Люд в глуши

«Существуют истории,

которые можно рассказывать во всеуслышание,

другие истории могут быть рассказаны только шепотом,

а есть и такие, что вообще не предназначены для чужих ушей»
«Пока течёт река» Диана Сеттерфилд

Закатное солнце, медленно погружающееся за горизонт, окрашивало снежный покров переливающимися оттенками багрянца и золота. Длинные тени от редких деревьев лежали на застывшей земле, укрытой хрустящей коркой. Старое кладбище, затерянное среди заснеженных холмов, хранило тишину, прерываемую лишь редким шорохом ветра между облетевшими ветвями. Здесь, среди могильных плит, поросших инеем, стояла деревянная скамейка. Её слой серой краски местами облупился, а под тяжестью времени она слегка накренилась. Лавочка словно сливалась с зимним пейзажем, сохраняя безмолвное спокойствие.

К ней вела узкая тропинка, едва различимая под свежим снегом, укрытая обрывками замёрзших листьев. С неба падали редкие снежинки, белыми точками ложащиеся на покосившиеся надгробия с выцветшими надписями. В воздухе витали мороз и запах сырого снега, создавая необычайное ощущение свежести и оставляя ледяные поцелуи на щеках любому путнику.

На лавочке, у которой замерла тишина зимы, сидел высокий пожилой мужчина. Его фигура, плотно укутавшаяся в длинное серое пальто, была почти неподвижна. Длинная вязаная шапка и тёплый меховой шарф закрывали его лицо, оставляя видимыми только голубые глаза - глаза, в которых таился целый океан неизречённой грусти, смешанной с отблесками глубоких переживаний и воспоминаний.

Мужчина, ссохшимися руками, испещренными сетью синих вен, держал на коленях потертый серебряный кулон в виде небольшого листика. Снег медленно оседал на локоны его волос, выглядывающих из-под шапки, которые давно уже стали побелевшие, и казалось, что время вовсе замерло в этой снежной бескрайности.

Его взгляд был прикован к одному из памятников напротив. Аккуратный серый обелиск возвышался над другими захоронениями, на его каменной поверхности были видны вырезанные инициалы, почти забранные временем. Рядом стояло голое дерево вишни создающее спасительную тень и приятный аромат в жаркие летние дни. Мужчина не отрывал глаз от надгробия, и узорчатый мороз на его ресницах чуть колебался от редких, глубоких вздохов. Он будто бы разговаривал. Тихий шепот его слов таял в морозном воздухе, словно обращённый к кому-то, кому уже никогда не суждено ответить.

На этом месте, казалось, замер не только зимний день, но и само время. Искрящиеся снежинки, такой мягкий свет солнца и тот самый обелиск, всё было пропитано чем-то гораздо большим, чем можно было выразить словами. Укрытые секретами зимы, эта лавочка и этот человек были связаны по-своему с той историей, которая даже шёпотом не была предназначена для чужих ушей.

Но чтобы понять её, нужно вернуться назад - в те давние, наполненные жизнью и страданием зимние дни.

Зима. Та самая зима, что была почти пять десятилетий назад. Мороз тогда был особенно крепкий, а снег - глубокий, почти до колен. В маленькой деревушке, окружённой лесами и холмами, жизнь шла своим чередом. Люди еще до восхода солнца спешили по своим заботам, а вечерами укрывались в домах, прячась от снега и пронизывающего ветра. Казалось, всё замёрзло - даже само время.

В те холодные дни он, ещё совсем не старик, а юнец не достигший и двадцати, впервые встретил её. Столь же юная девушка с мягкими чертами лица, большими карими глазами и звонким, словно хрустальным смехом, от которого в груди растапливался лёд, держала в руках почтовую сумку и бодро шагала по заснеженной улице. Ветер играл её каштановым шарфом, а снежинки оседали на длинных ресницах, словно ветви ели под февральским снегом. Она приходила раз в неделю, доставляя письма и свертки жителям деревни, чья жизнь протекала вдали от суеты больших городов. Для него приход её был чем-то большим, чем просто событие - это был свет, проникающий в его замкнутую жизнь.

