Для тех, кто погиб в бою,
есть специальный рай,
где не надо просыпаться по крику «Вставай»,
где вражеская не прет пехота,
не утюжит прицельно арта,
где нет дурака-замполита,
штабных бумаг,
вообще ни черта
из земного страшного;
и в обед
борщ с картошкой жареной вместо галет.
В какой-то момент
он стучит по столу специального ангела такого в погонах
такого строгого, увиденного впервые,
говорит: да сами ебитесь тут в этом сонном
омуте; я требую увольнительную на боевые.
Ангел что-то чертит в блокноте пальцем.
Он говорит: я понимаю,
вам неважно, кто там у меня остался,
но имейте ж совесть, мать вашу в рот,
там же до сих пор-то война идет.
Ему вежливо объясняют: все это не по правилам,
как бы самого окончательно не угробило.
Понимаете, говорят ему, мертвые там ничего не могут,
это не я придумал, не сердитесь вы, ради бога,
просто у вас там совсем ничего не будет,
ну зачем вам все это видеть,
как цветком распускается мина,
как гибнут люди,
вы ведь уже разучились
быть,
любить,
ненавидеть,
то есть,
когда ваши там будут с жизнью прощаться,
вы вообще не сможете
ну никак
вмешаться.
Он стучит по столу,
разбивается чашка,
у ангела порезаны пальцы.
в крови у него пальцы,
и ангел крылом машет,
бормочет под нос: «да черт с ним».
Следующий кадр: терриконы,
на заднем плане поля весенние,
пехота идет в наступление,
миномет пашет,
молодой парень над ухом слышит
непонятное бормотание
и удар,
словно сзади толкнули:
обернуться необходимо.
Оборачивается,
и пуля
пролетает мимо.
Анна Долгарева, 2015
Пролог. 8 июля 2129 года
Зал заседаний выходит окнами на восток и на юг. На Урале всегда важно, чтобы было много солнца. Высокие, от пола и почти под потолок, дольчатые окна в старинных двойных рамах. Запах дерева – остатки недавней реставрации. Когда-то здесь была операционная. Потом коммуналка. Потом художественное училище. Потом, в Полночь, опять операционная, потому что перебои с электроэнергией заставляли ценить хорошо утепленные помещения с естественным светом, пригодные к отоплению дровами или углем. Потом много лет не было ничего. Деревянный дом на каменном первом этаже, образец уральского модерна, оказался лучше приспособлен к долгосрочным бедствиям, чем его более передовые соседи, не говоря уже о людях.
Сейчас в одном из крыльев здания размещался музей, а второе город сдавал под разные мероприятия. Нынешнюю встречу можно было назвать мероприятием.
Николай Павлович Коваленко бросил короткий взгляд на узорный оконный квадрат. Неодобрительный, конечно - и взгляд, и квадрат. Место для экстренного совещания выбирал, естественно, Мелентьев. Можно даже не спрашивать. Много солнца. Печи и камины, открытый огонь. Окна, выходящие на улицу, на две оживленные улицы, которые никто и не подумал перекрывать. И все это посреди Урала – региона, чья лояльность Москве до недавнего времени была более чем сомнительна. Демонстрация силы в лучших экологических традициях, без угрозы, через гандикап. На самом деле, это вовсе не стекла, не простреливаемая позиция, не опасное место, это хвост павлина, оленьи рога, брачная песня глухаря (последнее – особенно). Тот, кто может позволить себе такую роскошную уязвимость, такой букет уязвимостей сразу, и не беспокоиться о них, потому что они надежно перекрыты другими качествами – достаточно сильный партнер, чтобы вести с ним дела.
Очень сибирский жест. Жест вежливости – РФ ведет дела не так. Сам Коваленко, чье положение в этом полушарии не оспаривает никто, назначил бы заседание в десяти метрах под землей. Но дипломатия требует говорить на языке слабейшего, и глава департамента здравоохранения занимает позицию для встречи. Спиной к окну.
Место встречи также определено вежливостью: в Екатеринбург все могут добраться достаточно быстро. Коваленко, будь его воля, явился бы в последний момент, по видеосвязи, из лаборатории. Собственно, это относилось почти ко всем с европейской стороны, кто не посвятил себя политике как виду искусства. Момент, однако, оказался историческим, видеосвязи и пластиковых стаканчиков не допускал.
Референдум о статусе административных единиц Европейской России, он же референдум о статусе административных единиц Сибири, начался в 9 утра как раз по Екатеринбургу, а за два часа до того пришел срочный запрос из канцелярии президента РФ. Смеху подобно – из отдела, ведающего разными бумажными принадлежностями. Вопрос был прост: а как, собственно, в случае успеха, будет называться новое государственное образование? Что печатать?
Так и выяснилось, что герб есть, логотип оговорен и утвержден, а вот на месте названия неизвестной рукой впечатано «потом разберемся».
Если вдуматься, "потом разберемся" идеально годилось если не в названия, то уж точно в девизы пока безымянной державы. Референдум был назначен в день обнародования аахенского моратория - Моратория Кастро, как его называли везде, - и подготовлен в рекордно короткий срок. За неделю. Закон от 2056 года устанавливал время дебатов от 7 до 49 календарных дней, так что всё было совершенно легитимно с точки зрения соблюдения буквы.
С точки зрения духа… тут мнения разделились. С одной стороны, это всё было неприлично внезапно. С другой, вопрос о возможности объединения двух частей бывшей РФ обсуждался на всех уровнях, от дворов до ток-шоу в последние два десятилетия, и последние лет восемь-десять - с высочайшего позволения.
Господин Рождественский такие дискуссии поощрял – и сам порой высказывался, что, мол, есть у России традиция – прирастать Сибирью, и рано или поздно… Ниппон, у которого такая традиция – прирастать - тоже завелась, реагировал болезненно, так что этот диалог и подковерная война очень радовали Аахен. И успокаивали: стороны заняты друг другом, ни на что другое их не хватит, а пока их две, спорный кусок так и останется спорным. При Волкове о Сибири стали говорить еще больше и определенней… но ввиду открытого и личного конфликта между Волковым и господином Уэмурой никто этому не удивлялся. Еще одна площадка для перетягивания каната. Потом Уэмура погиб, взошел «Харон» - и тут выяснилось, что объединение со стадии идеи и пугала уже давно перешло на стадию проекта, причем, не только в РФ, но и в Сибири.
Союз и референдум готовились в последние два года, уже не с позволения, а по повелению, а подготовка общественного мнения - сначала неявная, потом открытая - шла ещё дольше, как мог бы рассказать всем господин Мелентьев. Мораторий Кастро едва не обрушил всё. Точнее, обрушил - но только то, что не касалось простого гражданина ССН, ЕРФ и Сибири. Внутреннюю кухню, всю тонкую механику передела власти в новом союзе. Должности уже были распределены, взятки розданы, обещания закреплены - и нате вам, пришло цунами и смыло всё подчистую.
Зато на образовавшейся пустоши засияло неведомое чудо: совет при президенте. У Сибири отродясь не было никаких президентов, у них и совета никакого не было, формально каждый городской смотрящий - хан, как они себя называли, - подчинялся непосредственно Аахену. Президента ещё предстояло выбрать, или перевыбрать, а вот состав будущего Совета определяли в ту самую неделю.
Железо ковали пока горячо еще и потому, что опасались разнообразных пакостей со стороны Аахена, но в первую очередь - потому что именно сейчас еще не сложились новые союзы и противоречия.
Так что всё, что могло подождать, отодвигалось в будущее под тем самым девизом.
Часть присутствующих подозревала, что о названии «забыли» очень тщательно и очень намеренно. Еще пару дней назад оно могло бы стать камнем преткновения, расходной статьей, на которую уходит драгоценное время – потому что, конечно же, у всех были на этот счет свои соображения и проекты, просто никто не рисковал высунуться и поднять вопрос. Сейчас, в условиях цейтнота, им придется прийти к какому-то решению, а вся вина за цейтнот – не великая, шуточная – ляжет на загнанный и перегруженный канцелярский штат, с которого и спрашивать неудобно.
Часть присутствующих ничего не подозревает, а твердо знает, что так оно и есть.
- И ещё не факт, что голосование покажет… - проронила ханша Новосибирска.
- Обижаете, - сказал господин Мелентьев, не удивляясь такой непосредственности. Сибиряки были крайне просты в обращении, без ерфовских байронических закидонов. - Примерно 65 процентов за с нашей стороны, за вторую не поручусь, но…
- Нарисуете? - спросил, повиливая длинным шипастым хвостом, хан Омска.
Хвост – перламутровый и радужный на черной основе, с шипами по хребту и тяжелым острым наконечником (модификация «белогубый питон») – можно было бы считать образцом вышеупомянутого гандикапа, доказательством особой живучести носителя. На самом деле, он был беззастенчиво рекламой вживленного инструментария и переходников к нему.
- Давно уже нарисовал. - Минимум два года господин Мелентьев “рисовал” общественное мнение нужной формы. Холст, масло, аргументация. Картина почти никому не известного художника.
- И вот сидим мы, простые правители мира… - усмехнулся господин Коваленко.
- Тираны и деспоты.
- И ждем, сойдется ли с ответом.
Коваленко мог твердо сказать, почему он ждал бы плохого, даже находясь сейчас в десяти метрах под давно ненужной ему землей. Он уже четыре поколения в любой ситуации всегда ждал плохого. Ошибался редко, обычно в сторону оптимизма. Почему ждут плохого прочие участники? По той же причине: опыт велит и цена ошибки высока.
- Конфедерация? – спрашивает зеленая дама из Иркутска. – Содружество?
Термин «Сопроцветание» безнадежно занят Ниппоном и посягать на него нет желающих.
- «Российско-Сибирское...»
- Вы еще скажите "Экономическое Общество".
На Николая Павловича никто не смотрит косо, несмотря на то, что он уже в пятый раз предлагает название, начинающееся с «Р». Несмотря на то, что, согласно номенклатуре, он вообще не имеет отношения ни к ЕРФ, ни к Сибири. Он средней руки аахенский чиновник. Формально его должность важна только потому, что охрана здоровья – приоритетное направление.
- «Республика…» - у нас же тут республика?
- Что-то оно не звучит. – извиняется Красноярск-Железногорск. По документам пол – мужской. По виду не определяется. Оно давний и прочный союзник, сидит сейчас на территориях, отнятых у клиентов господина Уэмуры, частично собственноручно отнятых. Но буква «р» в качестве первой его не устраивает тоже, даже если не значит «Россия».
Говорит в основном Сибирь. Российская сторона – за вычетом Коваленко, Рыбака, Фаттахова и вездесущего Мелентьева – предпочитает следить за дискуссией молча. Во-первых, потому что высказываться вперед (и возможно поперек) мнения фактических дуумвиров не рискует и противопоставить им себя даже случайно – не желает. Пока не желает. Во-вторых, это сибирская сторона – жених, которому нужно показать товар лицом, в том числе и лихостью, способностью на поступки, в том числе и разумом – способностью на правильные поступки. Дело невесты – оценить меру разумности, меру лихости, а также меру готовности по первому свисту пойти не знаю куда и принести именно то неведомо что, которое нынче в доме потребно. Соответственно, и участвовать на общих основаниях сегментам невесты неприлично.
В-третьих, два первых объяснения – прикрытие, маскирующее нечто, очень похожее на саботаж, но пока им не являющееся. Потому что если по весу и силе фигуры с европейской и сибирской стороны – равны, то по функциональности они отличаются как биоценоз от детали механизма. Сибирские владетели – вынужденные универсалы. Администраторы, торговцы, военные и ученые. Те, кто не умеет сочетать все вышеназванное и еще десяток позиций, не умеет подбирать персонал, чтобы закрыть слабые места, не владеет ситуацией достаточно, чтобы разбираться в деле и в персонале, те не сидят здесь, а лежат в других местах. Ах да, еще сибиряки поголовно – лидеры. А напротив них сидят хозяева отраслей, служб и управлений. Часто – куда более могучие, если мерить в силе и возможностях, но привыкшие принимать решения только в рамках специализации и категорически отученные всей предыдущей жизнью соваться за эти рамки без тщательной разведки, а еще лучше – артиллерийской подготовки. Сейчас их без спроса вытолкнули на новое поле и они закономерно не желают участвовать в игре, пока в ней не появятся хоть какие-нибудь правила. Еще не поняли, что и правила, и игра – это теперь они сами. Больше никого нет.
- Союз?
Экранов нет, проекторов нет, записи никто не ведет. Никто из присутствующих, включая людей, не нуждается в костылях, а история обойдется тем, что нарисует для нее господин Мелентьев. Последний сидит очень близко к сибирской стороне и вполне естественно смотрится среди прочих тиранов и ханов – впрочем, белесость его имеет сугубо естественное происхождение и не рекламирует ничего.
«Союз» не вызывает даже возражений. Сразу ясно – не годится. Слишком строгое объединение.
- Свободный союз. - произносит Рыбак. Он, конечно, милостью Кастро, больше не является естественным кандидатом на должность советника, но слово «свободный» в его устах обретает дополнительный, ощутимый вес.
