Любовь во время карантина

Любовь во время карантина
Глава 1

Нико с трудом открыл глаза. На лице была кислородная маска. Он дышал ровно — сил волноваться уже не осталось.

В душе недавно пронёсся торнадо, оставив после себя полный беспорядок, но разбирать его Нико не спешил. Слишком многое обнажилось.

Главное — он больше не понимал, за что в этой жизни можно зацепиться, чтобы жить. И в то же время его сковывал животный страх от близости смерти.

Он вдруг вспомнил, что когда-то читал о стадиях переживания столкновения с ужасной реальностью: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

«Интересно… какая глупость. Что именно я должен отрицать?» — подумал Нико.

Я лежу в больнице. Это факт. Отрицай его или нет — он не исчезнет.
Почему именно я? В чём я виноват? Какая нелепость. Какая вообще связь между виной и вирусом, которому просто «повезло» найти меня?

И важно ли теперь, грешник я или праведник, если в этой палате лежат и те, и другие, а вирусу ровным счётом плевать — и на праведность, и на грехи?

Мысль об отрицании показалась ему пустой. Но страх никуда не исчез. Он снова накрыл его, когда рядом появился «астронавт» — в громоздком костюме биологической защиты.

Глухой, но удивительно мягкий голос произнёс:

— Ну что ж, на сегодня хватит.

С него сняли маску.

«Астронавт» оказался девушкой. Точные черты её лица Нико различить не мог — скафандр скрывал всё, оставляя лишь глаза.

Слабость навалилась мгновенно. Он начал проваливаться в сон.

А вокруг свирепствовал ковид, и казалось, что только он решает — кому жить, а кому умирать.

В обед пришёл другой «астронавт» и повёз его на осмотр. Корпуса соединялись подземным тоннелем с тусклым светом и голыми стенами с облезлой краской.

Его катили по бесконечному коридору, и тот всё больше напоминал путь в царство мёртвых.

Когда его привезли к приёмной, вдоль стены стояли кровати. Много кроватей.

Нико снова провалился — то ли в сон, то ли в забытьё.

Когда он пришёл в себя, их стало больше.

Он нехотя посмотрел налево — и… там лежал сине-серый, небритый мужчина лет шестидесяти. Слишком неподвижный. Слишком тихий.

Нико резко отвернулся. Уставился в потолок. Подождал.

Потом, пересилив себя, посмотрел направо.

И там — то же самое.

Его охватил страх такой силы, что стало трудно дышать.

Ему захотелось вскочить и бежать. Бежать изо всех сил, куда угодно — лишь бы отсюда, лишь бы не видеть этого.

Он попытался подняться.

Не смог.

Сил не было. Совсем.

И от отчаяния он почти заплакал.

Но вслед за страхом пришло другое чувство — резкое, упрямое, почти звериное желание жить. Выжить любой ценой.

И в этот момент все сомнения стали врагами.

Нико снова потерялся в забытье и пришёл в себя уже в обычной палате. Сюда, казалось, привозили только с одной целью — умирать.

Людей привозили, и в тот же день или на следующий их увозили. И привозили новых.

Поток не прекращался.

Нико всё чаще приходил в себя. Меньше спал. Смотрел на людей, иногда даже обменивался с ними словами.

Страх не исчез, но потерял свою власть.

Жизнь как будто заметила его, кивнула издалека — но возвращаться не спешила.

На второй день к нему снова зашла «астронавт».

— Вы выглядите лучше, — сказала она, чуть удивлённо. — Намного лучше.

И принесла еду.

Нико заставил себя поесть. В первый раз.

И сразу понял — всё изменилось.

Вкус исчез. Всё пахло жжёной резиной. Кофе — особенно. А мясо отдавалось гнилью.

— Не знаю… всё стало странным, — тихо сказал он. — Я чувствую только солёное и сладкое.

Она кивнула.

— Так бывает. Это хороший признак. Обычно так происходит с теми, кто идёт на поправку. А что вам хочется?

Он задумался.

— Рыбу… и фрукты.

