Людей не убивают

1.

В расхлябанной машине, которая везла Артёма от грузопассажирского корабля к космопорту станции Дальней, стояла жарища. Крошечная санитарная зона космопорта встретила затхлым холодом. На стене в пустом холле жвачкой была прилеплена стрелка, грубо вырезанная из бутылочного пластика, — она указывала на узкую металлическую лестницу. Подниматься пришлось навстречу ветру, непрерывному, ровному. Суровые люди на станции обитают — климат-контроль, похоже, давно не чинили. Снаружи ветер обычный, то усиливается, то затихает, а тут воздух упрямо гонит тебя назад, не пускает в свой дом. Артём и сам не понимал, хочет ли входить.

«…Сто-ой! Мне тебя в журнал вписать надо. Стой, говорю! Олух какой-то, клянусь последними выжившими…»

«Клянусь последними выжившими», — одни эти слова пробились извне в усталый от мысленной жвачки разум. Артём запнулся и чуть не упал. На Старой Земле последними выжившими клялись ретрограды в своих пафосных речах.

— Ой. Артём Иритин. Марь должна была предупредить.

— Да кто эту Марь слушает, — отмахнулся охранник. — Артём Иритин, номер тысяча… о, нас опять ровно тыща. Тебе чего тут?

— Да так… новый начальник по снабжению.

— А, прислала Марь на нашу голову. Пытались мы закрыть вакансию, они не дали — им человек из большого мира требуется. — Охранник вбил данные Артёмовых документов и, кряхтя, выбрался из-за стойки. — Проходи, Артём Иритин, тебе вон на тот нерабочий эскалатор, вниз. Держись за перила, предпоследняя ступенька шатается. Внизу найдёшь вагонетку — грузовую бери, ага. Мигом домчит по туннелю до главного купола. Ты только проверь, что колёса все целы. А нет, так зови меня, подсоблю.

Охранник свесился через ограждение и с удовольствием наблюдал, как этот вихрастый в линялой безрукавке идёт по стрелке к выходу в туннель, как замедляет шаг, недоверчиво посматривает направо. Все новенькие глядят направо — там гамаки. Он хоть раз на лайнере в парикмахерскую заскочил? А зачем это он возвращается?

— Заблудился, начальничек?

— Сводку дадите? Лет за десять.

— Чего тебе дать?

— Сводку новостей. Тут пять лет прошло, пока я добирался, да ещё запаздывание связи с Землёй…

— Ты на Яркую прилетел, что ли? Сводку ему подавай. Мы не составляем.

— У вас должен быть электронный документатор, который сам…

— Нет здесь никакого… этого… Разведут, понимаешь, искусственных интеллектов. Вон Аня мне свой старый бэб отдала, я за шесть лет четыре записи о приезжих вбил, твоя пятая. Марь лайнеру свои хроники скидывала? Ну и хватит с тебя.

«И много вас тут, ретроградов?» — подумал Артём. Как оказалось, подумал вслух.

— Ретроградов? Не пойму, каких ре… а, вон ты что. Да нас всего тысяча душ, нам эта ваша политика… Проходи, снабженец, Аня тебя заждалась», — охранник весело потёр руки. А Артёму стало не по себе, потому что Аня — это Анна Гарень, главная у грузчиков.

2.

Родился он на Старой Земле. После школы не полетел на Яркую, не стал выкраивать «пятилетку прогресса» — её так называют с тех пор, как наладили регулярное пассажирское сообщение между двумя планетами. И почему только не стал… Когда мчишься с релятивистской скоростью, для тебя время идёт медленнее, чем для внешних наблюдателей. Ты постареешь всего года на три, а на Яркой пройдёт почти пять лет, в тамошних институтах напридумывают гору изобретений, и передовые академии будут рады посвятить тебя в самые современные науки. На Старой же во Всемирном Совете было около половины радикальных ретроградов, и с каждыми выборами их становилось всё больше и больше.

Сами себя ретрограды называли «Партией охраны планет». Из-за любого технического прорыва Яркой они тряслись, как в лихорадке, и предрекали скорый апокалипсис, если люди немедленно не вернутся к жизни «в гармонии со своей природой». То есть если не откажутся практически ото всех современных технологий — из страха навредить населённым планетам, конечно же. Только задержка связи спасала Яркую от безумных распоряжений Совета. Самая высокая скорость во Вселенной — скорость света, скорость электромагнитных волн, но и она имеет предел. Со скоростью света приказы летели к Яркой, летели годами и безнадёжно устаревали в пути. Ответные доклады удостоверяли, что планета пока не раскололась, не обратилась в пар, экология там в порядке и «немедленно прекращать свою разрушительную деятельность» Яркой ни к чему.