- России и Сибири? - интересуется Омск.
- Почему? Язык же сломаешь. – отзывается Мелентьев. И действительно – это же и людям выговаривать.
- Сибири и России?.. - полувопросительно говорит Коваленко.
Высокие господа не устают. За это время не устали бы даже люди. Но даже людям, даже юристам, даже запойным специалистам по семантике к этому времени надоело бы решать важный неважный вопрос, который нельзя решить неправильно – и невозможно решить правильно.
Голосование занимает пять с половиной секунд. Восемнадцать против пяти. Принято.
- Так и запишем, - фиксирует Фаттахов. – СССР.
Воцаряется несколько театральная тишина. Присутствующие прислушиваются друг к другу: рискнет ли кто-то пойти на попятный.
- Как жаль, что нет с нами Аркадия Петровича, - говорит Иркутск.
- Аркадий Петрович бы от этой идеи камня на камне не оставил. Вместе с авторами, - отвечает Красноярск-Железногорск.
- И я о том же. - Оба голосовали против. Двое со стороны Сибири.
Господин Коваленко улыбается, но молчит. Волков бы смеялся громче всех, хотя при каждой второй встрече они и обменивались ритуальным "краснопузый лапоть - белобрюхий гад".
- Теперь о нас будут говорить "при Империи", - слегка удивленно тянет Омск. - Теперь можно.
Господин Мелентьев кивает: да, теперь можно, теперь, когда самая позорная страница в истории дополуночной РФ наконец перевёрнута.
Часть 1
1. 26 июня 2129 г. О вредоносных лапках и этологии атеистов
Борт №2 плыл над окрашенными закатным солнцем в алый и синий облачными ледниками.
Госпожа Рудницкая мерила шагами салон самолета.
Босиком, бесшумно, никого, разумеется, ненароком не задевая, и нарочно тем более не задевая. С размеренностью маятника в часах. Доходила до двери багажного отделения в хвосте, разворачивалась на пятке, шла по проходу до самой занавески, отделяющей кабину пилота от салона. Разворачивалась…
В былые годы это назвали бы дефиле, только вместо модной одежды госпожа Рудницкая демонстрировала что-то еще, и прочих пассажиров в салоне удивляло только одно: от нее не летело ни единой эмоции. Ничего вообще. Обычно если она смеялась, то смеялись и все вокруг, если она пребывала в печали… это не все на себе испытали, но те, кому довелось, надолго запомнили ощущения.
Младшему члену команды товарища генерал-полковника Габриэляна по жанру полагались некоторая наивная дерзость и обаятельное нахальство, поэтому именно он свесился в проход с кресла, и когда перед ним остановились, с улыбкой глядя на него сверху вниз, спросил серьезно и участливо:
- Вас что-то беспокоит? Или, - тут он подпустил в голос хорошо умеренную дозу ехидства, - летать боитесь? Надо было поездом?
Госпожа Рудницкая по-птичьи склонила голову набок, рассмотрела дерзеца и показала рукой - пересядь, мол, в соседнее кресло. Сама уселась с краю. Напротив нее сидели в ряд остальные трое. Винницкий дремал, Габриэлян и Кессель неторопливо работали, мельком поглядывая на нее.
- Да, беспокоит. Что-то нас слишком просто отпустили.
- Кто, - удивился напоказ Олег. - Кастро?!
У него, конечно, было много кандидатур, но никогда не мешало прикинуться дурачком.
- Да какой Кастро... - отмахнулась дама-варк. - Закон бутерброда.
- Который всегда падает маслом вниз? - на всякий случай уточнил Олег.
- Его самого.
- Если вас волнует, не собьют ли нас на лету, то пока вы с доктором с нами, волноваться нечего, - сказал Габриэлян. - Кого заочно похоронили, тот долго живет.
- Хм? - Госпожа Рудницкая протранслировала большое желание узнать, о чем идет речь, и бороться с желанием ответить ей был почти невозможно.
Генерал-полковник пожал плечами.
- 19 мая в международном бюллетене на 16-00 прошла информация, что ваш с доктором самолет был, - он явно цитировал какой-то источник, - полностью разрушен в воздухе в километре севернее Вила дос Ремедиос. Как вы могли в этой сводке оказаться, мы еще разбираемся, потому что сбить-то сбили – но не вас, и не самолет, и не неизвестные лица, а всем известная Служба Рецивилизации беспилотник с грузом наркотиков как раз из Рораимы. Их автоматика все зафиксировала, а больше там никто ни по кому не стрелял. Вас там не было и близко.
Дальнейшее понятно: если на момент выстрела доктор Энгель и госпожа Рудницкая официально еще пребывали в глубинах джунглей, а неофициально находились на совсем другой широте, значит, естественной ошибка оказаться не могла, их ни с кем не перепутали случайно, это точно дезинформация и точно сознательная. Если начальник СВР сказал, что до сих пор выясняет, как это могло получиться, значит, это не его операция прикрытия так странно сработала и источник у дезинформации внешний и неустановленный. Пока. В противном случае, Габриэлян выразился бы определенней – или не упоминал бы инцидент вообще.
- Да, нас там не было и близко, - непривычно медленно проговорила госпожа Рудницкая. - И я вообще не понимаю, кто на этом свете мог знать, что мы куда-то летели. Вместе. В указанный интервал времени. Мог знать и иметь ручки или лапки, чтобы вписать зачем-то в эту дезу.
- Что вы летите вместе, знали мы. По имени в сообщении упоминалось только "отчисленное лицо с измененной физиологией Энгель Б.". Причем, согласно сводке, он присутствовал на борту "достоверно". При том, что по всем прочим источникам доктор Энгель на тот момент "достоверно" не покидал своей базы в джунглях. Промежуток времени... Вы правы - круг лиц, который мог знать, что доктор находится в дороге, круг лиц, который мог знать, когда именно он может находиться в дороге и где он хотя бы в теории может оказаться - очень, очень мал.
Тут тоже все было понятно. В таких обстоятельствах генерал-полковник первым делом бросился искать утечку на своей стороне. И не нашел. Со стороны РФ о приглашении знали трое: тот, кто пригласил, его бессменный дублер, и сам Габриэлян, просто потому что знал все, что ему не мешали узнать эти двое. Плюс - никто со стороны ЕРФ не занимался доставкой приглашенных и данными об их маршруте заранее не располагал.
- Учитывая, что все самолеты, кроме одного, вела я сама, и я вовсе не светила перевозку нелегала. Могла наследить, конечно, - она развела руками. - Но все равно ахинея какая-то. И знаете что, коллеги, такой ахинеи у нас теперь будет на каждом шагу. Вы же не думаете, что нас вот так запросто выпустят туда?
- Кто? - спросил генерал-полковник Габрилян.
- Куда туда? – почти одновременно с ним поинтересовался капитан Марченко, демонстрируя отсутствие субординации и разницу в подходах.
- За пределы действия эээ... гемозависимости, - последнее слово прозвучало примерно как стрихнин, растворенный в едком щелоке. - Ищите эти лапки среди наших. И, возможно, их обладатель вообще ничего не помнит о том, что сделал.
Все трое скользнули по госпоже Рудницкой вежливо-пустыми взглядами, которые заменяют хорошо воспитанным членам общества “вы, конечно, несете полную чушь, и возможно, по ведомству психиатра, но как вежливые люди, не желающие вас обижать, мы сделаем вид, что ничего не услышали”. Госпожа Рудницкая к такому за свои сто двадцать с лишним лет перестроенной жизни привыкла, поэтому даже улыбаться не стала - как хорошо воспитанный член общества, который не говорит вежливым собеседникам “ну-ну, мы еще посмотрим, кто посмеется последним”.
Полковник Кессель не сказал ничего. Он эту проблему не считал. До недавнего времени он ею вообще не занимался. Представление о том, с какой стороны считать, у него, однако, было.
Группа прикладных физиков из Йеля практически параллельно с той историей, с которой начался заговор математиков, откопала в архиве наброски для старого эксперимента, XXI века: исходный рабочий коллектив частично располагался в Новой Зеландии, дальше Полночь, консервация, эвакуация, и даже те, кто потом вернулся в науку, занимались совсем другими вещами.
Проверять же собирались, как именно работает квантовый переход. Как из суперпозиции - двух одновременно существующих равновозможных состояний - остается одно. Предсказуем ли процесс перехода? Эксперимент показался интересным, нашедшие решили повторить. Собрали синтетический двухуровневый атом из сверхпроводниковых структур, задали два состояния… Оказалось – да, предсказуем. Незадолго до перехода из «светлого» состояния в «темное» у системы менялась частота мерцания. Предсказуем и обратим. Потому что за 45 миллионных доль секунды – а именно за столько удавалось пока угадать момент перехода - в процесс успевал вмешаться даже человек, если перед этим должным образом наладил автоматику. В переводе на язык только что обсуждавшейся ахинеи и фантастики это значило, что манипуляция случайностями и, что еще важнее, манипуляция удачей, не только возможна, но и уже осуществлялась на практике. В микромире, в лаборатории, но, тем не менее, осуществлялась обыкновенными людьми.
В макромире такой процесс потребует огромных мощностей, в том числе и вычислительных, но эти мощности могут быть распределенными и вовсе не обязательно обладают сознанием как целое. Вряд ли на такие операции способна та же Цитадель и даже конгломерат побольше, но речь давно идет не о чуде, только о доступных ресурсах и логистике. О естественном и доказанном свойстве материи.
- Вообще-то, - сказал генерал-полковник, - всю эту поездку нам много и неоправданно везло. Причем, начало везти задолго до того, как мы там приземлились. Каждый случай отдельно объясним. За каждым стояли конкретные причины и чья-то воля, но с точки зрения статистики - это Бермудский треугольник наоборот, а не визит. Я как раз не спорю с вами, - кивает он госпоже Рудницкой, - я просто представил себе, что вышло бы из суммы действий, если вычесть эту удачу.
- Не бывает атеистов в окопах под огнем, Вадим Арович, - сказала госпожа Рудницкая, встала и пересела в другой сектор, между Фаттаховым и Энгелем.
Капитан Марченко уже привык, что решительно ничего из того, что говорят старшие - в обоих смыслах - окружающие, а окружающие были поголовно старше его, нельзя воспринимать в лоб. Поэтому он не спорил с основной мыслью фразы, да и спорить было не о чем, кто же не знал, как в критической ситуации молча вопишь куда-то вверх, непременно же вверх “ну пожалуйста, пожалуйста, я буду хорошим!”, кто же не вопил, и кто же не забывал обо всех обещаниях как только прекращается огонь по окопам? ВА, может быть, и Кессель, может быть, а остальные - точно и просили, и забывали. И анекдот про молитву, свободное место на парковке и “а, нет, уже не надо” сам Марченко любил рассказывать.
“Она не напрашивалась на вопрос. И не соврала, - пишет соратникам Король, который дремал довольно специфическим образом, мысленно растекаясь по салону и срисовывая окружающих. - Но это было так, адаптация для детского сада. Она в панике. Она не знает, откуда угроза, но знает, что мы не готовы. И поздравляю, ты только что подкрепил ее оценку.”
“Мне для счастья нужен хорошо информированный пессимист. Хорошо информированный оптимист у меня уже есть, это я. А нужен мне человек, для которого мера абсурда, перед которой пасует мое воображение - это еще ничего так ситуация, могло быть хуже, мог и дождик пойти…” - отвечает ВА в тот же канал.
2. 30 июня 2129 г. О наличии двух выходов
Господин Карбини, ранее господин Карбини-старший, а теперь уже навсегда просто господин Карбини, единственный и последний, в молодости увлекался исторической реконструкцией. Больше всего его интересовали быт, повседневность, материальная культура - а из неё технологические процессы. Это, конечно, не считая девушек. Постепенно интерес к девушкам угас, а страсть к доскональному восстановлению древних технологий осталась в качестве хобби.
Фехтование и прочие игрища были почти обязательной, но довольно скучной для него частью мероприятий. Девушки, конечно, любили бравых мечников, а не занудных педантичных технологов по металлу, способных восстановить кузницу 13 века без малейшего анахронизма - приходилось и фехтовать.
Любимая часть хобби определила его жизнь. Весь его уникальный концерн, союз природы и технологии, вырос из тех размышлений зануды. Нелюбимая часть эту его жизнь спасла.
Когда единственный племянник понял, что его заговор разоблачили, он сначала пытался выклянчить себе жизнь, а потом, не прекращая попыток разжалобить, постарался дядюшку убить. Настоящий достойный отпрыск династии Карбини, не сдающийся ни при каких обстоятельствах.
Он только не учел, что дядюшка которую неделю на досуге возился с моделью полуторника для многопользовательской игры в жанре меча и магии, в которой участник, чтобы заполучить серебряный клинок для охоты на оборотней, должен был начать с добычи руды. Министерство образования пыталось хотя бы так приохотить школьников к наукам об окружающем мире, игра не должна была содержать антинаучных ляпов, так что господин Карбини-старший с удовольствием и бесплатно разработал весь процесс, а результат лежал у него на столе.