Тогда он уже жил один, в небольшом доме у самого края деревни, где лес соприкасался с рекой. Жизнь его была простой, для привыкшего к ежедневному труду человека, но все же лишённой красок. Ничто не предвещало перемен, пока не загремел звонок его двери в один по-настоящему морозный день. Именно в тот день она впервые заглянула в его дом - по ошибке, как она сказала, доставляя письмо соседу, который на время уехал. Она смущённо поправила тёплую шапку мило съехавшую на бекрень при входе в небольшой домик, отпечатки снега белели на её валенках, но на лице всё равно играла улыбка и горел румянец.

- Простите, я ошиблась дверью. Но, раз уже так вышло - с праздником вас! - сказала она, протягивая ему небольшую открытку с новогодними пожеланиями.

Никто и никогда до этого не желал ему таких простых, но искренних вещей. Не зная, что ответить, он смущённо забрал открытку. Тогда в её теплых глазах он увидел нечто, чего не испытывал годами. Это была искренность, которая, казалось, шла от самого сердца.

С тех пор их встречи стали чаще - сперва случайные, а потом уже намеренные. Так как путь её был неизменен он подстраивал свои дела, чтобы пройтись с ней по пути. Каждый её приход становился маленьким праздником. Иногда они говорили о погоде, иногда обменивались историями, но с каждым её визитом он замечал, что холод вокруг будто бы отступал. В один из дней она принесла ему небольшую подвеску - листок на цепочке. «Это на память», - сказала она, опуская ему в ладонь её во время прощания. Эта вещь стала для него символом тепла, которого раньше в жизни просто не существовало.

Но история их сближений не могла быть рассказана во всеуслышание. Деревенский сирота и дочь главы деревни. Для его мира это неслыханная дерзость. Но он чувствовал, что между ними рождалось то, что нельзя было объяснить словами - слишком хрупкое, слишком личное. Разве можно было сказать, что в её глазах он видел всё, чего так долго не хватало в его жизни? Разве можно было признаться себе, что так боишься потерять это чувство, потому что оно становится центром твоего существования?

И так шли дни. Зима словно укрывала их тайну своими белыми, хрустящими коврами. Однако каждая сказка, как и зимний лед, когда-нибудь может треснуть, напомнив, что под его поверхностью скрываются неизбежные течения.

Именно той зимой, когда их встречи стали теплее, чем любой зажжённый камин, разразилась буря. Но не снежная, не та, что ломает деревья и заметает дороги. Это была буря, скрытая в словах, взглядах и молчании окружающих. Небольшие деревни хранят слишком много глаз и ушей. Никто не мог понять, почему тихий, замкнутый человек, который жил на окраине, начал всё чаще замечаться рядом с юной «почтальонкой». Сначала это были просто косые взгляды. Затем перешёптывания. А потом догадки становились всё громче, и в их истории начали подмешивать ложь.

Однажды он услышал, как два соседа, стоя у старого колодца, говорили о ней - вполголоса, но с жгучей язвительностью.

- Конечно, ей делать нечего, вот и ходит к его дому чуть ли не каждый день, - сказал один.

- Да уж, всем давно понятно, что она там не только письма оставляет, - рассмеялся другой громким, резким смехом, который разлетелся над тихими заснеженными улицами.

Слова прожгли его изнутри, как ледяной ветер, обжигающий кожу до боли. Но он молчал, сжав зубы. Ему казалось, что это всё неважно, что эти разговоры не смогут разрушить то, что создавалось между ними с каждым новым днём. Однако он ошибался.

Она тоже слышала. Такие сплетни были слишком громкими, чтобы их можно было игнорировать. Когда он видел её в следующий раз, она уже не улыбалась так, как прежде. Её движения стали скованными, словно в её снежной тропинке появился невидимый барьер. Он заметил это с первых же минут, но не решился спросить. Безмолвие между ними в тот день было тяжелее, чем любой разговор.

Он попытался отвлечь её: пошутить, рассказать историю о том, как случайно угодил в ледяной омут несколько лет назад, а выбирался потом с обмороженными пальцами. Она улыбнулась, но улыбка больше напоминала едва заметную трещину на замёрзшем стекле.

- Они говорят… - вдруг произнесла она, тихо, едва слышно. Она смотрела куда-то в сторону, избегая встречаться с ним взглядом. - Я не могу это остановить, понимаешь? Уже не могу. Люди шепчутся, и от их слов снег не становится белее.