Он и сам понимал, что этого здесь почти нет.

Она задержала на нём взгляд дольше, чем нужно.

И вдруг почувствовала странное — тихое, неожиданное чувство близости. Будто между ними уже есть что-то общее.

Она удивилась. Но это было приятно.

— Если так пойдёт дальше, через пару дней вас переведут, — сказала она и вдруг почувствовала, что сказала это слишком сухо.

Вечером она вернулась. С рыбой. С фруктами. Даже с соком.

В тот же день в палату привезли молодого парня и старика.

Парень был совсем плох. Но, кажется, не до конца понимал, что происходит. Он всё время говорил про незаконченные задания по математике, про университет, про то, что не успевает.

Слово «умирать» в его речи не звучало.

Старик задыхался от кашля и в редкие минуты тишины проклинал жизнь.

На следующий день их увезли…

Она снова пришла.

На этот раз — с рыбными котлетами, фруктами, даже с нарезанным ананасом.

Осмотрела его внимательно.

— Кажется, вам пора в другую палату.

Нико посмотрел на неё. Внимательно. С каким-то искренним переживанием.

— Вы сегодня спали?

— Немного, — улыбнулась она.

— Спасибо, — сказал он и взял её за руку. — Спасибо.

— Это моя работа, — ответила она автоматически.

— Вы часто последнее… прекрасное, что видят здесь люди.

Он сказал это серьёзно. Без пафоса.

Она ничего не ответила.

Но, выходя, подумала:

«Нет… в нём что-то есть».
Ещё час в палате никого не было.

Потом привезли грузного мужчину. Как оказалось, полицейского. Он был первым, кто заговорил.

— Здравствуй, приятель, — сказал он, тяжело устраиваясь на кровати. — Кажется, мы попали в неприятную историю.

И улыбнулся.

— Здравствуйте, — ответил Нико. — История действительно неприятная.

— Странно, — продолжил полицейский, глядя в потолок, — я вроде неплохо себя чувствую. А врачи говорят обратное. Если уж мне суждено умереть… я бы хотел дома. С семьёй. Не в этих стенах.

Он говорил спокойно, но в голосе сквозила усталость.

— У меня никого нет. Мне всё равно, — тихо ответил Нико.

Полицейский повернул к нему голову.

— Сколько тебе лет? Прости за «тыканье». Впрочем… какая разница.

— Тридцать пять. И правда — какая разница.

— Я всегда думал, что занимаюсь чем-то важным, — сказал он. — Мне пятьдесят пять. Степан. Можно без отчества. Там, куда мы идём, отчество, наверное, не понадобится.

Он усмехнулся.

— Нико.

— Давно здесь?

— Кажется, уже четвёртый день.

— А меня вчера забрали. И, похоже, перед моргом решили завезти сюда, — сказал Степан. — Если бы моя смерть могла принести какую-то пользу… я бы принял это.

Нико посмотрел на него.

— А какую пользу приносит моя жизнь? Я так и не понял до сих пор.

Степан ничего не ответил.

— У вас большая семья? — спросил Нико.

— Две жены, трое детей, любовница и собака, — спокойно сказал он.

Нико невольно улыбнулся.

— И как вы собираетесь умирать дома? Со всеми сразу или по очереди?

Степан на секунду задумался, потом тихо рассмеялся.

— Пожалуй… лучше помереть здесь.

Они замолчали.

Через некоторое время Степан достал телефон и кому-то позвонил.

— Привет. Жив. Но, видимо, недолго. Позвони Семёну Антоновичу. Пусть вытащит меня отсюда. Мне нужно умереть дома. Генералу не откажут.

Он убрал телефон и снова уставился в потолок.

— Странная штука жизнь…

Нико молчал.

— Мы не ценим здоровье, пока не теряем его.
Не ценим родителей, пока они живы.
Не ценим сам факт, что у нас есть дом, тепло, еда, работа… что есть вообще жизнь.

Он говорил медленно, будто вспоминал.