Вполне рабочее оказалось оружие.
Руки, ноги и спина тоже, как оказалось, помнили, как и куда вложить силу, выписывая остриём восьмёрку так, чтобы лезвие своевременно укоротило достойного отпрыска династии на голову.
Увы, в голове той, помимо заговоров и черной неблагодарности, содержалось и множество ценных сведений. Племянник был талантлив, даже гениален. Там, где дядюшка брал педантичным дотошным занудством, племянник просто слышал, видел, обонял, жил конвейером, был комбинатом - и знал правильные ответы.
Теперь нужно отыскать не менее достойную замену. Абы какую можно было бы найти за три дня прямо в рамках концерна, но это господина Карбини не устраивало. Особенно в новых условиях.
Новыми условиями он тоже был отчасти обязан племяннику и его заговору. Пострадавшим – или потенциальным пострадавшим – пришлось компенсировать потери, способность самого Карбини контролировать персонал и управлять социально важными отраслями была поставлена под вопрос, и теперь «Бремен-Карбини» больше не мог называться концерном, ни вертикальным, и горизонтальным.
От него оторвали часть лабораторий, несколько финансовых баз, ряд лицензий на производство биотеха, способного к самостоятельному существованию в естественных экосистемах – это мстительная Хана Цабар постаралась. Много мелкого, но ключевого. На сторону ушло, например, производство фильтров для “чистых” промышленных предприятий, вместе с технологиями и патентами, а ведь треть этих фильтров шла на собственные заводы «Бремен-Карбини». Туда же провалилось новое и перспективное кремний-органическое медицинское дело. Двойного назначения, потому что благодаря ему кибернетические системы, монтируемые непосредственно на организм перестроенных и работающие с его скоростью, то есть, быстрее и человека, и механизма – больше не были монополией Сибири и Ниппона.
Потеря, печальная сама по себе, но часть этих технологий – ах если бы племянник не сошел с ума, что ему стоило – еще и была задействована в линии, собирающей начинку для той самой мебели… Теперь все это в лучшем случае придется покупать! В половине этих случаев – советуясь с навязанными ему компаньонами. И он остался без главного технолога.
Как следствие Карбини-старший по нескольку часов в день сидел, закрыв глаза и рассматривая четырехмерную фигуру – концерн в пространстве и во времени. Фигура зияла провалами и разрывами, они превращались в тоннели, центробежная сила тащила элементы в разные стороны. Можно было сбросить периферию, сохранить часть ядра, начать с яйца – но это решение он отверг с самого начала. Оно не представляло интереса. Эту дорогу он уже проходил.
Он пытался создавать новые модули – с нуля, как технологии для меча. Не получалось. Их давили конкуренты, они отвергались промышленным пространством. Он мог сколько угодно проклинать племянника и неразборчивое его чистоплюйство: надо же, ковать технологии, которые можно использовать для войны, нам противно, а планировать операцию, в которой только чудом не погибло неизвестное количество посторонних людей (а могла и третья мировая начаться), нам в самый раз… Карбини мог, но понимал, что дело не только в племяннике.
Изменился рынок, изменился воздух. Проклятый Кастро не поскупился на ограничения в торговле с ЕРФ и присоединяющейся к ней Сибирью, но это были ограничения явные. Четкие, внятные, прописанные до грамма сырья и номеров конкретных патентов. Поэтому то, что на экране казалось ужесточением, на практике распахивало ворота. В утилизатор пошли все расплывчатые правила, позволяющие в 60 случаях из ста оказывать предпочтение компаниям из Западной Европы, а еще в примерно 10 – вообще не позволяющие запустить желанные производства на нежеланных территориях. Господин де Сен-Жермен, вероятно, весь парик себе вырвал: Европа однажды уже упустила гребень технологической волны. Чем это обернулось? Потерей военного преимущества, потерей контроля, Полуночью. Но даже если оставить в стороне высокие материи, все попытки восстановить «Бремен-Карбини» в прежней славе по прогнозу заканчивались одним. Крахом.
Конечно, еще в первый раз, получив такой результат, он перепроверил его на оставшихся больших системах. Прогноз машин оказался не таким точным, но подтвердил его собственный. Зря тратил мощности. Поражение было ощутимым и вещным, поражение было вещью и, как всякую вещь, ее сделали руками. То, что ему оставили после раздела, не могло восстановиться в новом экономическом мире. Не могло измениться, потому что было слишком жестко привязано к нуждам компаньонов, к их проекту освоения солнечной системы. Очень наивно думать, что господин Рыбак согласится куда-нибудь отпустить такие мощности или позволить использовать их на другое. Не могло уйти, не могло развиваться. Он был рабом. И у него не было главного технолога.
Тем временем, следующий модуль игры базировался не к северу от Средиземного моря, а к югу. Тоже задумка Министерства образования. К другим технологиям добавлялись другие модели социального устройства, то, как они возникли, почему выживали, на что были годны. Например, вы – представитель армА, “вооруженных”, “фузилеров”, потомок морисков, изгнанных из Испании. Обитаете, как вам и положено, глубоко в Черной Африке, на излучине Нигера, поставляете военную аристократию и ремесленников торговой сонгайской империи. Но это европейское описание, потому что сами вы живете не в географии и иерархии, а в родословной, маршрутах, ресурсах, связях, производственных традициях…
Медная мысль лежала на наковальне посреди африканской кузницы и движение, сформировавшееся ее ощущалось таким же естественным, как восьмерка, что снесла голову племяннику. Допустим, он раб. Важно не это. Важно: где, чей, в какой рамке? Он не в плантационном Новом Свете. Он жизненно важен для тех, кто его присвоил. Им все равно, сколько приобретет, насколько вырастет он сам, если их задачи будут решаться. Диего де Гевара, ставший хозяином Сонгая, начал свою карьеру с того, что его продали на рабском рынке Марракеша.
Вращающийся перед глазами объект теперь не разделенное целое. Это молекула. С очень большим, очень неожиданным набором валентностей. Все элементы нового вещества вовсе не обязательно должны принадлежать «Бремен-Карбини». Они просто будут работать на его платформах. В его рамках. На его технологиях, принося свои… Если они прирастут сбоку у кого-то еще, освоят новые территории, это польза, а не потеря.
Карбини-единственный думает о Ниппоне. Там не все будут довольны результатом гражданской войны, изменением направления экспансии. Можно много забрать. Раньше считал, что, если повезет, удастся приобрести людей, потому что производственные мощности не перебросишь в Европу… Но зачем их перебрасывать в Европу. Разве он живет в Европе? Он живет в процессе. Те, кто захочет по-прежнему осваивать материковый Китай, те, кому нужны баобабы Карбини, эвкалипты Карбини, жадная до соли и никеля горчица, меденосная липа, ртутный одуванчик, подсоединят свои процессы к его собственному, получат в распоряжение мощности его союзников. Например, Иркутск найдет прекрасное применение тем веществам, которые просто отравляют землю там, где они лежат сейчас - и господин Рыбак не пожалеет.
Карбини полирует небольшую кустарную наковальню, а автокаталитический процесс, тем временем, охватывает широкую дугу от Шанхая до, возможно, Ванкувера. Когда он выйдет на орбиту, все пойдет намного быстрее.
«И кстати, - думает Карбини, - у меня есть вакансия главного технолога и не меньше трех заместительских». Он уже знает, сколько, чего и с кого он возьмет за право участвовать в этом приключении.
3. 1 июля 2129 г. Об одном увольнении и одном назначении
В легендарные подвалы Здравохраны попадали немногие, а те, кто попадал - жалели об этом. Уж больно долог и муторен был путь до помещений, которые занимал, оказываясь в Москве, Николай Павлович Коваленко. Лифты, шлюзы, переходы - трата времени по любым меркам невыносимая, потому что все средства связи гостя отсекались на минус первом этаже. Чем хочешь, тем и занимайся. Медитируй, пой или головой о стену долбись от скуки.
Тимур Ирекович Фаттахов головой о стену не долбился, жалея стену, да и скукой не маялся. Он мысленно репетировал речь. Речь должна была включать не только все разнесчастные подлежащие, сказуемые, предлоги и падежные окончания, которые его так раздражали, что чаще хотелось говорить на испанском, чем на родном русском - но и все его претензии к господину Коваленко, члену временного ерфовского дуумвирата. Господину Фаттахову в очередной раз хотелось владеть телепатией. Войти и с порога вгрузить Никпалычу все, что накопилось с момента отправки Фаттахова в Аахен зиц-председателем.
Наверное, вышел бы отличный нокаут - вот и замечательно.
Николай Павлович Коваленко – в комплекте со старинным письменным столом, не менее старинным канцелярским стулом и чаем в металлическом подстаканнике, - выглядел на очень моложавые и живые дополуночные семьдесят. Бодрый пожилой специалист, твердо намеренный умереть на работе, а пока этого не произошло – ощутимо недовольный тем, что его от этой работы отвлекают. Зрелище могло бы успокоить, но сейчас раздражало, подталкивало под руку. Не только под руку. По этикету, по протоколу пригласивший должен заговорить первым. Тимура Ирековича протокол уже не интересовал.
- В следующий раз за жар-птицей или за молодильными яблоками? В Аахен уже съездил.
Хозяин кабинета, бункера, здания, Здравохраны ЕРФ и половины страны поймет правильно: я вам не Иван-царевич – стрелять на кого попадет. Я вам не Иван-дурак ходить незнамо куда приносить неведомо что.
Откуда в голове при виде Коваленко возникло сочетание «генеральный Эврисфей», Фаттахов объяснить не мог. Другая страна и другой жанр, но и в нем Тимуру Ирековичу Фаттахову делать совершенно нечего.
- Яблоки, - медленно, будто смакуя, сказал Коваленко, - это моя епархия, господин председатель совета при президенте Российской Федерации. – подумал и добавил, - Доброе утро.
“Так и сел старик”, подумал господин Фаттахов, пока открывал рот и как рыба ловил воздух. Дышать высоким господам в его возрасте почти необязательно, но для речи-то воздух потребен, ничего иного пока не придумано, увы.
Никакая скорострельность перестроенного тут не могла помочь переварить услышанное и отреагировать на него. Особенно потому что нельзя было разом спросить, не охренел ли хозяин, послать его же куда подальше, возопить “за что?!” и параллельно же хлопнуть дверью. Очень, очень не хватало Тимуру Ирековичу телепатии.
- Вы, - сказал он наконец, - еще за прошлое не пояснили.
Николай Павлович Коваленко, полуправитель страны, некоторое – недолгое – время смотрел на официально и со всем почтением приглашенного гостя, которого только что назвал правителем страны, и, кажется, думал, не предложить ли тому сесть. Не предложил. Видимо, решил, что это тоже нарушит какой-нибудь протокол и этикет, не допускающий таких жестов в сторону внезапно старшего по званию. На аграмматизм уличного разлива он тоже не отреагировал никак. Желает господин председатель стоять, пусть стоит. Желает ругаться, пусть ругается, а мы, так уж и быть, подождем, когда начальственный гнев пройдет. Смотреть на это было тошно.
- Какого. – спросил Фаттахов.
Коваленко повернул голову и снова стал похож на себя.
- Мы, - объяснил он, - не смогли бы сориентировать вас на тот результат, который вы привезли из Аахена, потому что не представляли себе, что он возможен, этот результат.
- Вы оба нас вообще ни на что не сориентировали, - медленно и словно с трудом сказал Фаттахов. - Меня так даже родная армия в двадцатом году не кидала.
Ему и правда было очень тяжело говорить что-то подобное вслух, но для разнообразия он говорил не столько о себе и за себя, сколько за всю вверенную ему делегацию, и это было несколько проще.
- Извини, - сказал Коваленко. Совершенно без насмешки сказал. – Прости пожалуйста, но мы вас действительно туда послали время тянуть и место занимать. Мне, помимо всего прочего, еще Хана намекнула, что демарш там собирается устроить и что у нее уже все договорено. Что в такой обстановке можно было заранее из Москвы решать и заказывать? Чего хотеть? Только ждать, пока у них прояснится наконец. Мы составили делегацию так, чтобы вы могли тянуть и, в случае чего, по любой линии на месте решали, исходя из интересов дела. Энгеля Федор с вами отправил, чтобы тебе, в случае другого чего, было с кем отбиться.
- Предупредить никак? Про Хану. Про Америку. Про Энгеля, - спросил Фаттахов, уже без прежнего напора, но с укоризненным любопытством.
За мнимой расслабленностью, впрочем, скрывалось пристальное внимание. Не могли эти двое не оценить, что их с Энгелем и Рудницкой примут за, как это назвали на разборе полетов в Аахене, демонтажную команду. Не могли эти двое, Рыбак и Коваленко, не понимать, что полная информационная невинность в отношении планов Ханы и Торреса - это сказочное свинство и заведомая подстава. Так что Тимур Ирекович, не слишком коварный по характеру, но все же перестроенный ста с небольшим лет от инициации, сейчас решал, нужны ли ему такие соратники по совету - и нужен ли ему тот совет вообще.
