Любовь Зла

Но вы, как и большинство, слушаете голоса всех нехитрых истин сквозь толстое стекло жизни; они кричат, но вы не услышите. Я делаю то, что существует, как старинное представление о прекрасном-несбыточном, и что, по существу, так же сбыточно и возможно, как загородная прогулка. Скоро вы увидите девушку, которая не может, не должна иначе выйти замуж, как только таким способом, какой развиваю я на ваших глазах.

Александр Грин

Меня зовут Костя, и я работаю в юридической консультации. Она так и называется — «Юридическая консультация». Мы с моим шефом Сашей занимаемся делами особенного рода — такими делами, в которых затрагиваются правовые интересы богов, духов и прочих сверхъестественных сущностей.

Демонов мы тоже консультируем, если что. Но в этом случае юридическая ситуация должна быть для нас абсолютно прозрачной, наценка же на услуги может составить процентов триста, а то и выше. Тут как Саша скажет. По деньгам у нас главный — он.

Мои рабочие задачи совершенно другие. Пока Саша осваивает мандолину, клеит модельки или читает какие-то древние фолианты самого сомнительного вида, я бегаю по лесам и полям, уточняя, выясняя и даже вытряхивая разные необходимые факты. В этих делах я просто бог. И нет, это не фигура речи; в первый же день моей работы на Сашу он распорядился, чтобы его помощница тётя Таня поставила мне алтарь и принесла подношения как божеству. Это избавило всех нас от множества дурацких вопросов, на каком основании простой смертный, то есть я, вмешивается в дела высших сущностей, то есть любого нашего клиента. Бог, он и есть бог. С юридическим фактом не поспоришь.

Хоть из всех сверхъестественных способностей мне и досталось только умение презрительно фыркать через губу в ответ на традиционное российское приветствие «А ты кто такой?», но в своём деле я, пожалуй, неплох. При моей активной помощи Саша распутал уже добрый десяток всяких божественных дел, и это всего за четыре месяца работы. Я, конечно, по сравнению с ним стажёр, а он матёрый волкодав, и всё же мы с ним кое-что успели вместе. Мы убили дракона, изгнали с молочной фермы быкодемона, отразили вторжение на Землю дурно воспитанных подростков-инопланетян, ну, и ещё кое-что по мелочи.

Некоторые вещи меня в Саше поражают, а некоторые даже расстраивают. Так, Саша почти не интересуется женщинами. Не подумайте ничего плохого; он не высокомерен и не болен, просто его не особенно интересуют ровесницы. Вот к нашей делопроизводительнице, красавице тёте Тане, он, по-моему, немного неравнодушен, но от романтических отношений с ней его удерживают какие-то таинственные, неясные мне барьеры.

Сашина семья — это отдельная история. Саша живёт с родителями в обшарпанном доме на Нарымской, напротив цирка. Этот дом имеет славную литературную историю — в нём, если верить книгам, некоторое время жила женщина-следователь Женя Грошева, героиня детективных повестей нашего земляка Михаила Михеева. У Саши есть старший брат Иван, который работает врачом, и умная старомодная мама Елизавета свет Петровна, которая замечательно ведёт домашнее хозяйство. Про Сашиного отца я долгое время не знал ничего, кроме того, что он работает инженером, но совсем недавно Саша признался между делом, что инженер этот сконструировал всё наше мироздание. Так что все претензии на скверное или неправильное устройство вселенной в течение гарантийного срока можно направлять ему лично. И, что характерно, часто направляют. Поэтому Сашин отец всё время пропадает где-то на работе, почти не появляясь в поле зрения родной семьи.

Разумеется, человек, изначально выросший в таких семейных условиях, просто обязан быть большим оригиналом. Найди себе Саша какое-нибудь понятное хобби, вроде выращивания полушницы или разведения меченосцев, он выглядел бы как классический герой старинных детективов: знай себе сиди в кресле, третируй ломающих комедию свидетелей да разгадывай разные ребусы и головоломки. Но Саша, похоже, не способен полюбить какое-то определённое занятие в той же мере, в какой он бессилен полюбить какую-то определённую женщину. Его любовь плотна и объективна, но несколько бесформенна, как летнее облако разновидности циррокумулюс. Одно время я думал, что Саша любит деньги, но потом узнал, что он отдаёт солидную часть наших гонораров на поддержку больницы, в которой трудится его старший брат. Деньги Саша очень уважает, но никакой любви к ним тоже не испытывает. Вообще, понять его чувства бывает довольно сложно.

То ли дело я! Я люблю свою невесту Марину, красивую и добрую сахалярку, родную внучку великой сибирской реки Лены. Ещё я люблю программирование, только обязательно процедурное, а не функциональное, люблю читать военные мемуары и вообще книги по истории. Люблю вкусно поесть и попить, а Марина привила мне отдельную нежную любовь к солёному монгольскому чаю с маслом и молоком — напитку, идеально защищающему зимой мою божественную сущность от превращения в свежемороженую тушу. Наверное, я ещё люблю моих родителей, но тут в последние недели вышла на этот счёт довольно скверная история, и сейчас эта часть моей жизни вызывает у меня самые жгучие вопросы.