— Всё, что достаётся нам бесплатно, кажется незначительным. Само собой разумеющимся.
Но стоит это потерять — и мы начинаем цепляться за каждую мелочь. Даже за воспоминания.

Он сделал паузу.

— Когда умирает близкий человек, когда здоровье уходит, когда ты остаёшься без дома, без тепла, без еды…
вдруг хочется вернуть всё, что ещё вчера раздражало: ворчание жены, крики детей, глупые выходки любовницы, коллег, которые только и ждут твоей ошибки…
всё что называется жизнью.

Он тихо выдохнул.

— Лучше умирать дома.

Нико долго смотрел на него.

— Вы меня удивили… Я думал, полицейские — это… как бы сказать… простые люди.

Степан усмехнулся.

— Примитивные? Возможно. Отчасти вы правы.
Но я всегда хотел быть писателем… или путешественником.

Он посмотрел на свои руки.

— А стал… бегемотом в форме.

Нико слабо улыбнулся.

— Простите… я отключаюсь.

Он закрыл глаза. Этот разговор отнял у него последние силы.

Вечером Степана увезли.

Он был ещё жив. И, странно, выглядел даже чуть спокойнее.

«Ещё одна победа в череде его побед», — подумал Нико.

глава 2

С утра пришли сразу два «астронавта»: один покатил кровать, девушка шла рядом.

Нико перевезли в двухместную палату. Там уже сидела на кровати женщина лет пятидесяти — белая, пухленькая и светловолосая.

«Булочка», — подумал Нико и слабо улыбнулся.

— К сожалению, мест вообще нет, — сказала астронавт. — Палаты сделали смешанными. Другие люди вообще лежат в коридорах. Вообще-то это одноместная палата, но сейчас не приходится выбирать… Так что прошу не жаловаться и не кричать.

Почему-то она говорила это, глядя именно на «булочку».

— Да… я и не собиралась, — тихо, почти по-детски, смущённо ответила женщина.
астронавты быстро удалились.

— Нико.

— Алла Викторовна, — с достоинством представилась она.

Нико снова улыбнулся, но промолчал.

Не выдержав и трех минут, Алла Викторовна спросила:

— Вы давно здесь?

— Точно не знаю… кажется, неделю, — ответил Нико.

— А вы знаете, здесь так чудесно кормят! — поспешно сказала она.

— Я заметил, — спокойно ответил Нико.

— Ой… я всегда что-нибудь скажу… вы не обращайте внимания, — смутилась она, сама поняв неловкость своих слов.

— Да что вы. Мне даже приятно говорить с живым человеком, — сказал Нико. — Последнюю неделю я, кажется, общался только с покойниками.

— Что вы говорите! — всплеснула руками Алла Викторовна. — Это большой грех! Нельзя общаться с покойниками, никак нельзя! Бог накажет за это. Видите, все вокруг болеют и умирают — а почему? По грехам нашим!

Нико посмотрел на неё внимательно.

— Вы уверены, Алла Викторовна?

— А то! Все болезни — по грехам и даны в назидание! — горячо ответила она.

— И в чём же вы согрешили? — спокойно спросил Нико.

Она сразу осеклась.

— Об этом я уже исповедалась… и вам знать мои грехи не нужно. Видите — я уже выздоравливаю. Кстати, здесь в больнице есть батюшка. Такой хороший батюшка, отец Александр… прямо Николай Чудотворец, будто с иконы сошёл. Вы не хотите исповедоваться?

— Нет, спасибо, — ответил Нико.

Ему было странно приятно слушать её лепет — от неё веяло какой-то простой, тёплой добротой.

— Ой, какая беда, какая беда… — закачала головой Алла Викторовна. — Взрослый человек, а ничегошеньки не понимает. Надо вам, Нико, исповедоваться, собороваться, причаститься — и бегом отсюда на своих двоих, здоровенький-то и побежите, благодаря Бога!

— Может быть… когда-то созрею, — ответил Нико.

— Вот это уже хорошо! — оживилась она. — А пока начинайте молиться. Утреннее правило, вечернее… вот вам молитвослов. У меня их два.