Совет на Старой Земле ещё назывался Всемирным, но его влияние изрядно падало с удалением от родины человечества. «Падает пропорционально квадрату расстояния, как сила тяготения», — посмеивался Артём. Расстояния мира людей теперь исчислялись световыми годами.

Яркая была далеко, зато до любой точки Старой требования доходили во мгновение ока, а местный Совет лишь послушно следовал указаниям Всемирного. Артём не улетел со Старой — думал, здесь ещё можно всё изменить. Ида его горячо в этом убеждала. Возродить естественнонаучные институты (почти все они перекочевали на Яркую), повышать осведомлённость, улучшать, увеличивать, разъяснять… Обучался он на физика в университете Природы — больше негде. Затем в этом же университете работал. Преподавание основных курсов строилось на законах классической физики, известных ещё древнему Ньютону и восстановленных Фойром, а теорию мимикрии в учебных планах упорно игнорировали, хотя с Яркой приходили вести об успешной её проверке.

С подачи Иды Артём сразу после школьного выпускного отправил в Совет Яркой запрос: посодействуйте, мол, в создании на Старой Земле института теории магнетизма, хотя бы как подразделения в университете Природы. И вот, Артём, наконец пришёл тебе ответ: «Уважаемый Иритин! Ваши идеи — безусловно, важный, однако уже пройденный этап в развитии науки. Согласно действующей директиве Всемирного Совета человечества все научно-исследовательские институты должны располагаться вне Солнечной системы. Доступность передового образования для жителей Старой Земли обеспечивается бесперебойным транспортным сообщением…» Дальше читать не хотелось, Артём отдал планшет Иде. Четыре года висел на Яркой этот запрос, пока кто-то сердобольный не решил ответить рядовому землянину. Ида читала про себя, кусала губу, бормотала: «Ну… ну…» Отложила планшет. «Ну… мы сами как-нибудь. Мы сможем».

Что сможем, Ида? Ретроградов одолеть сможем? Недавно они опечатали последнюю орбитальную верфь. Там случилась авария, взрыв в топливном баке свежепостроенного корабля. С тех пор комплекс летает вокруг Земли мёртвым космическим мусором: без освещения, без работников. Нет бы разобраться, в чём проблема, но ретроградам легче остановить производство. «Нельзя подвергать опасности планету и человечество!» Теперь космолёты для лунных и марсианских рейсов пригоняют с Яркой или с Мари.

Когда кучка энтузиастов вышла с электронными плакатами на площадь перед Советом, чтобы отстоять завод (Артём был среди них), прохожие огибали их по большой дуге. Особо смелые сторонники ретроградов подходили и вопрошали: вы что, хотите, чтоб все ваши заводы с орбиты нам на головы попа́дали? Билеты на Марс подорожают, говоришь? Ну и пусть, неча кататься, дома сиди!

Ида расстраивалась из-за отказа с Яркой недолго. «Понимаешь, мы должны заронить семя. Стоит только начать — и через двести лет Старая не уступит Яркой!» Артём не хотел ничего ронять на худородную почву. Ида, милая, двести лет? Мы умрем через пятьдесят. Хочется самому увидеть плоды своих усилий. Надо лететь на Яркую. Хотя кому он теперь там нужен.

Но и здесь оставаться невыносимо.

3.

Здание центра занятости. Найти его легко: высокое, пятиэтажное, покрыто непривычным перламутровым пластиком. Начальник, говорят, родом с Яркой, он сам это здание строил. И как ему только разрешили… «Иритин? На вакансию завснаба Дальней? Так вы физик. Не перевелись ещё на Старой физики, надо же. Были бы вы экономистом… Единственная открытая вакансия на Дальней, говорите? Да, действительно… Марь передаёт, что дальние совсем замкнулись в своём сообществе, нужна свежая кровь. Хм, чтобы туда ехал землянин — редкость. Ну ладно, вдруг это повысит ваши шансы. Вот, возьмите анкету, тесты. Решение будет через пару недель».