Пожалуй, я довольно наболтал и насплетничал про себя и про своего начальника, но прошу поверить, что всё это имеет отношение к той истории, которую я сейчас собираюсь рассказать. А началась эта история в погожий и свежий майский день, когда в офис нашей юридической консультации на Красном проспекте пришла некая молодая особа.

Этой женщине, или девушке, было, пожалуй, лет двадцать пять. Умное лицо, чуть рыхловатая белая кожа с веснушками, рыже-русые волосы и красивые, но, на мой вкус, избыточно полные ноги — все эти элементы облика не то чтобы бросались в глаза, но о чём-то неясно говорили гормонам, тем более что за окном стоял май месяц. Посетительница поздоровалась и сразу же села в кресло для гостей, от которого ещё пахло хлоркой после недавней дезинфекции.

— Здравствуйте,— вежливо сказал Саша, надевая свои коричневые дымчатые очки. Было видно, что прелести нашей гостьи произвели на него самое благоприятное впечатление.

Молодая женщина представилась и принялась излагать свою историю. Её звали Ида Израэлевна К…н, она работала в одном из подразделений института ядерной физики, а теперь, в силу окружающих политических событий, собиралась покинуть страну вместе со своим мужем, программистом Александром К…ном. Счастливую пару ждала безоблачная Калифорния, предложение работы в Кремниевой долине и стажировки в университете Беркли, чем Ида Израэлевна очень гордилась.

Саша традиционно пожелал нашей посетительнице счастливого пути и побольше детишек, на что та только фыркнула.

— Как вы сами понимаете, наш брак фиктивный. Мы с вашим тёзкой Александром даже не близки. Мне просто нужно выбраться отсюда. Но вот в чём проблема,— она перешла сразу к сути дела,— я хочу вывезти отсюда один артефакт. Результат случайного физического эксперимента, так сказать. Это совершенно законно, не волнуйтесь. Запрета на вывоз таких вещей за границу не существует, я проверяла. В Беркли готовы принять эту штуковину на исследование, а для меня это память о моём отце, Израэле Гольденберге. С экономической точки зрения эта вещь сейчас тоже абсолютно бесполезна. Но здесь вдруг возникли вопросы, так сказать, особенного рода…

Если бы мои уши могли двигаться, они в этот момент повернулись бы вперёд на сто восемьдесят градусов.

— Дело в том,— сказала Ида Израэлевна,— что этот объект, который я хочу вывезти… Словом, он всё время удирает домой, назад. И я никак не могу убедить его в том, что его дом — там, где я скажу. Быть может, потребуется постановление пританейского суда или ареопага об определении моей собственности на этот объект.

Саша снял очки с переносицы и медленно поморгал, глядя на Иду почти в упор. Ида слегка порозовела от такого взгляда и принялась машинально поправлять ворот блузки.

— Подождите,— сказал Саша. — Он что, этот объект, он разумный, что ли?

Ида Израэлевна мило улыбнулась моему начальнику большим полногубым ртом.

— Ох, нет. Как может объект быть разумным? Это же не человеческое существо. Правильнее сказать, что у него есть связи, привязки, которые он не может по каким-то причинам разорвать. Я думаю,— прибавила она,— что эти причины очень особенного свойства. Что-то вроде прав рабовладельца, хозяина, который раз за разом истребует свою собственность назад.

— Но позвольте,— вновь удивился Саша. — Рабовладение, опять-таки, предусматривает наличие у раба разума, а в равной степени и способности приносить владельцу пользу. Неразумная вещь не может быть рабом, а если этот ваш объект обладает сознанием, то…

— Сознание — это ещё не разум! — парировала наша гостья, так что её высокая полная грудь заколыхалась под блузкой от возмущения прямо у Саши перед носом. — Сознание есть и у волнистого попугайчика, но, я надеюсь, вы не сомневаетесь в правах его владельца его ввозить и вывозить куда угодно? Или перепродавать? И если вдруг, например, животное бежит от своего законного хозяина к предыдущему владельцу, то…

— Ага,— прервал Саша тираду Иды. — То есть, мы имеем дело с одушевлённым объектом, а не просто с предметом. Уже гораздо ближе к истине. И он от вас убегает и возвращается к предыдущему владельцу. Так?

Ида Израэлевна с досадой поморщилась.

— Нет. Владелец у него один — это я. Это моё наследство, оно досталось мне от отца. А объект возвращается к работнику, который за ним присматривал, пока я не нашла его и не начала собираться к отъезду. Так понятнее?

— Этот работник, он что-то вроде зоотехника в данном случае? Ухаживал за объектом? Кормил его? Чистил?

Посетительница резко мотнула головой в знак отрицания.