Она аккуратно подошла и положила на тумбочку зелёную книжицу.

— У меня нет сил, — сказал Нико и улыбнулся, неожиданно широко, почти по-детски.

Ему нравилась эта женщина.

— Ничего страшного. Значит, вместе будем молиться.

Она чуть наклонилась к нему и тихо спросила:

— А вы правда с покойниками общались?

— Правда, — ответил Нико.

— Ой… грех-то какой… А не страшно было?

— Нет. Даже интересно.

— Грех… большой грех… — прошептала она.

В этот момент она заметила, что Нико устал и уснул.

Алла Викторовна тихо подошла, укрыла его, посмотрела внимательно и перекрестила.

Нико проспал до двух часов дня

В час привезли обед.

— Обед! — громко крикнул медбрат, развозя еду.

Алла Викторовна тут же поднялась.

— Что вы орёте? Можно ведь спокойно сказать! Тут не глухие — тут больные спят!

— А что у нас сегодня? — не дожидаясь ответа, спросила она.

— Борщ, пюре с котлетами и кисель, — ответил медбрат.

— Так кладите… кладите Нико побольше. Видите, какой худой!

— Порция есть порция. Останется — принесу добавку.

— Останется, останется… всегда остаётся, — не отступала она.

Медбрат вздохнул и добавил ей пюре.

— Так что мужику пюрешка? Ты давай котлетку добавь, — не унималась Алла Викторовна.

— Да говорю же — останется, принесу! — начал раздражаться медбрат.

— Нет, давайте так: не хватит — я верну, честное слово! Видите, он спит. Он ещё полчаса проспит, к еде не притронется. Я верну, если что!

Медбрат устало махнул рукой:

— Да держи ты… только отвяжись.

И положил вторую котлету.

— Благослови тебя Господи, — с чувством сказала Алла Викторовна.

Она аккуратно поставила еду Нико на тумбочку, перекрестила тарелку и, довольная, вернулась на свою кровать и начала есть.

Через час Нико проснулся.

— О! — воскликнула «булочка». — С добрым утром!
И тут же, спохватившись, что опять сказала что-то нелепое, добавила:
— Хотя… тут больные то и дело засыпают и просыпаются — уже и не знаешь, что желать…

Она быстро поднялась.

— Нико, вы кушайте, кушайте! Такой изумительно вкусный борщ… а котлетки-то какие! Из чистого мяса! Я вам две выторговала — а то вы совсем исхудали, — сказала она с гордостью.

— Я не могу есть, — смущённо ответил Нико.

— Батюшки… да как же так? — искренне удивилась она.

Похоже, ковид её не коснулся — вкус и запахи она не потеряла.

— Не могу… меня тошнит от запаха еды, — тихо сказал Нико.

— Бедненький… — запричитала она. — Что же делать… что же делать-то?..

— Я могу есть только рыбу… сладкое… и фрукты, — виновато добавил он.

— Ой, Господи… как же быть?.. Рыбка-то у нас только по четвергам… а фруктов, кроме яблок, и не давали ни разу…
Она всплеснула руками.
— Ой, беда-то какая… высохнешь ведь, голубчик мой, высохнешь… Надо отца Александра позвать!

Она на секунду задумалась, потом решительно сказала:

— А пока молиться надо. Ты слушай, милый, и повторяй за мной…

Она встала прямо у кровати и почти нараспев начала:

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Голос у неё был мягкий, чуть дрожащий.

— …и хлеб наш насущный дай нам днесь…

Эти слова она произнесла особенно отчётливо, с каким-то особым нажимом — будто просила не вообще, а прямо сейчас, здесь и для него.

Закончив, она тяжело села на свою кровать и замолчала.

«Неужели ещё есть такие люди… люди из прошлого?» — подумал Нико.

И вдруг почувствовал странное, сильное тепло.

Будто к нему подошёл кто-то родной, давно ушедший — прабабка или даже пра-прабабка — и просто накрыла его своей заботой, любовью, своей тихой, бесконечной добротой.