- Пусть говорят. - ответил он, глядя ей прямо в глаза. - Это не важно.

Она долго молчала после его слов. Снег хрустел под её ботинками, когда она сделала пару шагов прочь. На мгновение он подумал, что она уходит, но затем она обернулась. Её взгляд стал мягче, но всё равно тревожным, словно под этим мягким карим светом скрывалась боль.

- А если это не остановится? - спросила она. - Вот ты знаешь, что в таких местах люди не прощают даже тени чужого счастья. Они превращают тепло в лёд.

Он хотел ответить, что ничего из этого не имеет значения. Что их никому не понять. Что этот снег, лежащий вокруг, тоже ведь однажды растает, и уж тем более исчезнут эти слухи. Но вместо слов он просто шагнул к ней ближе и осторожно коснулся её ладони, которая была ледяной на ощупь.

- Тогда пускай превращают. - сказал он наконец. - Зима долго не длится.

Она улыбнулась, так, как умела только она, печально, но тепло, словно оттаивая только на секунду. Тогда он ещё не понял, что это была прощальная улыбка.

На следующий день она не пришла. Её шаги больше не хрустели по тропинке, ведущей к его дому. Почтовая сумка осталась где-то в стороне, вместе с её лёгкой походкой и приглушённым смехом. Он долго ждал. Каждый рассвет, каждый закат - только её силуэта перед заснеженной калиткой.

Зима будто бы стала холоднее. Ветер, который раньше, казалось, шептал что-то ласковое, теперь резал лицо. Ожидание было сродни пытке, каждой клеткой своего существа он чувствовал, что что-то изменилось. Он пытался убедить себя, что это временно, что она скоро появится, с лёгкой улыбкой, завернувшись в свой шарф и прижимая к груди очередной свёрток с письмами. И всё вернётся, как было.

Но дни шли. Её не было.

Он не выдержал. В одну из ночей, когда мороз рисовал ледяные цветы на его окнах, а ветви деревьев скрипели под тяжестью снега, он решился пойти к ней. Ему нужно было найти её. Спокойствие стало невыносимым, слишком много невысказанных слов, слишком много вопросов остались повисшими в морозном воздухе.

Дорога через снег была тяжёлой. Ветер вставал преградой, обдавая лицо островатыми льдинками. Его дом всегда находился в стороне, чуть дальше заброшенного моста, и добраться до деревенской площади занимало время. Но он не чувствовал ни холода, ни усталости. Он хотел только одного - увидеть её. Встретить её взгляд и улыбку, услышать голосок, который согревал больше, чем горячий чай в самых суровых морозах.

Достигнув безлюдного центра деревни, он направился к её дому. В высоком деревянном доме горел небольшой свет - значит, она была внутри. Он стоял у калитки, его дыхание облачками растворялось в ночи. Наконец, собравшись с духом он вошел во дворик и направился к двери и вдруг, остановился. Внутри из приоткрытого окна доносились голоса. Громкие голоса.

- Ты сама виновата, что это дошло до такого! - глухо произнёс мужской голос. До него доносился раздражённый тон главы деревни, который он хорошо знал.

Он застыл, как вкопанный. Речь шла о нём, это он понял сразу. Её молчание внутри, затем её тихий голос, полный сдерживаемых слёз, только укрепили эту мысль.

- Я просто разносила почту, что в этом такого? Люди видят только то, что хотят, - сказала она, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить как можно спокойнее.

- Ты же понимаешь, что теперь они будут заниматься этим бесконечно? Что они уже натворили? - Голос главы становился всё громче. - Они говорят, что ты каждый день ходишь к нему не ради писем. Говорят такое, что даже слушать тошно.

- Пусть говорят, - ответила она. Но теперь её голос почти задохнулся, как будто эти слова сами тянули её вниз, заставляя терять силы. - Я уже сделал выбор. - еле слышно добавила она.

- Как и я. - громогласно обрубил глава деревни.

Выбор.

Он не стал ждать, чтобы услышать, что именно значил его и её выбор. Потому что чувствовал - разгадка была проще, чем ему хотелось думать. Она выбрала уйти. Из-за людей, их слов, их шёпота, которые проникли сквозь их хрупкий снежный уют, как холодный воздух через щели в окнах.