— Этот предмет не надо кормить. Не воспринимайте его как живое существо. Его связь с людьми абсолютно не имеет ничего общего с волей или влечением. Это не привязанность, а, скорее, привязка. Что-то вроде, например, квантовой запутанности, если вы знаете, что это такое. Только прошу вас,— прибавила она,— не рассказывайте мне, пожалуйста, что квантовая запутанность — это когда вы надеваете носок на правую ногу, а парный носок автоматически становится левым, где бы он при этом ни находился. Квантовая запутанность работает не совсем так. В известном смысле, даже совсем не так. Это — пошлость.

— Понимаю вас и разделяю ваше возмущение. — Саша тоже покачал головой, надевая очки на переносицу. — Но я по-прежнему не понимаю всех этих аналогий. Должно быть, мне будет легче понять, что вы имеете в виду, если вы прямо скажете, с каким объектом мы имеем дело. Почему, например, вы думаете, что юридический акт сможет решить вопрос о возвращении этого объекта к его предыдущему владельцу? Собака будет продолжать убегать из дома, где её бьют, в дом, где её хорошо кормили, даже если верховный суд постановит, что она при этом неправа с точки зрения закона. Портовая чайка тоже будет гадить где приспичило, презирая все приказы пароходства. А с чем же мы имеем дело здесь?

— Я же говорю,— объяснила Ида,— это результат опыта. Это флуктуация, или аномалия, случайно возникшая в результате одного физического эксперимента. Мой отец исследовал её ещё в те времена, когда в этой стране никто не обращал на фундаментальную науку ни малейшего внимания. Он официально забрал эту штуку к себе в лабораторию, официально оформил положенные акты. А теперь, когда он мёртв, у этого объекта больше нет владельцев. Это был его предмет, его зона интересов. Я хотела просто забрать его домой, и мне никто не помешал. А он раз за разом возвращается назад.

Саша положил руки на стол перед собой, вытянув ладони параллельно друг другу. Я хорошо знал своего шефа; это было жестом крайнего раздражения. Похоже, Ида сумела проломить его эмоциональный барьер. Она тоже, видимо, поняла это, повернувшись к Саше лицом в упор, так что мне виден был теперь только её стриженый затылок с выступившей под линией волос одинокой капелькой пота.

— Я ещё раз повторю свой вопрос,— тихо и очень отчётливо сказал Саша. — Что это за убегающий объект, о котором идёт речь?

— Это изображение,— ответила Ида Израэлевна. — Цветное пятно.

Саша облегчённо выдохнул и откинулся в кресле.

— Фу-ух, наконец-то,— проговорил он тоном Сизифа, в очередной раз отпустившего камень с вершины книзу и получившего наконец-то возможность хоть минутку передохнуть. — Появляется хоть какая-то определённость. А то я уже, честно говоря, всю голову сломал: что у вас там убегает, как убегает…

— Это потому, что вы не владеете аппаратом абстрактной логики,— вставила наша гостья.

Саша с интересом поднял на неё взгляд.

— Вы уверены?

— Конечно! — тоном, не терпящим возражений, заявила ему Ида. — У вас есть уже всё необходимое для выполнения вашей задачи. Есть правоотношение — я собственница. Есть объект и субъект этих отношений. Есть мои нарушенные права. Что вам ещё нужно было знать, чтобы устанавливать законность?!

Мой шеф медленно поднял кверху два пальца. Таким жестом он обычно выражает необходимость проявить особое внимание к его последующим словам, но тут мне почему-то показалось, что он жаждет просто взять посетительницу за её курносый носик и как следует поводить её красивую головку туда-сюда. Так, просто для разминки.

Вместо этого Саша сказал своим обычным, занудливо-размеренным тоном.

— Некоторые типы объектов имеют особый правовой статус, ограничивающий или переопределяющий владение ими в разных юридических аспектах.

— Не поняла,— ответила Ида.

— Вы не можете просто так владеть оружием. Вы не можете просто так владеть золотом, недрами, объектами авторского права, музейными редкостями и так далее. В нашей стране все эти вещи особо охраняются законом.

— Я же сразу сказала, что этот объект не подлежит никакой особой регистрации по закону! — возмущённо воскликнула Ида.

— Тогда почему вы отказывались его назвать?!

— Я не могу описать этот объект правильными словами.

— Почему?

— Потому что этот объект не совсем объект,— объяснила Ида. — Это именно что изображение. У него нет физического смысла. Он не имеет объёма, толщины, веса. Это сгусток цветовых пятен, и всё. И при этом это не абстракция, не что-то вроде картинки, которую можно распечатать на принтере или переслать. Это уникальный, чисто единичный объект. Объект, имеющий единственное физическое свойство — цвет, то есть способность поглощать свет во всех диапазонах, кроме узких и чистых линий спектрального отражения.

Я попытался себе представить, о чём таком говорит Ида, но не смог. Саша, как обычно, справился куда лучше.

— То есть, ваш объект — это просто цветное пятно на какой-то поверхности? — спросил он с живейшим интересом. Лицо его было частично скрыто коричневыми дымчатыми очками, но я готов был поклясться, что он буквально пожирал Иду глазами, дрожа от любопытства.

Ида Израэлевна кивнула.