«Хотя моя прабабка говорила по-грузински…» — отметил он про себя и почти рассмеялся.

От этого ощущение в сердце стало только сильнее.

«Наверное… они все такие были», — подумал Нико улыбаясь своим мыслям.

В этот момент в палату вошла медсестра.

Молодая женщина, блондинка, с усталым лицом — но в её движениях была точность и собранность человека, который точно знает, что делает.

Нико сразу узнал её.

Это была она.

«Астронавт».

— Нико, я принесла вам поесть, — сказала она и поставила на тумбочку, на которой уже почти не осталось места, отварную рыбу, мороженое и ананасовый сок.

Она повернулась к Алле Викторовне:

— Алла Викторовна, Вы не могли бы это забрать себе?

— Мне? — смутилась «булочка». — Я уже ела… Надо вернуть медбрату, — добавила она решительно.

— Алла Викторовна, возврат еды на кухню от больных строго запрещён, — спокойно сказала медсестра. — Возьмите себе, если хотите. Иначе её выбросят.

— Да как же так… как же так… две котлетки — и выбросят… — бормотала «булочка», забирая тарелку. — Грех-то какой вышел… ой, Господи, прости меня, дуру…

Она всё говорила и говорила, но вдруг посмотрела на рыбу, мороженое и сок на тумбочке Нико — и просияла.

— Господи милосердный… благодарю тебя… благодарю…

Но в этот момент она заметила быстрый, почти незаметный взгляд, которым обменялись Нико и медсестра.

Она сразу поднялась.

— Эта палата вообще-то на одного пациента… воздуха тут мало… пойду-ка я подышу - резко и строго сказала булочка.

Она накинула свою огромную куртку, больше похожую на пальто, и поспешно вышла.

— Настя, — сказал Нико, — вы мой ангел.

Это прозвучало не как комплимент.

Настя улыбнулась.

— Всего несколько часов с Аллой Викторовной — и вы так изменились.

— Мне кажется, она где-то припрятала машину времени, — ответил Нико.

— Возможно, — кивнула Настя.

Он немного помолчал, собираясь с силами.

— Если бы мы уговорили Аллу Викторовну дать нам попробовать её машину… вы бы что сделали?

Настя задумалась.

— Не знаю… правда не знаю.

— А вы? — спросила она.

Нико замялся.

— Я бы… я бы постарался отыскать вас, Настя.

Он впервые покраснел.

Настя усмехнулась:

— Не очень рационально. Я бы, наверное, выиграла миллион.

Нико сразу погрустнел. Болезнь делала его эмоции слишком явными — их можно было читать, как открытую книгу.

Настя это заметила.

И чуть мягче добавила:

— Хотя… вас я всё равно встретила бы здесь. А миллион не помешал точно.

Нико испытывал неловкость от своего положения — особенно в те моменты, когда у него брали анализы.

Слабость тела обнажала его до конца — не только физически, но и внутренне.
Все привычные защиты исчезли.

Но именно сейчас ему казалось, что он наконец нащупывает ответ на вопрос, который мучил его с детства:

ради чего жить?

Он не мог сформулировать его словами.
Но, глядя на Настю, чувствовал — ответ где-то рядом.

Почти осязаем.

Настя, в свою очередь, поймала себя на неожиданной мысли.

Обычно мужчины в её жизни корчили из себя сильных, уверенных, умных, маскулинных.
Но за этим почти всегда скрывалось одно и то же:

желание собственного комфорта.

Комфорта, который должна была создать она.

Они умело лгали — либо чтобы затащить в постель, либо чтобы сделать её частью своего удобного мира.

Но этот…

Этот был другим.

В нём не было ни напора, ни игры, ни расчёта.
Он не пытался казаться.

Он просто был.

Она ещё не понимала, почему это так чувствуется,
но её редкая женская интуиция почти никогда её не подводила.

— Ну, мне пора, — сказала она и уже собиралась выйти.

— Подожди, — остановил её Нико.

Он на секунду замолчал, собираясь с силами.