По итогам услышанного он собирался ответить “да” или “нет”, потому что время приказов и постановки перед фактом для него бесповоротно закончилось. Никакого больше “Родина сказала надо”. Он и сам - теперь - был в неменьшей степени родиной, страной, стратегической необходимостью, и некому больше ему было говорить, куда пойти и что принести.
- Тогда нам казалось, что нет, нельзя. – Никпалыч поморщился. – Предупредить о трех-четырех факторах из неизвестно скольких, неизвестно в какой конфигурации. Мне неизвестно. Понимаешь, мне. Я в эти игры в страны и разведки с самого начала не играл. Мне такие вещи всегда все сами рассказывали. А тут – перестали. В результате, я вас послал в туман, решив, что там где мы определиться не можем, вам безопасней просто не знать, меньше ошибетесь. Извини, Тимур. Я был неправ.
«Поэтому председатель совета теперь ты» остается непроизнесенным.
Фаттахов прекрасно понимал, что два "извини" от одного высокого господина возраста и положения Коваленко - это полная фантастика, и дальше настаивать на объяснениях не стоит. Необходимо поберечь лицо собеседника, а то он его сам побережет. К тому же, в высказанную концепцию Тимур Ирекович поверил, зная уже, что Рыбак пытался и пытается реализовать замыслы Волкова по мере сил, то есть, редуцировав их до понятного простым смертным и условно бессмертным уровня, то есть, до полной неузнаваемости. Ничего другого никто из них, увы, не мог - всем им в совокупности было далеко до одного Аркадия Петровича.
Признаваться в этом тоже никто не хотел, так что проще было переложить бремя решений и определения курса на тех, кто горел желанием решать и прокладывать, а заодно и на того, кто желанием не горел и решать попросту боялся.
Да что там решать, вступая в бальный зал глава делегации ощутимо боялся как-нибудь нарушить этикет и протокол, а уж действовать на уровне политическом…
И ничего ведь, не страшно оказалось, да и этикет от нарушения не лопнул, по правде говоря. Система "плыви или тони" в его случае в очередной раз сработала. Как-то он прирос за эту неделю, качественно и количественно, рывком.
Но вот остальную команду, засунутую в непонятное, он всё равно прощать не собирался.
- Ладно, - скривился он. - Но сейчас перемудрили, отцы-основатели. Есть постарше.
На самом деле, высоких господ или дам старше Рыбака и Коваленко осталось в ЕРФ очень мало. Глава "Омеги", например, но его персональный домен не мог равняться со Здравохраной, СБ и даже федерализацией Фаттахова. Рудницкая, со своим демаршем и возвращением, хоть и села очень высоко, но была пока безземельным рыцарем. Остальные перестроенные за сто и старше либо принадлежали к остаткам клана Рождественского и не могли пока претендовать на высокие посты, либо были учёными и инженерами из волковских проектов и не согласились бы оставить свои занятия ни за какие блага. Старший - это его территория, как учил господин доктор множества наук Энгель.
Так что по всему место председателя Совета должно было принадлежать Рыбаку. Особенно ввиду грядущего объединения с Сибирью.
- Есть. – Никпалыч существования Рыбака отрицать не стал, взял стакан, покрутил, на блюдце обратно поставил. – Сибиряки не согласны. Перестроен до полуночи. Два домена – один СБ, второй – космическая программа. Кнут, пряник, возраст и статус.
Фаттахов знал, что из этого следует: после моратория для сибиряков уступить место председателя Рыбаку - значит уступить все и навсегда, добровольно, без боя - не его должности, как было раньше, а ему лично. Признать его господином.
- Ты – другое дело. – закончил Коваленко. - Ты равный и говоришь на их языке.
Это, разнообразия для, Тимур Ирекович понять мог. Проще было получить у Уэмуры благословение на союз ЕРФ и Сибири, чем предложить сибирякам такой проект распределения власти в новой державе, в котором они не чувствовали бы себя униженными и оскорбленными. Из-за этого переговоры с Сибирью и шли вяло как минимум пару лет, на каждом повороте заходя в очередной тупик. Мораторий и идея Совета обнулили все эти препятствия, но немедленно воздвигли новое: Совет не вече, у него должен быть председатель, формальный и фактический глава - и под Рыбака сибиряки хотели идти еще меньше, чем под Волкова. Аркадий Петрович в свои четыре века был уже фигурой уровня тех же Уэмуры и Сен-Жермена. Поклониться сказочному персонажу не зазорно, особенно если средний возраст ваш - полвека. Рыбак или Коваленко - уже совсем другое дело. Старшие, но не патриархи, не легенды. Персонажи одной и той же до- и послеполуночной новейшей истории. Общей истории.
Той же самой общей истории, что объединяла в одно поколение его, Мелентьева, Рудницкую и… самого Никпалыча, как впервые в жизни осознал Фаттахов. Просто всегда было так: он - балбес-сержант, а Коваленко - дедушка-профессор. А вот сибиряки? Из всех их правителей анклавов только один был инициирован около Полуночи, остальные - из середины и второй трети 21 века, и все они были владыками по территории, а не по профессиональной или административной деятельности.
- Каким промером я им равен?
- Ты сейчас сильнее и мощнее любого из них. Твой статус признан извне: Аахен с тобой обращался как с государством. Если они тоже признают тебя, - Коваленко изобразил в воздухе сложную фигуру, - первым-среди-равных-сейчас - это не уронит их самоуважения, не выставит их слабыми, не толкнет их вассалов на мятеж. Но ты и не дракон, которого нельзя превзойти, а можно только убить. Ты в их глазах такой же как они, молодой князь, только чуть старше и больше. С тобой можно сравняться, силой, умением править, или обойти по дуге, сыграв на собственных сильных сторонах. Пока лидер ты, каждый из них, и каждый из наших, кстати, будет считать, что у них есть возможность со временем занять твое место.
- Спасибо, Никпалыч! - прочувствованно сказал Фаттахов. - Что только плохого вам сделал? Рыбак ладно, мы ему в свое время крови попортили… а вам?
Смелым старшим был господин Коваленко, смелым и наглым - вот взял и сказал в лицо Тимуру Ирековичу, что хочет усадить его на раскаленную сковородку. Назначить царем горы, с каковой горы его будут пытаться стащить не только сибиряки, но и - счастье-то какое! - собственные соклановцы. А там еще и рождественцы оклемаются, воспрянут и примкнут?..
- Пока, - вздохнул Никпалыч, - они все играют в царя горы, они не играют ни во что другое и не думают о том, что за последние десять лет мы два раза поменяли правила игры и ландшафт горы явочным порядком и готовимся сделать это в третий – а с твоей федерализацией, так и в четвертый. Уже в двух странах, кстати. Они будут толкаться за власть и влияние и за твое место внутри нашей системы, а не разводить свою.
В переводе: "Что ты мне сделал? Хорошо сделал свою работу. Хочешь, чтобы она выжила? Делай следующую." Песня Фаттахову знакомая.
Он подумал, что расклад ему в целом понятен и даже не представляется таким уж абсурдным. Ну будут ходить к нему сибирские ханы и их громилы, ну будет он их ликвидировать, не отвлекаясь от текущих дел. Адаптивные выживут, бестолковые убьются. Ничего так себе схема интеграции. На сложные интриги и многомерные союзы ханы, к счастью, не способны. Публика там простая и привыкшая решать вопросы власти не резней так дуэлью. Фаттахову несложно, процессу полезно.
Проблема в такой схеме вовсе не в сибиряках, а в своих - тех, кто чуть младше в клане Волкова и в рождественцах, особенно старших. Вот эти интриговать умели. Долго, медленно, верно строить надежные заговоры. Примерно как Тимур Ирекович умел строить обитаемые зоны. Так что съели бы его в итоге, и не подавились бы, потому что города Фаттахов строить умел, а козни - не очень.
На этот счет у него возникла идея.
- Одно условие. Нет - так нет.
- Ну? - сказал Коваленко.
- Дайте мне Габриэляна с командой. В СБ Совета.
На интересы Рыбака ему было плевать: во-первых, найдет себе Федор Федорович, кого поставить на СВР, да еще и более удобного. Не найдет - сам виноват, зевать не надо. Во-вторых, с Рыбака за всю аахенскую эпопею по всем понятиям и обычаям причиталась куда большая вира, чем один не слишком любимый сотрудник.
- Сломаешь - убью, - сказал Коваленко, и звучало это наполовину шутливо, а на другую половину вполне серьезно.
Фаттахов кивнул. Не сломает и поломаться не даст. Самому нужен.
- А это, - сказал Коваленко не без мстительности в голосе, наполовину показной, а наполовину искренней, и протянул допотопную или тщательно сделанную под дополуночную картонную бежевую папку. - твой заместитель. Познакомься.
Тимур Ирекович ознакомился, и ему в очередной раз не хватило телепатии, чтобы разом в одну реплику вложить “да вы охренели?”, “это что за очередная подстава?”, “вы кого извести хотите - меня или его?” и “а он вам что плохого сделал?”. Поэтому он молча уставился на Коваленко, подбирая слова, и сказал наконец:
- Это что за шотландская горская мудрость? - “В трудный поход бери с собой слабого”, неплохая в целом идея, рабочая....
Только в данном случае дело не в том, что предложенный заместитель председателя слаб. Не так уж он и слаб по сибирским меркам: правитель Омска, самого сильного города в Сибири. Не так уж и молод, по их же меркам. Но - инициирован нелегально, что в Сибири практически норма, а вот мастер его жив, и находится в Турфане. То есть, по ту сторону фронтира. Годами кандидат в заместители - вполне эмансипированный старший, но вот по меркам ЕРФ это просто ходячая утечка на ту сторону. Насильно его доить мастер не сможет, конечно, но добровольный союз тут подразумевается по умолчанию. Не просто предполагается, а вот, подтверждается отчетом СВР: мастер этот со своим птенцом состоят в прекрасных экономических и производственных отношениях, судя по объемам торговли и расценкам.
То есть, заместителем главы Совета при президенте будущей державы предлагается назначить старшего, у которого одно ухо в Москве, а другое на северо-западе Китая?
- Готовый труп, - добавил Фаттахов.
- Сибиряков не беспокоит. Для них этот самый омский Чашников – глава клана, в который входит и его мастер. Там такое редко, но случается, если старший по возрасту в семье, например, узкий специалист, не желающий покидать нишу, или просто практик. Им все равно, и даже удобно – Чашников может сидеть в Москве дольше любого из них. Это наши встанут на дыбы, но им полезно. Распустились они тут, - ворчливо, как старый дядюшка, пожаловался Коваленко. – Постановили, что небесных камней не бывает, и теперь возмущаются при одном виде метеорита.
Фаттахов слушал его, не двигаясь. Подтекст ему еще до метеоритов стал ясен. Чашников этот дуумвирам что-то определенно сделал, возможно, то же самое, что и Фаттахов – был лежачим камнем, не пропускающим воду. Важнее другое: омский хан со своим странным статусом главы клана при живом мастере будет вынужден драться за новые порядки в ЕРФ зубами, когтями и хвостом. При старых ему не выжить. Он лично, кровно и системно заинтересован в том, чтобы поддерживать любого председателя, который поддержит его самого. Он вызвался на это место сам: значит, все осознает и согласен. Возможно, с ним тоже поговорил кто-то, кого Чашников уважает.
Тимур Ирекович Фаттахов поймал себя на том, что ему уже нравится его заместитель. Кажется, это становилось традицией.
***
В отличие от помещений, периодически занимаемых под свои нужды Николаем Павловичем Коваленко, личный и неприкосновенный кабинет Федора Федоровича Рыбака располагался – и тем временем, и всегда – в трех этажах над землей, но ему это не помогало. Окна закрашены и забраны щитами снаружи. Под потолком – тускловатые полосы, вяло притворяющиеся лампами дневного света. Помещение, куда с трудом влезает одна трехспальная кровать, еще разгорожено и обшито шкафами и стеллажами, заставлено канцелярской рухлядью и завешено паутиной. Паутина выглядит так, будто ее ткали в Иваново и она под слоем пыли сохраняет еще веселый ситчиковый узор образца тридцатых годов двадцатого века.
На столе пыльная же лампа под зеленым абажуром. Выключена. Рядом стоят чернильница в виде лаптя, соответствующее пресс-папье и канцелярская книга в коленкоровой обложке. Ощущение, что за стеной вполсилы работает генератор инфразвука, а сами стены потихоньку смыкаются, идет пакетом к убранству кабинета.
Вызванный Рыбаком пока еще исполняющий обязанности главы Службы Безопасности Европейской Российской Федерации, как всегда наслаждался стилистическим единством помещения и его владельца и его детское удовольствие торчало посредь этого единства как банка супа «Кэмпбелл» на выставке «Каприччос» Гойи.