— Можно сказать и так. Описание достаточно точное.

— И как оно выглядит, если точнее?

— Да никак особо не выглядит. Просто как пятно, с туманными краями, в центре разводы какие-то. Напоминает домик, как его рисуют дети, или иероглиф «хару» — «весна». Две расходящихся из общей точки дуги, вогнутых навстречу друг другу, поперёк них рябь чересполосицей, что-то такое, эдакое. Цвета тоже обычные, тусклые, голубой и оранжевый. Если видели пятна дихроичной вуали на старых чёрно-белых фото, то вот, цветом оно довольно похоже на вид.

— А на какой поверхности находится это цветовое пятно?

— Да на любой,— ответила Ида с готовностью. — Оно легко перемещается. Его можно переместить на бумагу, на предплечье, на стекло. Как бы перетекает краями. Для него не нужна даже ровная поверхность, оно легко ложится на смятую фольгу, например. Более того, для него не обязательна даже поверхность в бытовом смысле слова. Эквипотенциальные поверхности в любой среде тоже подойдут. Например, линии распределения напряжений в толстом слое стекла, и так далее. Всё, что угодно.

— Хм… — Саша опустил руку. — А куда оно тогда всё время возвращается, это пятно?

— На ладонь к одному человеку. К технику из отцовской лаборатории. Ну, как, в смысле, к технику,— поправилась Ида. — Он, конечно, доктор наук, и так далее. Но у него, знаете, нет научного потенциала, вот этой вот научной жилки у него нет. По отношению к отцу и его друзьям он всегда был простым исполнителем. Не более того.

— И он имеет какие-то права… гм… на этот объект?

— Нет! — решительно заявила наша посетительница. — Точно нет. Никаких прав он вообще не имеет. И я абсолютно не знаю, как это цветное пятно раз за разом оказывается у него. Я его и на фольгу заряженную, собственно, лепила, и на влажный желатин, и эпоксидной смолой фиксировать пыталась, и вообще. Нет, уползает, и всё тут! Вот я и пришла, здесь другого средства нет, кроме как зафиксировать тот факт, что этим объектом владею я и только я! Тогда я уже смогу привлечь официально научную общественность, чтобы мне помогли вывезти эту штуку туда, в Беркли!

Она вновь так разволновалась, что наклонилась вперёд через Сашин стол, и колышущийся от дыхания вырез её блузки буквально упёрся в нос моего начальника. Мне оставалось лишь сожалеть, что я не вижу выражения Сашиного лица в столь необычный момент.

— Ладно,— сказал Саша прямо в вырез. — Я всё понимаю. Хотелось бы ещё только узнать одну вещь. Происхождение этого объекта, этого пятна. Откуда оно взялось, собственно?

— Я же сказала,— не меняя положения, досадливо произнесла Ида Израэлевна. — Это случайный результат одного из опытов моего отца. Какая разница?

Саша откинулся в кресле, продолжая рефлекторно пялиться на содержимое блузки, колыхавшееся над его рабочим столом.

— Никак не понимаю,— произнёс он,— почему вы не хотите ответить на тот простой вопрос. Как будто это что-то очень секретное и таинственное. Как будто ваш отец там совершал преступления против человечества. Что вы хотите скрыть от нас, госпожа К…н?

Я прямо физически увидел, как в теле нашей гостьи начала разворачиваться пружина привычного возмущения, и как она чудовищным усилием вгоняет это возмущение на место, назад, чтобы не рассориться с Сашей. Вместо этого она отодвинулась от него и тоже опустилась в кресло, закинув ногу на ногу. Ноги у неё однозначно стоили того, чтобы уделить некоторое время их разглядыванию.

— Хорошо,— сказала Ида после некоторой внутренней борьбы. — Я скажу. Надеюсь, однако, на вашу скромность. Отец на рубеже тысячелетий по собственной инициативе изучал космические лучи. Финансирования не было, и они со своим помощником, с этим самым, который сейчас доктор наук и так далее, они сами строили приборы для фиксации частиц сверхвысокой энергии. Одна из таких частиц, видимо, вошла в соприкосновение с экспериментальным материалом, с металлической пластинкой, которую возбуждали жёстким облучением. На ней изначально и появилось пятно. А потом… ну, вот,— закончила она.

— И всё?

— Да. Всё.

— Мы будем скромными,— пообещал Саша. — Мы используем эту информацию только в том случае, когда она понадобится нам в юридических целях. Но я решительно не понимаю, что такого таинственного или опасного может быть в этой истории.

Ида Израэлевна к тому времени уже окончательно взяла себя в руки.

— Ну как вам сказать,— сказала она с неопределённой интонацией,— это же использование времени, служебного положения. На открытие, которое много лет было секретом нашей семьи, могли начать претендовать люди, которые не просто не имеют к нему никакого отношения, но и прямо мешали работе отца. Руководство его сектора, например. Или чиновники этого государства. Или ещё кто-нибудь, да мало ли. Проще уж просто говорить, что этот объект появился случайно. Его ведь нет ни в каких реестрах опасных предметов, или предметов, запрещённых к вывозу из страны, не так ли?