Он повернулся и пошёл обратно, оставляя за собой глубокие следы в свежем снегу. Это была самая долгая ночь в его жизни.

Весна пришла неожиданно, как всегда приходит после долгих и тяжёлых зим. Снег растаял, оставив после себя мокрые дороги и запах свежести в воздухе. Но в его жизни ничего не изменилось. Она больше не появлялась. Он пытался узнать о ней, но люди отвечали скупо, с недоумением или, напротив, с лживым любопытством. Кто-то сказал, что она переехала в город. Кто-то бросил, почти смеясь, что, наверное, уехала, чтобы «избежать позора». Одной из сплетен стало меньше, и деревня сразу переключилась на другие темы. Но для него исчезновение любимой стало тишиной - слишком громкой, заполняющей каждый угол его дома, каждый момент его жизни.

Лето настигло его еще быстрее весны. Он прекратил в пустую спрашивать соседей о её судьбе, ведь ответы всегда были разные и ни одного правдивого. Он пытался забыть. Каждый день говорил себе: она оставила это позади, а значит, и ты должен. Но каждый раз, когда он смотрел на серебряный кулон в виде листка, оставшийся в его руках, он понимал, что не может. Она оставила ему часть себя, ту маленькую, но важную частицу, которая теперь горела неизгладимой памятью в глубине его сердца.

Прошли годы. Деревня не изменилась, и он тоже. Постепенно люди начали забывать о той зиме, о её визитах к нему. В какой-то момент это стало просто историей, забытым воспоминанием, стёртым так же, как снег, который тает под весенним солнцем.

Но он не мог забыть.

Теперь, спустя годы, он сидел на той самой покосившейся скамейке на старом кладбище. Перед ним возвышался тот самый памятник с вырезанными буквами, которые он знал наизусть. Её имя было выгравировано в холодном камне. Со временем он узнал: город тоже не стал для неё убежищем мирной жизни. Она пыталась выстроить новую судьбу вопреки желаниям, но болезнь, пришедшая внезапно, словно тот резкий порыв зимнего ветра, сломала всё. Её не стало ровно через год после ссылки в город для учебы, как наконец поведал глава деревни после похорон. А также он добавил, что болезнь была не такая опасная, но её организм словно отказывался поправляться. Впервые за долгое время он не сомневался, в правдивости сказанных слов.

С этого дня кладбище стало его единственным местом, где он мог говорить с ней. Он рассказывал ей каждый свой день в мельчайших подробностях и каждый его монолог заканчивался шепотом ей о том, как сильно скучал. О том, как всё ещё помнит её улыбку и её смех - не громкий, но такой звонкий, как колокольчики, звенящие среди зимнего инея. О том, как всегда носил с собой тот самый листок, который она оставила - как знак, как обещание, которое они оба так и не смогли выполнить. Даже сейчас он чувствовал её прикосновение на своих ладонях.

Тихий снег припорошил его плечи, смешиваясь с его белыми волосами. Но он не чувствовал холода, подолгу оставаясь сидеть здесь, будто надеясь, что в этот раз она ответит ему. Но ответа не было, лишь ветер, знакомый, узнаваемый по той зиме, шептал своё, словно уносил его слова туда, где их наконец могли услышать.

Это была история двух людей, укрытых снегом, трещиной на льду всего этого маленького мира, которая всегда оставалась только их тайной.

Так и продолжалось. Зима за зимой он возвращался на эту скамейку, оборачиваясь на каждый шёпот ветра. И, как всегда, держал ту самую серебряную подвеску. Пока в такой же холодный день как при их первом знакомстве он смотрел на закат, и свет в его голубых глазах постепенно затухал. С лёгкой улыбкой он сделал последний вздох, искра жизни угасла, рука расслабилась, опуская потертый кулон в виде листочка на землю.

Теперь они могут быть вместе.

Шли годы, и история влюблённых превратилась в легенду, которую шепотом рассказывают детям.

В самые лютые зимние дни.
В лучах уходящего солнца.
На месте от старой и серой скамьи.
Девичий смех раздается.

В бликах последних, сурового дня.
Пара друг к другу ластиться.
Плотник с глазами холодного льда.
И почтальонша со взглядом лисицы.