Господин генерал Рыбак, наполовину бывший глава СБ ЕРФ, прекрасно знал, кому обязан доносом в ультимативной форме, который лежал перед ним на столе. В этом докладе добрая треть формулировок была попросту скопирована откуда-то из личной переписки, а другая треть несла на себе неповторимый отпечаток лексикона и стиля сидевшего перед ним и.о. “И - о - вэ - а”, катал на языке господин Рыбак, зная, что по имени-отчеству Габриэляна зовут только высокие господа и совсем посторонние люди. Получался у господина Рыбака какой-то Иов, причем Иовом он чувствовал себя.
Жалобу СВР он собирался удовлетворить не потому что такая хорошая жалоба получилась, а потому что полчаса назад ему позвонил Коваленко и изложил обязательное условие согласия Фаттахова на должность. В противном случае Рыбак бы за жалобу, за саму идею, за попытки свергнуть самого себя чужими руками показательно наказал бы всю службу - чтоб неповадно впредь было. Но паззл отлично складывался, и господин Рыбак, который безмерно уважал Габриэляна и ценил его заслуги, и тем сильнее уважал и ценил, чем больше километров их разделяло, был искренне рад. Однако напоследок он собирался задать вопросы.
- И чем вас не устраивала отставка по состоянию здоровья? На кой вам, Вадим Арович, статья о неполном служебном соответствии в личном деле?
- Во-первых, Федор Федорович, - банка с супом «Кэмпбелл» раскрылась как цветок, внутри там щупальца и механизмы в равной пропорции, и еще на треть доброжелательности, - что греха таить, я не соответствую этой должности и никогда не соответствовал. Я был лучшим из худших в военное время, потому что меня можно было сорвать с места и воткнуть сюда, я знал о происходящем достаточно, чтобы транслировать задачи персоналу, и представлял себе механику учреждения хотя бы в рамках университетского курса. Но я был лучшим именно из худших. Я потратил впустую очень много.
Во-вторых, СВР вообще не предназначена для ведения военных действий. Это тонкий и точный инструмент для сбора информации – и все. Мы использовали его для прямого конфликта, потому что у нас не было ни другого инструмента, ни времени и сил на его создание. Мы растащили структуры и людей под наши временные нужды и работать как раньше служба уже не может. Целые модули уничтожены, засвечены, брошены на другие задачи. Персонал погиб, надорвался, переориентирован, просто потерян для разведки. В результате, мы рискуем тем, что решения будут приниматься на основании неполной, неверной, несвоевременной информации. Сейчас я сам не знаю, как восстановить то, что разрушил – я даже не смогу этому научиться. Те, кто могут и знают, не должны делать это под моим руководством.
Это в-третьих и в главных. Все это время служба внешней разведки поддерживала меня, помогала мне, как могла, исполняла мои приказы, прекрасно понимая, что происходит. Из лояльности и потому, что тоже не видела иных вариантов. Эти люди и старшие не должны отвечать за дорогостоящие безграмотные решения, которые принимались через их головы. Эти люди и старшие не должны опасаться, что восстановленный ими по атому сканер кто-то опять начнет использовать как молоток, просто потому что он лежит тут на столе и у него есть ручка. Сейчас мы рискуем создать именно такую традицию. Чтобы она не возникла, сам подход должен быть назван тем, чем он и является – вопиющей некомпетентностью, которую в этом здании больше никто не намерен терпеть. – И.о. улыбается. – Я обязан им как минимум этим.
- Это все и так описано в срежиссированном вами доносе, - сказал Рыбак. - В тех же выражениях. Я спрашиваю, зачем лично вам это понадобилось.
Во многом его и.о. был прав: СВР сидела в СБ как метастаз в печени. Занималась не своим делом, подчинялась не главе СБ, вела себя так, словно обзавелась кольцом всевластья и тянула на себя ресурсы как черная дыра. Правда, такова была воля Волкова, который этот метастаз в структуру Рыбака и подсадил - с полнейшего его согласия, а еще до назначения Габриэляна на СВР решительно ничего из того, что теперь он живописал в идиллических тонах, там не происходило. Упадочная была служба. Ее оттого и отдали Габриэляну как полуфабрикат для переделки, что не жалко было и ценности не представляла с тех самых пор, как СБ ЕРФ поглотила СВР, то есть, в тридцатых годах прошлого века.
Упразднять вовсе ее никто не хотел, хотя, согласно официальному курсу, мир делился на ССН и рецивилизуемые территории, и в принципе ни у одного государства в составе ССН не было никаких формальных оснований вести какую-то внешнюю разведку, а тем более содержать соответствующую службу. Существование службы было вопросом принципа, а ее бесполезность - залогом отсутствия претензий со стороны Аахена. Так и существовало на балансе СБ кладбище на болоте, место ссылки бестолковых и необучаемых, которых жалко было уволить с треском и потерей всех льгот.
Именно по этой причине господин генерал Рыбак желал знать, что замышляет теперь адское чудовище, то есть, глубоко уважаемый товарищ генерал-полковник Габриэлян, свергая себя и описывая СВР в таких фантастических радужных красках. Сохранить контакты и лояльность службы? Вполне хватило бы и отставки по состоянию здоровья. Выжать из Рыбака побольше всяческих преференций для них? Вряд ли, Габриэлян слишком хорошо его знал. Наврать из ничего действительно ценную службу, назвав строительство реконструкцией, как это в свое время проделала верхушка ЕРФ со страной? Очень даже похоже на правду, но пока еще, до личного признания не факт, а без личного признания выпускать почти уже бывшего подчиненного Рыбак не собирался.
Требование Фаттахова его не удивило, вплоть до ультимативной формы. С некоторых пор Тимур невероятно тяжело сходился что с людьми, что со старшими. Вообще никак не сходился, оставался в рамках формальной вежливости и нулевой привязанности, что даже для старших было за рамками нормального. Птенцов не заводил, команду не собирал, со множественными подчиненными состоял в отношениях сугубо функциональных. Это в Приаралье по нему до сих пор стоял стон и плач, а он наверняка и не вспомнил ни разу те края и тех соратников. Одно слово - идол степной каменный.
В Аахене на прошлой неделе кипели-бурлили такие страсти, что и эту глыбу слегка поплавило. При всем своем строительно-казарменном кажущемся прагматизме Тимур был неисправимым романтиком солдатского жанра, и это “спина к спине у мачты против тысячи вдвоем” не могло его не растопить хотя бы с краешку. Федор Федорович ничего такого не планировал, не режиссировал, да и надеяться не мог - но оно случилось само собой, и, как он думал, к лучшему. Спелись эти двое - вот и прекрасно. Обоим полезно.
- Федор Федорович, вы человек скептический, но поверьте мне: из этого пулемета в короткий срок и почти бесплатно получится прекрасный микроскоп. Чем бы он ни был раньше. Но монтировать его должен не я. Тем более, что если это буду делать я, очень много очень нервных и дезориентированных старших и людей задумается – а куда это я с моим новообретенным политическим весом могу двинуть свою частную армию. Я работал у Волкова пугалом и был, надеюсь, хорошим пугалом. Но здравому смыслу Волкова доверяли даже те, кто не доверял ничему. Кто после давешнего представления поверит моему? Они же не только поставят вам в вину все мои кульбиты, они еще и меня обезвреживать будут, превентивно. И скорее всего, не считая цену.
Не то чтобы Федор Федорович полностью и безоговорочно поверил в эту мотивацию, но настаивать дальше было бесполезно, да и не так уж интересно. Нормальная СВР в хозяйстве пригодится, Габриэлян как равностатусный оппонент Кастро и владелец СВР - действительно, слишком пугающая фигура, и не только в масштабах ЕРФ. Сожрать его пытались сразу после “Звездной ночи” - и буквально, прямо в цитадели Аахена, и посредством множества доносов Рыбаку в Москву.
- И чем планируете заняться после увольнения с треском? - спросил Рыбак, обдумывая, как бы ему изобразить собственно треск, то есть выкидывание через дверь с начальственным рыком на три этажа, и не повредить при этом ценного и уже чужого сотрудника, к тому же, предмет ювелирной сборки в лабораториях Коваленко.
- Спасибо большое, Федор Федорович, - уже бывший исполняющий обязанности тщательно поклонился, именно поклонился, а не кивнул. Он просил, ему было дано, а в какой форме просил и через какие горные перевалы получил просимое – дело десятое. – Скорее всего, буду все же восстанавливаться, а потом в каком-то виде займусь Сибирью. Там очень много недоделанного.
На слове "Сибирь" Федор Федорович Рыбак опустил ладони на стол, стукнув ненароком ногтями по лакированному дереву, и воззрился на генерал-полковника. Успел узнать по дороге? Мог, в принципе, от того же Тимура и мог - но всю эту историю со своим увольнением Габриэлян затеял еще в последние дни в Аахене, а тогда еще мало что о должности председателя Совета не было речи, тогда еще само слово “Совет” толком не звучало - форма коллегиального управления была оставлена Кастро на усмотрение ЕРФ. Получалось же, получалось, что наглая зараза пришла к нему увольняться с целью перейти на заранее запланированное местечко? Да ведь они с сибиряками на Фаттахове сошлись только вчера!..
Как, когда, каким образом ухитрился просчитать ещё тогда?
- Не успеете вы за неделю восстановиться-то, - сказал, стараясь не источать яд, Рыбак.
Наглая зараза приподняла брови и чуть склонила голову, глядя в ответ невинными глазами.
- Федор Федорович, - кротко сказал бывший, к счастью, бывший подчиненный. - Мне кажется, происходит какое-то недоразумение. О какой неделе идет речь?
- О неделе до референдума, - мстительно сказал единоличный глава СБ. - После которого вам придется обеспечивать безопасность новоиспеченному совету и его председателю. От всех внешних воздействий и друг от друга. Потому что без вас Совет и председатель работать не желают.
- Федор Федорович, простите, пожалуйста, а кто именно там председатель?
Рыбак попытался просканировать стоявшего перед ним человека - и как обычно не особенно преуспел. Конечно, не такой идеально непроницаемый объект как Кессель, но и немногим лучше. Любопытство. Неловкость. Раздражение, много раздражения почему-то, и вовсе не на то, что вскрылся дурацкий маневр с увольнением. В остальном - практически ничего. Плод прекрасного кондиционирования для работы со старшими. Гордость училища, разрази его гром.
Господин генерал разозлился. Не до потери контроля, конечно, но так, чтоб три этажа услышали, ощутили и поверили - поскольку он не притворялся.
- Вы, актер погорелого театра! Вон из моего кабинета! - со всем нужным, за два коридора слышным чувством зарычал Федор Федорович Рыбак, предварительно отключив экран и включив запись. - И чтобы я вас больше не видел! Явиться в распоряжение Фаттахова - не-мед-лен-но! - добавил он уже в спину.
И дверь ломать не пришлось, и Никпалычу сердиться не на что.
4. 3 июля 2129 г. О происхождении хвоста
На закате верхний край неба становится розовым, потом на нем проступают серые шелковые накладные облака. Вода уже не зеленая, она белая, а немногие совсем спокойные пятна – зеркальные. Мачты стоят в канители как елки. Устричные решетки пока еще размыты, но вот и они, и тени от них конденсируются в черные линии, будто кто-то нерасплывающейся тушью нанес их на воду.
Синхронизация закончена. Сигналы от электронной начинки хвоста проходят портал и считываются нервной системой почти как свои. «Почти» это потому, что организм не пытается населить дополнительные органы кластерами Сантаны, что технически и к лучшему, но причины непонятны и второй тарский R&D, краса и гордость, не оставляет попыток когда-нибудь обмануть симбионта и заманить его в неживое.
Он не знает, почему для визуализации процесса стыковки с чипом память выбирает именно этот закатный залив – и откуда он вообще. Из памяти мастера? Вряд ли. Из сна? Из фильмов, которые показывали на комбинате? Старинный поезд, едущий по воде – на него было заведено много важных протоколов, - точно приснился раньше, чем возник на экране наяву.
Фильмов на деткомбинате было много – и смотрели их много, как-то так получалось. Вроде и времени свободному негде взяться – убирать нужно, чинить, по хозяйству, огороды, территория, помогать готовить, за самыми младшими смотреть, учиться всему этому, еще специальности учиться, и пожрать где-то сверху найти, потому что не хватает никогда. Все равно смотрели, хотя и ясно было, что настоящая жизнь на фильмы эти совсем не похожа и никак с ними не встречается. Настоящая жизнь уже принялась их жевать и лет через тридцать, при очень большом везении - сорок, переведет всех начисто на топливо, и пластик, и ненастоящий каучук. Останется одно черное пятно и, может быть, смена на деткомбинате. Не так плохо. Когда заучиваешь, что и как делать с процессом при температуре от +41 до -41, как-то быстро понимаешь, что завод – это хорошее место. Всем нужное. Надежное. Потому что топливо, пластик и каучук – это жизнь, и это любому понятно, кто хоть одну зиму в глаза видел.