С каждой секундой наша клиентка говорила всё более уверенно, и с каждой секундой я всё сильнее убеждался, что она врёт, и врёт чудовищно.

— Скажите правду,— предложил ей Саша.

Ида попробовала было возмутиться.

— Что?! Да как вы…

— Правду,— повторил шеф.

Мы оба посмотрели на Иду Израэлевну с большой укоризной во взорах, и даже разборный пластмассовый физик Оппенгеймер, стоявший у нас на верней полке стеллажа, глядел на коллегу как-то растерянно и недоумевающе.

— Блин,— сказала она. — Дрек.

— Вы пришли в юридическую консультацию, которая занимается делами богов,— напомнил Саша. — Вы пришли сюда сознательно, чтобы установить свои имущественные права на объект невыясненного назначения, на расплывчатое пятно, которое украшает руку вашего сотрудника. Следовательно, вы считаете, что этот объект имеет сверхъестественную природу, и права, которые вы собираетесь на него предъявить, тоже выходят за рамки естественного права. Мы с коллегой,— Саша ткнул двумя пальцами в моём направлении,— разумеется, номинативисты, мы исходим из теории, что юридическое право порождено насилием, в том числе и над природой. Поэтому для нас нету специальных границ между естественным правом и сверхъестественным. А для вас — есть. Иначе вы нашли бы способ отклеить эту штуковину от руки, которую вы считаете недостойной её, и запихнуть её в свои багажные баулы. Но вам, очевидно, мешают в этом боги, или демоны, или духи, или ещё какое-нибудь сверхъестественное начало. И вы пришли сюда, в надежде, что мы это начало сумеем усмирить. И рассказали нам почти всё, кроме самого главного: что же, в сущности, вам мешает.

Ида сглотнула.

— Отец отпал от веры,— медленно, словно ворочая слова языком, проговорила она. — Он думал, что исследует не просто космические лучи. Он искал вселенские закономерности. Говорил, что хотел заглянуть в мастерскую самого Создателя. Верил, что во вселенной могут быть разумные объекты мегамира, например, звёзды и даже галактики, верил, что и сама вселенная может быть носителем разума. У него было много странностей. А когда у него появился этот объект, это пятно цвета, то он несколько раз сказал, что вселенная избрала его. Это было так смешно и так наивно! Папа — и вдруг избранный…

Она вдруг улыбнулась Саше странной улыбкой, горькой и чуть кривой, как плод померанца.

— Вот как,— сказал Саша, снова снимая очки.

Я хотел было высказаться в том смысле, что существуют более простые способы заглянуть в мастерскую Создателя. У Сашиного папы был роскошный тёплый гараж на три бокса, который я в прошлое воскресенье собственноручно помог промазать по углам суриком. В этом гараже стояло немало интересных вещей, например, нейтринный телескоп, лёгкая лодка с шарообразным парусом и аквариум с парой крошечных ихтиозавров, не говоря уже о стареньком джипе индийской фирмы «Махиндра», на котором Творец Мироздания изволил ездить по нашей грешной земле. Но, поразмыслив, я решил, что это неподходящий повод для зубоскальства. По сравнению со вселенной даже самый просторный гараж — это ещё не всё.

— Я думаю, что это были просто суеверия,— сказала Ида. — Суеверия, недостойные учёного. Но он держался за них, как за якорь, и даже оформил этот объект через ареопаг. Через Лаодикийский ареопаг,— прибавила она.

— Оформил как что? — поинтересовался Саша.

Ида Израэлевна тяжело вздохнула, вытянула в кресле свои длинные полные ноги.

— Как отношения родства,— сказала она. — Он удочерил этот объект. Понимаете?

— С этого надо было начинать,— ворчливо сказал Саша.

Ида посмотрела на него самым диким взглядом.

— Начинать с того, что какая-то флюктуация распределения света в пространстве считается по какому-то варварскому закону моим родственником, потому что мой отец сошёл с ума и по ночам разговаривал со звёздами? Прелестная мысль! Ну да, она, конечно же, должна была породить между нами определённость и полное доверие.

— Теперь мы, по крайней мере, знаем, на каком основании вы просите организовать вывоз этой сущности за рубеж,— ответил Саша, крутя свои дымчатые очки в руках. — Вы — сестра объекта, за которым высший судебный орган божественного правопорядка признал право на родство с людьми. И чем бы ни был этот объект, он произвёл на заседателей ареопага достаточное впечатление, чтобы они вынесли такое решение. Значит, мы должны будем защищать ваши родственные права от этого помощника вашего отца, который, как я понимаю, в родственных отношениях с объектом не находится.

Ида покраснела.

— Не совсем так. Дело в том, что этот помощник… этот Лебедев… Ну, он по этому постановлению тоже считается отцом. Вот ведь как неприлично, правда? Здесь, в России, это ведь запрещено и законом, и конституцией.

— Ах, вот оно что! — Саша тяжело вздохнул.

