норковом манто застыла на пороге, её взгляд метался между полуодетыми любовниками.

— Себастьян... мой бывший муж... - прошептала она, и в этот момент где-то внизу взорвался трансформатор, погружая отель во тьму.

На балконе, куда они выбежали в панике, их ждал сюрприз - дождь из медуз. Скользкие создания шлёпались на мраморные плиты, будто природа решила добавить сюрреализма в эту и без того абсурдную ситуацию.

— Мы должны поговорить, - сказала мать Амели, закуривая сигарету. Дым клубился в форме черепа.

— О чём? - нервно рассмеялся Себастьян, снимая с плеча медузу.

— О твоём отце.

— Он же мёртв!

— Именно поэтому, - женщина сделала глубокую затяжку, - он сейчас стоит за тобой.

В этот момент все трое почему-то задумались об одном и том же покойнике - старом графе фон Штайне, чей портрет висел в их фамильном замке и чьи глаза всегда следили за ними, даже когда они занимались любовью в библиотеке.

* * *

Маленький Себастьян бежал по изумрудному лугу, его золотые кудри развевались на ветру, как лепестки одуванчиков. Солнце ласкало его нежную кожу, а где-то вдалеке звенел колокольчик - это пастушок Ганс вел их семейную корову Белоснежку на сочные альпийские луга.

"Себастьянчик, голубчик мой!" - раздался серебристый голос его матушки. Графиня фон Штайн стояла на террасе их розового замка, её атласное платье переливалось всеми оттенками утренней зари. В руках она держала только что испеченный яблочный штрудель, от которого валил пар, словно облачко ангельского дыхания.

Маленький мальчик, смеясь, упал в мягкую траву, где его сразу же облепили пушистые кролики. Они тыкались в него своими носиками-пуговками, а самый смешной - белый с коричневым ушком - пытался стащить у него из кармана сахарный кусочек.

"Не надо драться, мои хорошие!" - звонко рассмеялся Себастьян, раздавая сладости. Его глазки сияли, как два весенних небушка, а на щеках играли очаровательные ямочки.

Вдруг он заметил в траве что-то странное. Это был... манекен! Старый, пыльный, с одной оторванной рукой.

"Ой!" - воскликнул малыш, но вместо страха почувствовал лишь безграничную жалость. Он бережно поднял игрушку и прижал к груди. "Не бойся, я тебя спасу!"

В этот момент из замка донесся аромат ванили, корицы и детской беззаботности. Жизнь была прекрасна, как первая строчка в книжке сказок.

* * *

Граф фон Штайн ожил ровно в полночь. Его тело, собранное из медузьей слизи и старых обид, дрожало на мраморном полу. Первое, что он увидел — это глаза Амели. Те самые глаза, в которые когда-то смотрела его покойная жена.

— Ты... — прошептал он, и его голос звучал как скрип несмазанных качелей. — Ты носишь мое кольцо.

Амели коснулась пальцами шеи. Трамвайный билет, который она все это время носила на цепочке, вдруг распрямился и засверкал. Это было обручальное кольцо. То самое, что потеряла ее мать в ночь, когда исчез граф.

Себастьян упал на колени. Его руки дрожали, когда он доставал из кармана тот самый детский манекен.

— Я думал, это просто игрушка... — голос его разбился. — Но это был ты. Все эти годы... ты был со мной.

Граф медленно поднялся. Его тело светилось, как лунная дорожка.

— Любовь, — сказал он, глядя на свою бывшую жену, на дочь, на сына (потому что Себастьян был ему не только сыном, но и братом — но разве кровь имеет значение, когда речь о душе?). — Любовь — это когда ты готов стать для кого-то медузой в дожде. Трамвайным билетом. Даже манекеном.

Амели заплакала. Ее слезы падали на пол и превращались в жемчужины.

— Я беременна, — сказала она. — От тебя. От него. От всех вас.

И это было правдой. Потому что ребенок, которого она носила под сердцем, был просто... новой главой. Главой, в которой нет ни графов, ни тайн — только утро, пахнущее яблочным штруделем, и чьи-то теплые руки, которые не надо никому доказывать.

Граф рассыпался в лунном свете. Мать Амели перестала быть матерью и стала просто женщиной, которая когда-то любила. А Себастьян...

Себастьян наконец понял, почему всю жизнь собирал осколки.

Они вышли на балкон. Дождь из медуз закончился. Внизу, на песке, кто-то нарисовал огромное сердце.

— Это мы? — спросила Амели.

— Нет, — ответил Себастьян. — Это просто любовь.

И они засмеялись. Потому что в конце концов, все истории — о ней. Даже самые абсурдные. Даже те, что начинаются с замороженного осьминога.

Конец.

(Теперь можно плакать. Потому что это было не про графов и медуз. Это было про нас. Всех нас.)