Деткомбинат был все же чем-то похож на кино, только не живое, а рисованое, сказку. Стоял при омском нефтехимическом, а нефтехимический при городе Омске. Вокруг города, говорят, лес, потом кольцо из земли и огня, внутри города кольцо второе, черное, потом третье - пустое, вокруг завода кольцо и внутри кольца одно на другом, а деткомбинат как сад в самой середке: больница и ясли для совсем маленьких, спальни и классы для тех, кто постарше, а в тринадцать ты уже тянешь не как ученик, а как подмастерье, и уходишь жить во взрослые общежития при цехах. Девчонок и с двенадцати берут, даром, что их больше учат, они вообще умнее, выносливей и у них руки для производства нужным концом воткнуты.
Но то в тринадцать, а до того – комбинат, и охраняется там все с большим походом. Потому что маленькие, конечно, орором не болеют, хотя раз в год и вода горит, зато везде лезут, и только дай им, такое обратно принесут, что весь завод может вымереть за неделю. Про это рассказывали шепотом – как вверх по речке стоят пустые бараки, и цеха пустые, и на самой главной трубе вообще гнездо. Гнездо почему-то страшнее всего было. Про него даже колыбельную пели, как оно там поскрипывает, как в нем птенцы растут и птицы не боятся, что оживет труба-то.
Пели старшие, конечно. Родители? Какие у цеховских родители, даже у местных, даже если живые? Когда им детей растить? Смена взрослого – шестнадцать часов, пришел – упал. Чем больше умеешь, тем больше от тебя хотят, чем меньше умеешь – тем больше на тебя валят. Завод в теплых казармах живет, еду себе растит, ни с кем не делится, да еще сверху берет, от торговли среди первых получает, карантин от орора держит, депо от того орора выдает, и, конечно, заводских не едят. Никто не ест, ни лесные дикари, ни городские упыри, ни звери, ни эти… которые живьем изнутри. Не по зубам им всем нефтяная кровь и ходу им за проходную нет. За это – работаешь, как родился – так и работаешь. Но и кормят тебя, и греют, и учат, тоже как родился, или как подобрали и от всего, что принес, вылечили.
Работа - так будто в городе не работают. Им же себя кормить и за собой смотреть, и чем дальше от центра, тем хуже – опаснее. Деткомбинат от всего отгорожен, кроме слухов: кто-то трубопровод чинит, кто с транспортами ходит, кто в охране служит, один сказал, другой повторил, третий придумал – а так все и оказалось. В городе тяжело, вокруг города еду растят, не разгибаются, в степи и в лесу вовсе жить нельзя, но какие-то дикари живут, всех жрут – и их самих жрут упыри городские, чтобы не убивали кого не надо и заразу не переносили. Дальше на север по речке или по старой трассе народ идет уж совсем странный, такой странный, что аж в город не хочет, тамошние из одной кружки с нашими не пьют, плюются, потому что мы все проклятые. Этих тоже едят, чтоб не плевались, или не едят, или торгуют с ними, не поймешь, и они наших тоже когда убивают, а когда нет, а маленьких нет, но и не кормят, а если вдруг не прогонят и накормят, то за собой оставляют, но работать у них хуже, чем на заводе, но тех, кто их выучки и жив остался, потом везде берут, говорят – самые лучшие работники, только это все выдумки. А вот что точно, что они тоже дикие. Такие, что, если им кино показать, как курица бежит – так они за край сунутся: смотреть куда курица делась.
Он тогда слушал и думал, а что лучше – искать настоящую курицу с той стороны или считать, что все куры – ненастоящие? Выходило, что надежней второе и что очень ему повезло, что его в беспамятном возрасте после карантина – невесть какие беженцы, невесть откуда, взрослые повымерли, спросить некого – прибрали именно заводские. Кому бы еще был он нужен – докармливать, учить. А здесь сменные поколения рабочих растили как полезную витаминную овощь в теплицах, разумно, расчетливо и с максимально возможным соблюдением режима. Шансы выжить за пределами этой теплицы у комбинатских деток были как у того ползучего лимона. Поэтому уходить с завода он не собирался. Никогда и никуда. Вообще не собирался, просто в одну прекрасную ночь взял и ушел. Потом узнал, что море в Западной Сибири, конечно, было, и именно такое, как снилось - широкое и мелкое, но высохло тридцать две тысячи лет назад.
А тогда он стоял на ночной улице, дышал мокрой пылью, механически перекладывал все объемное и не смертельно ценное в брезентовый самодельный рюкзак и смотрел на ствол, лежащий поперек проезда, на листья, шелестящие вдоль стены. Не засада, не чья-то дурацкая шутка, не плановые работы, не авария. Тополь просто взял и только что упал сам по себе. Неизвестно почему, по своим древесным причинам.
Он не собирался уходить с комбината, но первая заначка завелась у него года в четыре, дальше он учился их прятать, понимать ценное, различать возможности на запах, как фракции нефти, как температуру. У него даже деньги имелись, настоящие, городские, а не заводские боны. Он даже считал, что немного разбирается в том, что снаружи. Как же. Он был неправильно одет – из расчета на завод, а не на пыль, не на ночной холод, не на глухую противную морось, ветки, колючки, глину, рваный асфальт. Плохо видел в темноте. Путал направления. Все остальное сказал тополь, просто свалившись посредь выметенного орором квартала.
Ты не какая-нибудь подзаборная шпана. К сожалению. Подзаборная шпана знает, как выжить под забором. Ты серая ленивая казарменная заводская шпана. Умереть тебе проще, чем подумать.
Он согласился. Он запомнил это как цвет неба.
Очень страшный, очень стыдный год спустя он – батрак во внешнем круге беспоповского согласия в Береговом, в тридцати километрах к северу от Омска. Чашники зовут его «эй ты» - и это большое достижение. Это значит – станет работником, будут звать по имени.
Он уже выговаривает слово «беспоповский» и знает, что с той самой церковной реформы семнадцатого века правильных священников у православных больше нету. Про семнадцатый век и Никона он знает тоже, как-то само собой накопилось. Знает, почему «чашники» и откуда внешний круг - нельзя верующему есть и пить из одной посуды с язычниками, мыться в одной бане, брать воду из одного колодца. Любая вещь, приобретенная вовне, особенно еда, должна выстояться, очиститься, быть отмолена. Любой пришлый живет сначала на отшибе, потом допускается во внешний круг. Во внутренний – только вступив в общину. Любой свой, уходивший наружу, живет во внешнем кругу, пока не очистится. Дотронешься до грязного – мой руки. Работаешь – мой руки. Ешь – мой руки, до и после. Не помнишь, помыл ли – мой руки. С мылом и с молитвой. Купаешься в речке – перемывайся потом чистой водой. Чашники не удивлялись, что их правила жизни будто придуманы оказались под всякие бедствия и эпидемии – Господь он такой, бремя его легко и он ничего не предписывает и не воспрещает попусту. Если сказано, значит, надо, если не понимаешь – зачем именно надо, сто раз благодари Бога, что не понимаешь, зла какого-то в жизни не увидел, счастливчик.
Он мыл руки и работал, и ел, и купался в речке, и учился читать по-старому, и работал, и учился работать, и смотрел вокруг. Он всегда смотрел вокруг – и здесь почему-то это было проще, хотя работа и правда оказалась много хуже, много тяжелее, чем на заводе. Почти ничего из того, что нужно было делать в степи, в перелесках, на реке, в домах, на фабричках, он не понимал и не умел, хотя прошел по той самой степи и пустошам пешком двадцать пять километров, один, вернее, по прямой там было бы двадцать пять, это если бы он шел по прямой.
А собирался-то пройти триста с лишним до Ишима – рассчитывал управиться дней за двадцать. Чего ж не пройти крепкому подростку по ясной дороге, летом? Даже если лишней едой разжиться не выйдет, все равно вполне терпимо.
Он думал, что вокруг города стоит дикий лес, тайга как в кино, а там была просто земля, заросшая травой, кустарником, деревьями и вообще непонятно чем, с топором не продерешься. По-разному скверная, но какая-то совершенно одинаковая, отвернулся – и уже не знаешь, где ты. На старой трассе по трещинам и разломам можно было разве что погубить остатки обуви, по обочине вездеходной грунтовки он протопал какое-то время, потом отклонился - переправиться через мелкую речку… и потерял свою обочину, и не смог к ней вернуться. Пытался согреться ночью в степи, было. Вывихнул ногу, было. Пил воду из какого-то источника, было. Поймал и съел непонятно кого, было. Нашел какие-то еще следы машины, пытался ковылять по ним и даже днем никак не мог согреться… Потом ему очень повезло, его поймали злые люди. Действительно злые. Но им нужны были рабы, а вот лисам, птицам и одичавшим собакам он был потребен совсем на другое.
Это – на чужой, на дикой территории. До того он шел по самому городу Омску, и этот опыт, как и большую часть того, что случилось с ним за восемь с половиной месяцев дороги, он помнить не хотел, правда, все равно помнил. Время, когда он валялся в пустой трубе с какой-то желудочной хворью было, пожалуй, лучшим. Но и сейчас, выздоровевшего и почти даже сытого, его здешний труд выматывал насмерть – у него не было ни мышц, ни соображения, даже таскать песок для стекловарни нужно было уметь отдельно.
Смотреть и думать в Береговом все равно получалось лучше и он почти всегда мог сказать, куда делось, на что пошло то или иное время. Когда ловишь рыбу, оно идет иначе, чем когда плотничаешь или бьешь яму, готовишь металл или штампуешь посуду, учишь математику, ждешь, пока молятся. Вокруг все равно растет трава, разная – и некоторая просто так, лежит стружка, которая пахнет, пока не уберут, стоят деревья, ходят люди, которые друг другу кто-то. Например, родители, учителя, наставницы, знакомые. И когда тебя зовут «эй ты, помоги тут» - это значит не только, что за работу покормят из другой посуды, но тем же самым, и спать положат, и завтра не выгонят, и если стукнут, так по делу или уж от очень большой злости. Это значит, что есть отдельный «он», которого берут и зовут в помощники, лично, а не как заводскую единицу, поколение такого-то года. Что курица и правда клюет зерно сбоку от экрана и всегда там была. Все, что показывали в кино, существовало на самом деле. До сих пор. Хотя об этом он догадался сразу, по первой ночной страшилке о диких дальних людях. По самой-самой первой. Когда услышал, что они считают, что город Омск проклят.
Потому что правда. Где одна правда, там и другая.
Конечно он знал, почему в Береговом и других внешних поселках принимают неопасных чужаков. Не всяких, конечно, но многих. Даже тех, кто не хотел входить в общину. Рабочие руки – всегда дороги. Рабочие руки, которые не просят много – дороги вдвое. А еще ими можно расплатиться с городом.
С городом у беспоповцев было сложно.
С одной стороны, под руку Омска староверы упорно не шли, рука, потому что, была антихристова. Мало что времена самые что ни есть последние – глад и мор, и земельный трус, всадники трубят бесперечь, не знаешь, в какую сторону раньше молиться, так омские-то хозяева кто? Как в книгах сказано – бесы, упыри и кровоядцы, дословно. С другой стороны, в книгах много и другого чего сказано, а в беспоповских согласиях народ издревле был письменный и ученый и читал не только приятное, а подряд. Потому понимал: бес нынче пошел не тот. В сравнении с Петром-негосударем подмененным, да с Никоном, да со всеми прочими гонителями за последние четыре века, из нынешних властей источник бедствий был как из комара волк.
Наоборот получалось с бедствиями. Торговлишка какая-то завязалась. Полезным можно стало разжиться, помощью, если совсем припрет. Банды большие гонять вместе с городскими удобней было не в пример. И главное – не пристают. Своими, православными, не притворяются. В душу не лезут. Как ты крестишься, через сколько букв Исуса сладчайшего пишешь, дела им вовсе нет. Скот забирать пытались, было, но быстро поняли – на городской товар менять дешевле выйдет. Так что сравнения никакого. Да и рассудить, что он может, тот упырь? Сожрать, если не отобьешься? И что? Спасешься ты не со всеми вместе, а вне очереди, большая, однако, беда. И отбиться, ничего так, можно. Не тяжелей чем от медведя. Хозяин, он тоже заест, если дать, и сам зверь серьезный, но какой же из него Антихрист?
Это все потому, старики отвечали, что времена правда последние, кто спасется, а кто нет, в целом, понятно, ну и зачем попусту народ трясти и мучить? Бес, он ведь тоже бывший ангел и свое разумение имеет: если может работу лишнюю, ненужную, не делать – он ее и делать и не станет. Разве что для забавы – так сколько ж ему надо? Бесполезным мучительством на свете только люди увлекаются, а их сильно поубавилось и они другим заняты.
Так что поречные староверы на городские анклавы смотрели, скорее, с благодушием. Власть, конечно, диавольская, но для диавольской власти – из самых, пожалуй, лучших.
Диавольской же власти требовались люди. Не на прокорм – это добро она могла найти и сама. Для работы в тайге и прочих необорудованных местах. Обученные, умелые. Честные. Способные обучать других. Отдавать своих чашникам не хотелось, обмирщатся и пропадут, потом даже не похоронишь их таких. Зато принимать чужих, доращивать, брать с них работой, пока растут, а потом платить дань теми, кто в общине все равно не приживется – это правильно. Заповедь исполняем, зла не творим, пользу получаем, а кто-то из этих деток еще и общину добром запомнит. Не все, не помнят люди добра, но кто-то. Важная выгода может быть даже от одного. Простая арифметика, а не всем понятна.