— Это, наверное, прозвучит нелепо… Хотя всё, что со мной сейчас происходит, — какой-то сюрреализм. Я даже не знаю, буду ли жив завтра.
Поэтому хочу, чтобы ты знала… Можно на «ты»?

Настя чуть напряглась.

— Можно. Но только наедине. Порядок есть порядок. Мне тут лишние слухи не нужны, — ответила она строго.

— Я правда не знаю, доживу ли до завтра, — продолжил Нико. — И не могу позволить себе умереть, не сказав этого.
Как бы безумно это ни звучало… но безумное время требует безумных решений.

Он посмотрел на неё прямо.

— Я хочу сказать… что готов умереть, если ты будешь рядом.
Но ещё больше — хочу жить. Любя тебя.

Настя резко перебила:

— Так. На сегодня хватит.

Но краска, разлившаяся по её лицу, говорила совсем о другом.

— Вы не умрёте. Все анализы говорят об обратном. Успокойтесь, — добавила она уже заметно взволнованно.

— Хорошо, — тихо ответил Нико.

Настя быстро вышла.

Она понимала: он не шутил.

На улице она прошлась по аллее больницы, глубоко вдыхая воздух.

— Бред какой-то… — сказала она вслух.

И тут увидела Аллу Викторовну с сигаретой.

Та, заметив её, мгновенно, как школьница, бросила сигарету на землю и затушила ногой.

— Грешна, Настенька… грешна… не ругайте…

— Алла Викторовна, вы что делаете?! — вспыхнула Настя. — Вы только переболели ковидом! Тут люди как мухи умирают — а вы курите?!

— Настенька, голубушка… чёрт попутал… каюсь, ей-богу… только не кричите, прошу вас…

Она вдруг сжалась, закрыла глаза — будто ожидая наказания.

Настя растерялась.

— Алла Викторовна… вы взрослый человек… как вы можете… — уже тихо сказала она.

Та ничего не ответила и почти бегом ушла обратно в палату.

Настя осталась одна.

— Что ни день, то всё сюрприз… — пробормотала она и тоже вернулась.

Утром пришёл отец Александр.

Он говорил тихо, почти шёпотом, так что Нико почти не разбирал слов,
но по тону было ясно: он отчитывает Аллу Викторовну за курение.

Та только охала и ахала.

Потом батюшка выпрямился и повернулся к Нико:

— Желаете исповедаться?

— Мне сказали, я пока не умираю, — ответил Нико.

— Дай-то Бог, — спокойно сказал отец Александр. — Но часа того никто не ведает, кроме Бога.
Смотрите, не опоздайте, молодой человек.

Он внимательно посмотрел на него.

— Я гляжу на вас — и вижу: самых важных вопросов в своей жизни вы ещё не решили.
Поторопитесь.

Он чуть кивнул:

— И дай вам Бог здоровья.

И вышел.

На следующий день Нико уже вставал.
К своему удивлению, он мог ходить.

В обед раздался привычный громкий окрик медбрата:

— Обед!

Алла Викторовна подошла к нему — на этот раз тихая, почти грустная.

— Щи, салат, жареный окорочок, компот, — пробасил он.

— Мне только щи и салат, — сказала она.

Медбрат удивлённо посмотрел на неё:

— Болезнь вернулась, Алла Викторовна?

— Нет! — резко ответила она. — Не хочу — и всё. Что, нельзя не хотеть?

— Можно… — обиженно пробормотал он.

Она тут же смягчилась:

— Простите меня… я вчера ту котлету съела… и сегодня не могу есть курицу…

Сказала это так наивно, по-детски, что медбрат невольно рассмеялся:

— Вот дурёха…

И уехал с тележкой.

Минут через двадцать он вернулся.

— Алла Викторовна… тут осталось пару окорочков… всё равно выбросим. Грех ведь. Возьмите.

Она сидела неподвижно и молчала.

Тогда к ним подошёл Нико:

— Дайте мне, — сказал он и подмигнул медбрату.

Тот понимающе кивнул и отдал тарелку.

Нико сел рядом с Аллой Викторовной.