Тесты, значит. Так, опросник депрессии… Нет, я совсем не раздражителен, не чувствую себя неудачником, не тревожусь о будущем. Это ведь ничего, что на Земле, где физическая агрессия запрещена и главной ценностью объявлено ненасилие, можно методично и спокойно доводить людей до самоубийства, отнимая у них работу, их дело жизни. Вчера принесло некролог бывшему директору института квантовой химии, закрытого полгода назад… долго и мощно они боролись, вечная память. Так, что там дальше в анкете? Сплю хорошо, мне не требуются дополнительные усилия, чтобы работать. Иначе вы меня не возьмёте. «Когда вам в последний раз хотелось ударить человека?» Каждый, кто думает найти хотя бы плохонькую работёнку, знает, как надо отвечать. Никогда не хотелось. Ни разу в жизни.

4.

Последний челнок на космолёт до системы Мари отчаливает в семь сорок. На часах шесть двадцать. Следующий корабль через десять месяцев, и лететь будешь не три года собственного времени [1], а все пять. Оставить Иде сообщение? Позвонить? Нет, позвонить уже не успеваю. Или успеваю? Собраться бы с силами… Она улетела к родителям отдохнуть, туда, где живут запоздавшие, где почти все люди такие же, как она, — синеволосые, с синими пятнышками на лицах. Словно другая планета. Скоро будет тебе другая планета, Артём Иритин. А у её родителей ты ни разу не бывал и теперь не побываешь. Послезавтра годовщина, как ты начал с Идой встречаться, — но корабль вылетает уже сегодня… Где там этот гербарий?

На Идиной полке Артём нашёл тонкую синюю тетрадку с засушенными цветами. В первую годовщину они с Идой гуляли в поле — сначала чинно бродили по наезженным грунтовым дорожкам, потом ломанулись в траву, в заросли себе по пояс. Бегали, смеялись — просто так, просто потому, что вся Земля была в их распоряжении. Земля старая, больная, заплутавшая в лабиринтах доктрин ненасилия и эффективного выживания — но юные Артём с Идой точно знали, как оживить её, омолодить, вылечить! Они носились в догонялки, по одежде шуршали цветы и злаки — колючие, мягкие, белые, лимонные… вот этот засушенный бледно-серый венчик тогда был ярко-фиолетовым. В поле Артём набрал Иде цветов, она перевязала стебли лентой и весь вечер ходила с букетом, а дома сделала аккуратный гербарий. Каждую годовщину этот гербарий традиционно просматривался. Сохнущие растения теряли краски, надежды на светлое будущее уплывали в несбыточность…

Артём отклеил из гербария несколько цветков. Пальцы не слушались, хрупкие листья и лепестки легко ломались и сыпались крошками на пол. Бережно, насколько возможно, упаковать в плотный конверт, проложить калькой… так цветам будет уютно… разве бывает мёртвым уютно?

Мрак… время, время, пора!

Артём собрал вещи за полдня до выхода и всё равно выбежал с опозданием. Таможня. Пожалуйста, пропустите. Нет, мрак вас сожри, я не на Марс, ваш огород на Марсе не засохнет и не замёрзнет, если вылетите следующим рейсом на час позже. Таможня пройдена. В челноке только двое, супружеская пара, ругаются. Остальные уже на корабле — они знают, чего хотят. Вот и мой космолёт. Почему так дернуло от слова «мой»? Мне туда нужно. Мне туда правда нужно. Мне нужно отсюда.

Когда Артём переходил из челнока на космолёт, а идиотский контроль не желал его пропускать, потому что в листе пассажиров его фамилия была записана как «Иритик», пришло сообщение от Иды. «Доброго полёта на Дальнюю! Увидимся!» Как, откуда она узнала, что он летит?! Артём не успел ни позвонить ей, ни написать, и теперь был ошарашен и раздражён. Какое «увидимся»… она соображает, что такое межзвёздный перелёт? Она собирается лететь следом? Да пропустите в конце концов на корабль, мрак вас сожри! Через пятнадцать минут отлёт! Никакой Иритик не летит, других пассажиров нет, глаза свои электронные протрите…