Ему - понятна. Еще через полгода, вместе с пятнадцатью другими, выделенными общиной – он рабочая сила и добровольный помощник гидролога в Красной Горке: город Омск думает, имеет ли смысл поднимать красногорский гидроузел. Помощникам и кудапошлют не положено ни денег, ни депо, но то, что умеют руки и понимает голова, отобрать нельзя. Ценнее знаний и умений только одно – люди, которые тебя запомнили.
На заводе он упустил момент, когда отбирали самых толковых, готовых и способных учиться, большей частью – девочек, но мальчиков тоже. Тогда не знал, что отборов должно быть еще два, чтобы поймать таких как он, поздно проснувшихся, и особенно – потенциальных лидеров и бунтарей. Не знал. Считал, что вторых шансов нет. Когда проект свернули – только затопленных шламоотстойников и не хватало городу Омску – он, Иван Иванович Чашников, ученик геолога, уезжает на север.
Пять лет спустя о нем говорят: «не валяйте дурочку, пошлите Чашникова, по его отчетам хотя бы можно что-то разобрать». Наглым говорящим отвечают: «учите своих, Чашникова на всех не хватит». Он еще никакой не мастер, но уже подмастерье. Помимо полуспециальности у него есть специализация, возможно призвание: он патологоанатом, он -вед по всему, что может пойти неправильно, с той самой Красной Горки. Где рухнет стена, где вода пройдет сквозь мягкий грунт и затопит скотомогильники, где нельзя бить шурфы, где плохо, ненужно, опасно, дорого. Для этого приходится знать об участках все и он старается. Земля, вода и люди. «Береговские, они такие, белка заначку забыла, они напомнили». Он знает, что о нем говорят, он за этим и добирался когда-то в Береговой.
Помимо всяких дыр его посылают учиться – всегда ненадолго, но довольно часто. Он уже бывал в Новосибирске, и в Чите, и даже в Хабаровске. В Хабаровск он влюбляется сразу. Он знает, это всего лишь вопрос процентов – чуть теплее климат, чуть мягче воздух, чуть добрее река, чуть больше сил, которые можно потратить на благоустройство. Но это – как войти в то самое кино и увидеть, что краски, вкус и запах есть не только у тайги, не только у тундры. Идти по мостовой и знать, что здесь, на этой улице – и возможно во всем квартале – уже довольно давно никого не закапывали в колодец случайно, по бытовому идиотизму, никого не забывали, поджигая дом, не закусывали политуру соседской собакой (не от голода, просто шла и подвернулась) и все прочие «не». Он смотрит на стены, облицованные канареечной и синей плиткой, летом смешно, а вот зимой… и запоминает: Ха-ба-ровск.
Когда он возвращается, ему предлагают маленький участок в проекте под Сургутом. Город Омск стоит на нефти. В его возрасте это – прямая дорога вверх. Он находит другого кандидата на свое место (и заводит полезную дружбу), вычерпывает сбережения и опять уезжает, нет, не в Хабаровск. В Новосибирск. Учиться на биолога.
Семь лет спустя родной в буквальном смысле нефтехимический покупает его лабораторию и первую фазу горнодобывающей экосистемы под местный климат, покупает вместе с разработчиками. Попутную программу озеленения они разрабатывают бесплатно, в дар городу. Он дважды женат. Обе женитьбы образовались по работе, оба раза очень выгодно и не только в финансовом смысле. Втроем они еще не крепость, но уже форт. Это новое состояние – знать, что у кого-то есть ты. Ему больше не нужны защита и покровительство, чтобы получать еду, работу или депо, или возможность учиться. За всем этим уже приходят к нему самому. Защита и покровительство ему нужны, чтобы расти. Рыбы растут всю жизнь и двигаются всю жизнь. Они тонут, когда останавливаются.
Он по-прежнему знает, где может поломаться работающая вещь, а где не стоит заводиться с проектом. С проектом чистой мелкой ядерной энергетики он заводится. Естественно, не один. Когда с нескольких сторон, включая ниппонский Владивосток, у него начинают аккуратно интересоваться: так ли он держится за фамилию «Чашников», которую по традиции принимают все, покидающие Береговой, просыпается правящий клан города Омска.
Иван Иванович обнаруживает, что ему не нужно проходить первичное обследование по методу Сантаны – все данные давно сняты. Что его медкарта включает первые одиннадцать лет жизни – а вы что думали? Что претензий за побег и все прочее нет и быть не может, это Омск, победитель по определению прав. Что инициировать его хочет специалист по научной части, с которым Чашников вполне готов работать. Молодые (и сильно модифицированные) тополя уже достают до третьих этажей. Успенский кафедральный выедает глаза смесью охряного, белого, бирюзового и золотого. Он соглашается. Он напрашивается в хорошо охраняемую экспедицию на юг за тонкий еще фронтир – посмотреть, стоят ли еще тамошние рудники и обогатительные и стоят ли они расходов на создание анклава. Там нужно много работать днем, после инициации он нескоро будет на это способен. Ему верят. Он едет. И пропадает в каком-то тысячепервом облаке серой пыли на маршруте Курчатов-Семипалатинск.
Три года спустя он приходит домой. Пешком и ночью. Передвигаться днем он теперь сможет лет через двадцать. Влажность осталась той же, а пыли стало заметно меньше и деревья больше не рисковали падать у него на дороге. Дома с ним не разговаривают неделю – из принципа. Даже если план пошел настолько кувырком, что пять месяцев превратились в тридцать семь, он должен был дать знать о себе. Был обязан. Дома не верят в то, что он не мог. Они хорошо его знают. Мог. Не хотел, боялся. План не пошел кувырком, это просто был неправильный план, он недостаточно учитывал живущую в нем глупую и ленивую заводскую шпану, которая в очередной раз решила, что нашла себе легкую дорогу – с помощью симбионта. Раньше ему не с чем было сравнивать те десять месяцев между тополем и Береговым. Теперь он располагал богатым материалом для сравнения и унизительно подробными знаниями о себе. Вспоминать противно, не помнить – опасно. Он надеется, что третьего урока не потребуется.
Покровителям он говорит чистую правду: все три его интуиции – биолога, химика и инженера – дружно орали ему, что инициации в предписанных обстоятельствах он не переживет, а доказательств не было и объяснить он никому ничего не мог. Ему верят подозрительно быстро и сразу, и становится ясно, что основательная вероятность гибели при инициации учитывалась от начала. Город получил бы либо его самого, либо его разработки и активы. Впрочем, в его отсутствие, Омск успел наложить лапу на примерно две трети того и другого – и это еще одна причина, по которой им недовольны дома. Недовольство, впрочем, временное. Теперь он мыслит четче, помнит больше, работает интенсивнее – и лучше понимает людей.
Подобающего места в самом клане для него больше нет. Это не нуждается в объяснениях. У города Омска есть патрон за пределами Сибири, а у этого патрона – очень определенные, устоявшиеся взгляды на клановые структуры, исключающие для приемышей со стороны всякую возможность сделать карьеру. Впрочем, господин города Омска и сам разделяет эти взгляды. Места нет но отказываться от него самого никто не собирается – раз уж все так удачно получилось. Раз уж он жив, цел, работоспособен и завел полезные связи в казахском Прииртышье и в Семиречье.
Со временем ему – по старой старообрядческой памяти – предлагают Тару, на триста километров севернее Омска, бывший второй город области. В полуруинах – но с собственным нефтяным месторождением, с законсервированной перерабатывающей и радиомонтажной, рекой, дорогой, окрестными таежными поселками, которым уже тесновато в старых границах. Тару и потенциально – статус вассального клана. Он знает, что его непостоянство сочтено фактором, говорящим в его пользу. Тот, кто меняет область интересов так часто, так компульсивно, так внезапно, не станет точкой фокуса для других, не сможет сделаться опасен сам – отвлечется на что-нибудь. Он согласен. Он не собирается быть опасным. Он кланяется в землю и берет.
Двадцать лет спустя все знают, что Тара – сателлит и вассал Омска, хищный научный и хозяйственный агломерат, принципиально растущий только на север. Чашников осторожно дружит с союзниками Омска, осторожно враждует с его врагами и с врагами Ниппона. Он лоялен при всех обстоятельствах, хотя поводов для нелояльности ему дали немало. О нем не помнят, как не помнят о стене дома – какое там может быть поведение у стены.
Он растет. С ним конкурируют. С ним играют. На его территорию кладут глаз. Он – вместе со всей Сибирью – попадает под технологические ограничения, официально призванные сберечь «зеленые легкие» планеты, а неофициально – ограничить возможности сибирских городов, куда меньше связанных социальными обязательствами, чем государства и корпорации по европейскую сторону Урала.
Со всем этим можно справиться. Теперь он знает, зачем нужна власть – власть это как сеть. Как электричество, транспорт и связь. Как обязательства между людьми. Дорога в поддержании, не нужна половину времени, неудобна в работе. Но позволяет в любой момент свернуть – и знать, что впереди нет хотя бы бурелома, и прочесть инструкцию, и проснуться живым. Просто войти в дом и включить свет. Как хорошо, что этим есть кому заниматься, оставив ему науку и ремесло. Как хорошо, что есть город Омск и большие омские люди и нелюди и что ему не нужно определять политику, достаточно держаться в струе. Как хорошо, что его силу, вполне сравнимую, можно пустить на интересные, нужные вещи.
В тот день, когда посреди рядового совещания с руководством правящего клана он вдруг беззвучно приказывает своим «бей» и взлетает над столом, все большие омские люди и нелюди не успевают ничего, а выжившие очень удивляются. Да, на этом совещании его интересы в очередной раз задели – но не слишком серьезно, и все привыкли, что Чашников в таких случаях просто ищет себе другие интересы и никогда не остается внакладе. Еще, глядишь, и кагану своему что-то важное принесет. Да, другой давно бы уже убил бы или погиб сам, но так то другой. Да, другой давно бы вступил в сговор с какой-нибудь внешней силой (и был бы, скорее всего, съеден ею потом), но нет же никакого сговора. Просто встали, взяли и убили. Больше всего удивился он сам.
Оказывается, у него все было давно готово, как рюкзак, городские деньги, нож и зажигалка, еда на две недели. Люди, деньги, войска, союзники в Омске и снаружи. Оказывается, его родичи и дружина годами без слов знали: он ждет правильного момента, вот и все, бережет их кровь. Оказывается, момент был не просто правильным, а единственно возможным: над Сибирью в очередной раз столкнулись Ниппон и Европейская Россия, головы летели как тополиный пух по весне и некому было глянуть оценивающим взглядом на полуобезглавленный Омск в те двадцать часов, пока это было важно. Некому опередить на марше.
Несколько дней спустя он стоит на прямом летнем солнце на маленькой улочке посреди квартала новостроек, смотрит на сложный орнамент нефтеперерабатывающего в небе и думает: не изменилось ничего. Омском он стал в ту ночь, когда перелез через стену. Все остальное, совершенно все остальное было только вопросом времени и везения. Как и сейчас. И очень большой, скучной работы.
Ветер мнет розовато-серую поверхность залива, будто она состоит не из воды, а из какой-то куда более вязкой жидкости, способной оказывать сопротивление, удерживать форму. Удивленный пеликан, выставив лапы, приземляется на берег – он над таким не летает.
Хвост за спиной разворачивается на всю длину, сокращается, подхватывает падающий листок бумаги, подбрасывает снова, режет в воздухе. Когда-то для управления нужна была контактная перчатка, потом движения руки. Сейчас – только визуализация, и пользователь-старший может отодвинуть картину назад, в фон, как будто там, за каким-нибудь лесом просто живет своей жизнью морской берег. Еще несколько поколений техники – и эта прокладка тоже устареет, сделается лишней.
«Ошибка, - квакающим голосом сообщает пеликан. – Ошибка.» Чашников распутывает столкнувшиеся протоколы и констатирует, что ошибка не только здесь. Сибирские господа и люди всегда знали, что происходит в Москве, Аахене или Киото, что-то могли предсказывать, но не определять. Поэтому сейчас, в браке с ЕРФ они – жених, а не невеста. От них возьмут подарки, им определят достойное место, предоставят возможность отличиться, но выбор будет принадлежать не им. Выбор всегда за хозяйкой дома, и оспорить его не получится. Для этого они все: Тюмень, Томск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Верхнеудинск, Братск, Якутск, Пээк, Тиксии и прочие княжества Заполярья и даже (со скрежетом зубовным) Хабаровск, Норильск и Чита, вся Сибирь, Прекрасная земля, Земля метели, даже вместе они слишком малы и слишком недальновидны.