— Да! — чуть ли не выкрикнула Ида Израэлевна. — Но этот Лебедев, он вообще кто? Какое он имел право? Он отцу фотопластинки подавал! Кто он такой вообще? Послушайте,— прибавила она,— я хочу вообще отменить это дурацкое постановление. Какое они имели право его выносить? Какой он мне родственник, эта вот дурацкая клякса?! Просто артефакт, плевок из дальнего космоса. Изучать его — это интересно, да, это аномалия света, возможно, аномалия пространства. Но это ведь не существо, не сущность. Это просто цвет, цвет из иных миров! Отец, должно быть, сошёл с ума, его довели до безумия эти проклятые переливы цвета! Он и раньше-то был не совсем нормален, общался со звёздами, маму мою выгнал на улицу, а ведь мама — это самое главное, это святое! И вот какое-то там собрание нелепых древних богов берёт и вдруг укрепляет его в этом безумии! Выносит такое определение! Да они просто глумятся! — выкрикнула вдруг Ида. — Отмените это! Отмените это постановление, отмените этот ареопаг! Этой штуке, этой вещи место в Беркли, в лабораториях американского Департамента энергии, а не на руке у полупьяного русского техника!

Она так увлеклась, что снова перегнулась через Сашин стол, нависнув над ним всем своим обильным и сочным телом. Она даже залезла к нему на стол одной коленкой, открыв моим глазам интересное зрелище, пробуждавшее во мне аппетит известного рода.

— Как умер ваш отец? — неожиданно спросил Саша.

Ида явно не ждала этого вопроса. Она буквально сползла задним ходом с Сашиного стола, поправляя на ходу юбку.

— Он сгорел,— тихо и, как мне показалось, растерянно сказала она.

— На работе сгорел?

— Нет, дома. Точнее, на даче. В русской бане, когда парился. Видимо, он угорел ещё до того, как возник пожар. Он трудно перенёс недавнюю эпидемию, у него было слабое сердце. И он был очень увлекающимся человеком. У него была всегда масса эмоций, совершенно недопустимых для мужчины, а тем более в его возрасте. Конечно, у него просто сдало сердце.

— Сочувствую,— произнёс Саша.

— Спасибо. Но я уже пережила это.

— Вы ведь не были с ним особенно близки, не так ли?

Этот Сашин вопрос подействовал на Иду как удар.

— С юридической точки зрения,— как-то неожиданно резко произнесла она в ответ,— это не имеет никакого значения. Я — наследница его имущества. Моя мать, Инна Золкина, отказалась от своей доли в мою пользу, и всё, что принадлежало отцу, теперь моё. Всё! Если бы не это идиотское постановление Лаодикийского ареопага, я бы уже давно жила в Беркли…

— А без этого цветового пятна вас там что, совсем видеть не желают? — спросил Саша.

— Это деньги,— развела руками наша посетительница. — Возможно, большие деньги. Такие аномалии всегда чего-то стоят. А я не из той породы людей, которые верят в построение жизни с пустого места, тем более в Америке. Мне нужен дом с бассейном, новый быстрый автомобиль, очень хорошая медицинская страховка, нужна финансовая подушка на случай неприятностей, в конце концов. Научная карьера мне этого не принесёт, в отличие от отцовской блажи, которую я могу продать за солидную сумму, да ещё приложить к этому свой уникальный опыт обращения с ней. Вот это будет по-родственному!

Вот после этой тирады Ида Израэлевна К…н и стала мне окончательно неприятна как человек, и как наш потенциальный клиент — тоже.

Саша же только потёр подбородок.

— Увы,— сказал он суконным языком официальных протоколов. — Изучив предоставленные нам данные во всей их совокупности, мы вынуждены будем отказать вам в предоставлении запрашиваемых вами услуг.

Иду точно пружиной подбросило.

— Что? Да как вы…

Саша поднял кверху руку с двумя перстами, указующими мыслям Иды путь прямо в небеса.

— Мы,— сказал он,— вряд ли сможем найти такие данные, которые заставили бы Лаодикийский ареопаг изменить или отменить уже принятое им решение. Только пританейский суд с участием владыки богов мог бы поменять семейный статус этого, как вы говорите, объекта — разумеется, при наличии на то достаточных юридических оснований. Я сейчас таких оснований не вижу. Воля вашего отца выражена ясно, как и воля его коллеги Лебедева,— Саша специально надавил на слово «коллеги»,— и у объекта на Земле, таким образом, юридически зарегистрированы два совершенно законных родителя. Будь ваш отец жив, он мог бы, разумеется, попробовать изменить эту ситуацию, подав иск об отмене отцовства. Но тогда у объекта остаётся второй признанный отец, Лебедев, а он, как я понимаю, сам не рвётся отдавать вам своё ненаглядное дитя. Да и дитя возвращается раз за разом именно к нему, несмотря на все ваши попытки его присвоить. Получается, что с точки зрения законодательства, например, ваши действия представляют собой обыкновенную попытку купить в собственность раба.