Космолёт был старым. С неадаптивным контролем (который за десять минут до отлёта вызвал-таки старшего бортпроводника; тот прибежал, запыхавшись, и буквально за руку поволок Артёма в его каюту, по пути втолковывая правила безопасности), с ажурной мебелью в каютах, цветочным орнаментом на стенах. Мягкая обивка стен легко сминалась под пальцами и не восстанавливала прежнюю форму. Серединки цветков были вдавлены внутрь: где-то на уровне Артёмова живота — дети баловались, где-то на уровне его глаз. Даже отпечатки ногтей остались. Пару раз Артём доставал из конверта сухую фиалку и прикладывал к цветочным венчикам на стене. Это привлекло внимание корабельного психолога, но Артём не хотел объясняться и просто перестал так делать, спрятал конверт поглубже. В общем зале висели рисунки давних членов экипажа. Похоже, каждый мало-мальски умеющий держать карандаш считал своим долгом запечатлеть Дом Совета Мари или купола Дальней. Попадались надписи прямо на стенах: «Дальняя, пятый месяц 22 года. Прорыв купола, население эвакуировано в корабль. Запасы чистой воды на исходе, разведчики отправлены за льдом, система регенерации…» Поверх записки о происшествии жирными корявыми буквами был выведен стишок: «Скалы, кратеры и звёзды, купол Дальней — вот мой дом. Возвратиться мне не поздно, но привык я к жизни в нём».

Понемногу Артём стал запоминать пассажиров. До сих пор он не слишком обращал внимание на окружающих, а здесь регулярно видел одни и те же лица. У пары, которая ругалась в челноке, дела шли ничего — помирились. А вот в другой молодой паре Артём замечал у девушки тот взгляд, о котором Ида говорила: не во внешний мир, не внутрь себя, а в никуда. Иногда Артём бродил за ними — это тоже привлекло внимание корабельного психолога. Но внимания психологов совершенно не привлекало поведение юноши. Агрессия в мире людей запрещена, зато обесценивание, внушение вины и стыда контролировать невозможно. Спутник всегда мило, лучезарно улыбался девушке — и какие же страшные вещи он при этом произносил.

Ида говорит, сложных семей много. Её организация КЮСП — что-то вроде политического кружка — пыталась оказывать им помощь. Ида, обычно жизнерадостная, порой возвращалась домой не в себе, снимала одну туфлю (вторую забывала) и мрачно допивала последний оставшийся чай. Ретрограды отмахивались: мир живёт по заветам Фойра, человечество преодолело физическое насилие. Кто не способен победить склонность к нему — с теми работают психологи, а в остальное вмешиваться негоже, ни к чему отказывать взрослым людям в умении решать свои дела. Да и сами жертвы, по словам Иды, нечасто признавали проблему: трудно признаться перед памятью великого Фойра, что агрессия выжила, видоизменившись, — тем более, в твоей семье. Жертвы увядали молча.

Через год пути девушка перестала появляться на публике. Артём не решился спросить её спутника или экипаж, где она, — ни к чему лишний раз привлекать внимание психологов. Страшную правду ему и не скажут. Статистика суицидов давно засекречена, даже в архивах её посмотреть нельзя.

Ида была младше Артёма на год, а теперь станет на год старше. Правда, если примчится за ним на Дальнюю, разница в возрасте снова изменится… но она не прилетит, нет. Ей хватает дел на Земле. Светлых, прекрасных и совершенно бесплодных дел. Ида не позволяла Артёму упасть в депрессию, примиряла с социумом — но сколько можно от депрессий спасаться в иллюзиях? Больше не придётся выслушивать её великие ребяческие идеи и смотреть отчёты одуревшего Совета. И кофе вместо чая пить не придётся — она почти весь чай в свой КЮСП утаскивала. Так и не узнал у неё Артём, что значит КЮСП. Кружок юных спасителей планеты? Хотя спасителям этим уже под тридцать. Ещё и возмущалась Ида: как это я весь чай утащила? Искала, перебирала коробочки, губу кусала: кофе, тоже кофе, зачем мы столько кофе взяли, нет чая, точно нет… прости, Артёмочка, ты ж понимаешь — твой чай выпит ради благих дел! Смешная такая и важная. Даже чай у неё для благих дел. Милая и наивная.

О Дальней Артём знал немного, но предполагал, что окружённая льдами станция радикально отличается от большого мира. Как тревожно было подлетать к месту своего затворничества, как неспокойно было выходить…

___________

[1] Время, измеряемое часами, которые движутся вместе с объектом, например с космическим кораблём. При скоростях, близких к скорости света, оно течёт заметно медленнее по сравнению со временем для внешнего, неподвижного наблюдателя.