— Алла Викторовна, вы знаете, как мы вас между собой называем?

Она посмотрела на него с подозрением:

— Старая корга?

— А вот и не угадали. «Булочка».

Она нахмурилась:

— Толстая, значит?

— Нет. Чистая. Белая. Добрая.
От вас… теплом веет. Заботой.

Алла Викторовна растерялась.

— Знаете, я сегодня был у отца Александра…

— Ой, Господи! — оживилась она. — Радость-то какая!
Вы исповедались?

— Нет. Но мы поговорили.

— Жаль… но это тоже большое дело, Нико. Большое!

— Знаете, что он мне сказал?

— Что?

— Не можешь пока молиться и ходить в храм — научись любить, чтобы жить.
А потом, возможно, поймёшь и про храм.
Начни с простого — делай добрые дела.

Алла Викторовна удивлённо посмотрела на него:

— Да?…

Нико протянул ей тарелку.

— Так вот… моё первое доброе дело — это даже не дело, а долг.
Я принёс вам поесть. Как вы заботились обо мне — так теперь я хочу позаботиться о вас.

Она дрогнула.

— Ну, Нико… Нико…

Он осторожно обнял её.

Она заплакала.

— Я всё съем… всё съем… конечно, съем… — бормотала она сквозь слёзы.

Нико смотрел на неё и вдруг вспомнил слово — чужое, старое, почти забытое.

Юродивая.

Глава 3

В первый же выходной они встретились в кафе.

Им нужно было сказать так много, что они не знали, с чего начать.
Поэтому начали с пустяков — и вдруг разговор сам собой стал лёгким, живым, почти весёлым.

На столе стоял огромный букет.
Цветы были настолько крупные, что казалось — они сидят не в кафе, а в каком-то странном, почти сказочном саду.

Нико внезапно смутился.

Настя же, выпив немного вина, впервые за долгое время расслабилась.
С тех пор как начался весь этот ковидный кошмар, она почти не отдыхала.

Сейчас она была чуть пьяна, спокойна и — неожиданно для самой себя — счастлива.

— Я не знаю, с чего начать, Настя… — сказал Нико. — Мне неловко.

Он на секунду замолчал.

— Ты долгое время тратила на меня свои деньги… все эти… деликатесы, по несколько раз в день…
Я понимаю, что никогда не смогу вернуть тебе долг — ни за это, ни за то, что ты была рядом, ни за твои дежурства, ни за бессонные ночи…
Но хотя бы за еду… можно я компенсирую?

Он смутился ещё сильнее.

— Прости, если это звучит глупо.

Настя посмотрела на него спокойно.

И, к его удивлению, почти никак не отреагировала.

— Это не было ни сложно, ни обременительно, — сказала она.

Она сделала глоток вина и чуть откинулась на спинку стула.

— Ты знаешь, на сколько пациентов была рассчитана наша больница?

— Нет, — ответил Нико.

— На семь тысяч человек. Её специально перестроили под ковид.

Она говорила спокойно, почти без эмоций.

— Каждый день родственники присылали еду курьерами. И каждый день… умирали сотни.

Она на секунду замолчала.

— Я просто приносила лучшее тебе.

Она посмотрела ему в глаза.

— А за дежурства мне дополнительно платили. Я жила прямо на территории больницы.
Так что… видишь — ничего обременительного

Нико сидел неподвижно.

Долго.

глава 4
(глава , которой не должно быть, но она есть )

Слишком долго.

Словно в нём что-то умерло.
Или точнее — что-то в нём только что убили.

Он смотрел на Настю, но уже как будто не видел её.

Настя спокойно достала сигарету, закурила, откинулась на спинку стула.

— Ну что, съел? — сказала она и рассмеялась.

Пауза.

— Компенсируешь… ещё как компенсируешь, любимый.

Она сказала это легко. Почти игриво.

Это было похоже одновременно на падение в ледяную реку
и на удар горячим паром в лицо.

В один и тот же момент.

Нико медленно вдохнул.

И вдруг понял:

скучно не будет.