— Это не рабство! — возмущённо возразила Ида. — Рабом может быть только человек, а не какая-то космическая фитюлька!

— Божественное право, «фас», в этом вопросе расходится с человеческими законами, «легис»,— ответил ей Саша. — У объекта есть сущность, а сущность — это то, что проявляется в отношениях. Отношения же юридически зарегистрированы высшим судом богов нашего полушария, и это отношения родства. Объективная сторона дела здесь, таким образом, уступает субъективной. Будь этот предмет обычным камушком или веточкой с пляжа, и тогда он всё равно был бы потомком вашего отца в глазах богов и смертных. А ведь у него, у этого объекта, есть какая-то воля. Он сбегает от вас к отцу, как бы вы ни пытались его утащить.

— А с чего вы решили, что я его именно утаскиваю? — фыркнула Ида Израэлевна.

— Вы ни разу не упомянули, что рассматриваете доктора Лебедева в качестве договаривающейся стороны. А ведь ареопаг признал и его права отцовства, наравне с правами вашего покойного батюшки. Но раз вы отказываете доктору Лебедеву в субъектности, а при этом хотите завладеть тем, что считаете его потомком, значит, с Лебедевым вы об этом напрямую не говорили, и он от своих отцовских прав не отказался. Значит, вы несколько раз крали у него этот объект, а потом он возвращался обратно, назад.

— Да нет у него никаких прав! — Ида снова полезла из кресла, как подчас лезет знатно взопревшее пирожковое тесто из квашни у моей невесты Марины. — Я брала своё! А он просто прислуга. Кто он, собственно, такой, этот Лебедев? Ни имени, ни таланта. Даже уехать не смог, хотя и делает вид, что не захотел. Боялся, что с тёпленького местечка в институте ему придётся перекочевать на стройку в Америке, вот и всё. Ни себе, ни людям! И опять-таки, это дурацкое постановление ареопага уравняло его в правах с моим отцом. Неужели вы и в самом деле ничего не можете сделать, чтобы отменить это глупое дело? Это ведь ещё и позор семьи, в конце концов! Представьте: если вдруг откроется, что профессор Гольденберг поддерживал отношения с языческими богами, верил в разумность некоторых звёзд, назвал себя родителем неведомой космической штуковины — как это отразится на репутации нашей семьи?! Я же должна думать об этой репутации! Что скажут уважаемые люди?

— А в этой семье много ещё народу, кроме вас? — полюбопытствовал мой начальник.

— А я что, не человек, что ли? — парировала Ида. — Мне что, репутация не нужна?

Саша тяжело вздохнул, пристраивая на носу свои коричневые дымчатые очки.

— М-да,— произнёс он тоном крайнего сомнения. — К сожалению, нам здесь добавить нечего. С юридической точки зрения ваше дело выглядит абсолютно безнадёжным.

Ида несколько секунд поколебалась, точно башня во время землетрясения. Видимо, получать отказы от мужчин ещё не вошло у неё в привычку. Потом она вдруг снова взяла себя в руки, и лицо её приобрело умильное выражение, как у хитрой девочки, которая просит у старшего братика достать ей ещё одну, нет, ещё две конфетки из той вот вазы на шкафу.

— Ну Сасенька… — игриво засюсюкала она. — Ну позязя…

Саша снова хмыкнул.

— Ну, раз «позязя»,— ответил он задумчиво, разглядывая в упор Идины прелести,— то я согласен хотя бы попробовать. Только для вас, для вас лично. Никак иначе.

— Ну, вы такой джентльмен,— согласилась Ида,— я знала это с самого начала.

— Предоплата семьдесят тысяч,— сказал Саша.

Наша посетительница вдруг остолбенела. Я уже видел подобное состояние раньше, но никогда не замечал его в столь полном и буквальном виде. Ида Израэлевна К…н просто застыла на месте, прямо в той позе, в которой застигли её Сашины слова.

Несколько секунд спустя я вдруг лишний раз выяснил для себя, что совершенно не знаю людей. До последнего мгновения я думал, что Ида тяжело сглотнёт и переспросит «Сколько, сколько?». Вместо этого она откинулась назад и дала Саше звонкую пощёчину.

— Это вам за то,— произнесла она,— что вы собирались брать с меня деньги. Вы оба — просто жулики! Да вы должны были на коленях передо мной валяться, чтобы получить от меня разрешение закрыть в вашей жульнической конторе жульническое постановление этого вашего жульнического ареопага.

— Костя,— обратился ко мне Саша. — С учётом правового статуса моей семьи и моего лично, во сколько ты оцениваешь стоимость нанесённого мне оскорбления действием?

С моей точки зрения, позиция «закатить пощёчину сыну Создателя» в нашем прейскуранте смотрелась бы несколько натянуто. Но я знал, что Саша имеет привычку измерять деньгами едва ли не что угодно на свете, доводя меня этим до бешенства, поэтому мстительно сказал:

— Пятьдесят. Пятьдесят тысяч рублей.

— Отлично. — Саша кивнул головой в знак согласия. — Сделаем скидку прекрасной даме, скажем, тридцать процентов. Итого: ещё тридцать пять тысяч рублей в кассу. В сумме с вас для начала причитается сто пять тысяч рублей ровно. Платите деньги, Ида Израэлевна, и мы с Константином Георгиевичем немедленно приступаем к работе. Но имейте в виду: это только аванс, чтобы мы вообще начали действовать. Что у нас получится, мы пока не знаем, и результат гарантировать не можем.

— А если я не заплачу? — продолжала настаивать наша клиентка.

— Тогда позвольте пожелать вам всего доброго и самого удачного устройства жизни на новом месте,— весьма тёплым тоном для человека, которому минуту назад заехали по морде, пожелал Саша. — Вы энергичны, молоды, замужем только фиктивно, и вы, несомненно, заслуживаете счастья. И да, ваша грудь выглядит просто отлично,— прибавил он. — Мне одно удовольствие рассматривать её, особенно так близко. Спасибо вам за ваш визит.

Такое внимание Саши к деталям женской анатомии было для него чем-то совсем уж из ряда вон выходящим. Тем более странным выглядело то, что он озвучил свои выводы на этот счёт. Разумеется, Иду Израэлевну это разгневало ещё больше, и она вновь подняла руку, чтобы снова дать Саше по физиономии.

— За второй раз оплата будет без скидки,— предупредил мой шеф.

Ида растерянно опустила руку.

— Но я не готова вам платить,— произнесла она каким-то смятенным голосом.

— А мы не готовы работать на вас бесплатно,— сообщил в ответ Саша.

— Послушайте, но вы же простые русские люди! Вы же мужчины!

Саша нахмурился.

— Что за чушь собачью вы здесь мелете?! — В его голосе внезапно промелькнули грозные нотки. Такие нотки я раньше слышал только один раз — когда здесь, в этом кабинете, перед ним билась в бессильной ярости пойманная нами самка дракона по имени Барбара Шульц.

— Неужели в вас нет ни капли гуманизма? Альтруизма? Желания помочь женщине?

— Есть,— подумав, признался Саша. — И даже довольно много. Но они стоят очень дорого, ещё дороже, чем простая юридическая помощь. Вам это будет совсем не по карману.

— Вы хоть понимаете,— застонала Ида,— что сто пять тысяч рублей — это примерно две зарплаты простого русского мужика в провинции? Это большие деньги!

— Это намного меньше, чем стоит домик с бассейном в Бэй-Эриа и хорошая медицинская страховка,— безжалостно заметил Саша в ответ. — И напоминаю вам ещё раз: это только та сумма, за которую мы вообще готовы будем влезть в это дело. Сама стоимость наших услуг в среднем намного, намного дороже. Средняя сумма за оформление гражданского иска в Лаодикийский ареопаг по европейским ценам — сто тысяч евро, не считая пошлин и налогов. Десять миллионов рублей с хвостиком. Вот от этой суммы вам и нужно будет рассчитывать будущие финансовые взаимоотношения с нами. А если вы будете упрямиться, то вы просто будете больше платить, вот и всё. Причём мы даже не можем гарантировать вам результат.

— Вы — негодяи! — заявила наша посетительница. — Вы просто банда мошенников. Я вам вообще ни копейки не заплачу, вам это понятно?!

— Тогда я подам иск за ваше рукоприкладство, и вплоть до решения этого иска вас не выпустят из страны,— ответил Саша. — Или вы будете долго и много платить сутяжникам, которые обдерут вас как липку, а потом всё равно проиграют мне процесс. Вы должны нам как минимум тридцать пять тысяч, в порядке досудебного урегулирования. Платите и убирайтесь.

Ида Израэлевна снова плюхнулась в кресло.

— Чёрт с вами,— сказала она,— вы меня убедили. Я вижу, что вы готовы стоять на своём, и с вашего противника вы с живого не слезете. Я вас нанимаю. Сто пять тысяч предоплаты, и сколько там надо за все эти ваши расходы. Объект, то есть память о моём отце, для меня всё равно дороже. Действуйте, и верните мне мои права на то, что принадлежит моей семье.

— У вас есть хотя бы фотография объекта? — спросил Саша.

— Конечно. Снимок был сделан, когда эта штуковина лежит на эталонной фарфоровой пластинке. Вот, посмотрите, пожалуйста. — Ида достала смартфон.

— Костя,— обратился ко мне Саша,— глянь, что там, и оформи все бумаги на договор оказания услуг. Предмет услуги — установление правоотношений в соответствии с законами. И предоплату. А вы, госпожа К…н,— прибавил он,— перешлите мне этот снимок. Иначе я, неровен час, опять загляну вам через плечо в вырез блузки, а это уже чревато последствиями.

Ида запунцовела.

— Конечно, конечно. Диктуйте ваш телефон, сейчас перешлю вам фото.

Она снова устроилась в кресле поудобнее, а Саша, дождавшись, пока его телефон звякнет сигналом входящего сообщения, поднёс экран к глазам и примолк.