Чего хочет Сибирь по отдельности: заказов, ресурсов, силы, власти, безопасности, но главное – чтобы все осталось как раньше, только лучше. Раньше один тянул туда, другой сюда и все знали, что совсем уж сильно тащить не надо, потому что кто бы из больших господ ни победил, быть им всем при победителе не ханами и князьями, а смотрящими, а их людям – не городами, а стадом. Теперь прямой такой угрозы нет, сил сопротивляться тоже нет, выгода от присоединения к новому гегемону очевидна, а что сибирская лягушка оказалась даже не в котле, а прямо в желудке, ее население заметит не скоро, а когда заметит - что толку? Густонаселенные, экономически связные, получившие выход в небо области к западу от Урала, при прочих равных будут перевешивать. Всегда.
На Ниппон рассчитывать смысла нет, даже на переселенцев. Острова и Берег, конечно, перенаселены, но отток пойдет в наплавные земли, в подводные города под куполами и потом, возможно, на орбиту. Куда угодно, только не на дикую сушу. Кто бы кого ни одолел в ниппонской междоусобной войне, победителю придется смириться с фактом: подданные императора по-прежнему готовы трудиться как мало кто, но больше не согласны править чужаками и убивать их, и особенно покидать ради всего этого родную Техносферу.
На Аахен тоже рассчитывать смысла нет, даже в виде противовеса. Никакая угроза, никакие сиюминутные невыгоды не застят Чашникову глаза: ЕРФ это конкурирующий проект, соперники. Аахен - враги. Соперник может раздражать больше, мешать сиюминутно, может нанести большой вред, погубить тебя, если ты ему позволишь. Враг желает твоей смерти. Тут у Чашникова сомнений не было. Он с девяностых приглядывал за тем, какие технологии не пускают в Сибирь, какие не выпускают из нее, кто является первоочередным объектом проверок, какие кланы и компании нежданно становятся полем боя между ЕРФ и Ниппоном – и либо гибнут, либо уходят с каких-то направлений. Приглядывал сначала потому, что это помогало принимать технические решения, выбирать перспективу. Потом, потому что не хотел попасть под удар.
Выводы он сделал как всегда, сам того не заметив. Просто в какой-то момент обнаружил, что уже давно знает: Сибири запрещено все, что дает каталитические большие деньги – те деньги, с которыми можно всерьез влиять на мировую политику, Сибири запрещено все, что может привести к демографическому взрыву, Сибири крайне тяжело импортировать и экспортировать любые технологии, которые поддерживают ее образ жизни, ее смешанное общество. Анклавам Сибири позволяют стать убежищем для нелегалов, закрывают глаза на почти любые игры с системой квот и лицензий, но одновременно поощряют раздробленность, подкармливают жестокость, выдавливают на периферию. Боятся. Маленькой недонаселенной области, ее магнатов, из которых мало кому удается дожить до ста, и ее людей – родичей, сограждан, слуг и даже дичи, но не стада.
Чашников уверен: причиной, по которой Аахен, кто там ни сиди, допустил объединение и убрал часть запретов, было не только оружие в космосе. Еще и расчет на то, что ЕРФ их переварит. Так что вряд ли хоть кто-нибудь там, в столице мировой империи, будет готов помочь Сибири – или хотя бы Омску – устоять.
Что нужно, чтобы остаться собой? Деньги, деньги и деньги. Договориться с Рецивилизацией. Ограничения на миграцию сняты, значит, можно взять людей у КША, взять с их севера для коренных земель Сибири, взять с юга для бывших земель Китая. Договориться со Здравохраной. Вложиться в космический проект. Пусть Сибирь станет незаменимой, чтобы они радовались растущим мощностям и опомнились, только когда за Уралом и южнее будет не шестнадцать миллионов, а сто пятьдесят, не полторы дюжины ханств и княжеств, а трижды столько же – от Нордвика до Чанъани. Равный вес, или больший, не только на земле, но и в небе. Если нельзя устоять самому или даже как часть целого, почему не создать другое целое? Сибирское устройство не придется навязывать: достаточно сделать так, чтобы каждый новый анклав мог выжить и даже процветать самостоятельно. Распробуют - не отдадут никому. Программа-минимум. О максимуме он старается не думать даже когда один.
Кто нужен, чтобы остаться собой? Кто-то. Кто-то, кто будет координировать этот проект и эти деньги. Кто-то, кого не испугаются города. Штатгальтер при соединенных провинциях. Кажется самым сложным, но как раз самое простое. В новом совете место вице-председателя оставлено для Сибири. Занять его не пожелает никто - слишком сильная заявка на лидерство и одновременно слишком уязвимая позиция. Кто согласится заплатить беспомощностью, изгнанием, потерей места в Сибири, тот сможет стать одновременно представителем всех и арбитром над всеми, если удержится.
- Что я теряю? - говорит вслух голова собственному хвосту.
Хвост не отвечает ничего.
- Правильно, ничего и есть.
Город Омск, длинное и высокое летнее небо, тень от упавшего некогда тополя тоже согласны: остановился - пропал, отступил - пропал, за безумной целью можно дойти туда, куда никогда не дойдешь за достижимым.
- Занавес. - приказывает Чашников и щелкает хвостом.
5. 4 июля 2129 г. О котах, ангелах и демонах
Андрей Робертович Кессель сидел в беседке с кружкой отличного черного чая и тарелкой вкуснейших, с пылу, с жару пирожков, но любовался не фаянсовым чайным сервизом в отчаянных маках, не идеально круглыми пирожками с идеальной же блестящей румяной темно-золотистой корочкой, а воплощением выражения “стадо котов”. Коты, в основном черные, но местами и бело-голубые, поджарые, угловатые и крайне настороженные, бродили по причудливым траекториям вдоль беседки. Форменные ультратехнологичные черные комбинезоны “Омеги” превращали их силуэты в расплывчатые пятна даже при дневном свете, даже для зрения Кесселя, и оттого еще сильнее казалось, что вокруг бродят именно коты средней пушистости.
Старшие служащие московской “Омеги” - те, кто мог позволить себе роскошь разгуливать под июльским полуденным солнцем, - изучали Кесселя, а Кессель наблюдал их в этом процессе и получал немало удовольствия.
Представьте себе, что в вашем саду внезапно обнаружилась кантовская вещь в себе – причем не в немецком оригинале, где ноумен постигаем и просто существует независимо от восприятия, а в неправильном русском переводе, где никакое восприятие уже не поможет. Потому что вещь – в себе. В кустах, но в первую очередь в себе. Не живая, не мертвая, не мыслящая, не лишенная разума, воспринимающая – но непонятно как, чувствующая – но черт знает что, имеющая форму человека внешне, но изнутри выглядящая как тот самый глубокоуважаемый шкаф из старинной пьесы. Пожалуй, это первое, что о вещи можно сказать с определенностью: с какой стороны на нее ни смотри, ее – инстинктивно – хочется уважать. Почему-то последствия неуважения предстают разуму очень живо, хотя тоже неопределенно. Второе – что она на вас смотрит.
Андрей Робертович Кессель смотрел. Во-первых, перестроенные редко позволяли себе наблюдать за ним настолько откровенно. Во-вторых, обычно его присутствие внушало им сильный дискомфорт, а не почти неудержимое любопытство пополам с недоумением и опаской. В-третьих, маршруты, избранные наблюдателями были интересны сами по себе. Потому что как бы ни были «омеговцы» заняты имитацией сторонней деятельности, как бы ни демонстрировали они спешку и отсутствие интереса, ни одно, ни единое растение, включая беззаконную вербену, местами нагло проросшую сквозь покрытие дорожек, в процессе не пострадало. При том, что сосредоточившийся на чем-то старший – это страшная сила, сквозь стену пройдет и не заметит.
А еще коты сажали цветы. Зрелище это могло бы смутить большинство граждан и неграждан ЕРФ, а пожалуй, и всего ССН - поскольку большинство было не в курсе методов адаптации, применяемых руководством московской “Омеги” к своему непростому контингенту. Через московское подразделение проходили в обязательном порядке все новички, а были это преимущественно нелегалы из-за фронтира и незаконно инициированные, успешно пережившие отчисление мастера, после чего просеянные специалистами центров перестроения и признанные годными к существованию на территории закона. По крайней мере, официально дело обстояло так.
А еще… хотя каждый из «котов» оставался отдельной, ни с чем не сращенной личностью, а растения – обычной растительностью, разве что редкостно удачно адаптированной к московскому климату, над ними всеми явственно виделся Кесселю некий общий зонтик. В том, как очередной офицер, не глядя, огибает стебелек лаванды. В том, как молодой подсолнух наполовину повернут не к солнцу, а чуть под углом, к самому большому скоплению перестроенных. В том, как наблюдатели следят не только за самим Кесселем, но и за плющом, оплетающим беседку, за высаженным по кругу «львиным зевом», за неумолчной липой, накрывающей строение своей тенью. Это не было похоже на Аахенскую Цитадель – в частности, тем, что редкие сотрудники-люди точно так же поглядывали на растения. Им тоже было здесь удобно и понятно. Общим у Донского и цитадели было – наличие внешней структуры. Сеть и сад.
Параллельно же Андрей Робертович работал, хотя формально был безработным со вчерашнего дня. Фактически же он пробыл беспривязно примерно полчаса, в течение которых канцелярия СБ РФ оформляла его скоропалительное увольнение по собственному желанию с зачетом всех отпусков и прочей бюрократической романтикой, а потом его и остальных потребовали к себе ВА и Фаттахов. Теперь он мог считаться фрилансером: формально Совета еще не было, а фактически СБ его уже начала формироваться и, как положено бластоцисте, увеличивалась в размерах скоропалительно.
Именно поэтому Кессель сидел сейчас в беседке в саду Донского монастыря с чаем и пирожками, а ВА с Королем и Олегом пили тот же чай, вероятно, с теми же пирожками, в обществе двух главных лиц “Омеги” и госпожи Рудницкой, которая и организовала визит, заявив, что знает, где можно разжиться персоналом, что она соскучилась по Кисейных, и что ей, как даме нежной и беззащитной, нужны дуэньи. Понять, зачем ей понадобилось лично представлять всю команду Иванову и Кисейных, Кессель затруднился, но от таких предложений не отказывались. Побывать на территории базы “Омеги” удавалось немногим. Теперь уже было очевидно - почему. Не всякого гостя можно и хочется впустить в собственную спальню, если не непосредственно внутрь организма.
Логику Рудницкой Кессель тоже теперь понимал: старший, способный посреди промышленного города организовать процветание нежному и нервному лесному растению, исходно не имея ни склонности к садоводству, ни знаний о нем, будет, пожалуй, идеальным кандидатом для работы в службе, занимающейся новым и крайне кропотливым делом без особых прав на ошибку. Вопрос был: зачем бы это руководству «Омеги» делиться? Кессель знал, что "большая" СБ неоднократно пыталась поживиться в «Омеге» персоналом – без особого успеха. Однако гостей мгновенно приняли. Что еще удивительнее, руководство «Омеги», в отличие от персонала, не проявило ни малейшего интереса к нему самому, снабдив, впрочем, чаем, всяческой прикуской и удобным местом для работы, а вот личным обществом и баснями предпочло кормить человеческую часть делегации. И, конечно, госпожу Рудницкую.
Кессель предполагал, что сидит в беседке не просто так, а как одновременно наблюдатель, способный сделать нужные выводы, и как препарат, образец, по которому будут делать выводы совсем другие лица, а точнее - существа. Беседу же высоких договаривающихся сторон он мог слышать и видеть и отсюда.
- А у нас, пока вы там в своих Аахенах шлялись, вышла о...фигительная, ять, история! - жизнерадостно повествовал Иванов. - Представьте себе - полнолуние, вечер, и тут в вагон метро в час пик или в бар, чуток попозже, заходит этакая фифа на во-оот таких каблуках, нах, ну и при всем остальном, вот это, сейчас этот… это…
- Рождественское барокко, - подсказал Габриэлян.
- Оно самое, оно что-то из моды вышло, заметили, а? В общем, заходит и задумчиво смотрит на публику, только что не облизывается и не принюхивается. Как на рынке в мясном ряду. Ну публика, конечно, в… панике, стекает в ботинки - и у всех настолько на уме, что она ж сюда поесть пришла, что забывают что у трех четвертей - законный иммунитет... Она поглядит, продефилирует - и выходит. Публика выдыхает, а потом начинает пересчитывать - у кого деньги с планшетки соскамили, у кого дорогую аудиосистему прям из уха унесли. Взяли мы их. Она - нелегалка, молоденькая, он - ейный… хахаль. А в Москве она не кормилась, в Москве они только паслись.
- Ваш контингент? – интересуется капитан Марченко, воплощение целенаправленного жадного любопытства.
Видно, что ему интересно все: и байка, и лексика, и выводы, и судьба изобретательной парочки, совместная, и раздельная, и причины, и следствия, и методики превращения, и те цели, с которыми им все это рассказывают именно сейчас и именно так, а сахару в чай можно и не класть, хотя традиция требует.
- Ваш, скорее, - усмехается Иванов. - В Сибирь бы ее. Мне эта звезда немого кино все мозги за полчаса заплела - сирота она фронтирная, бедная, но благородная, людей хороших не трогала, а что соучаствовала в кражах, так хотела заработать на взнос в какой-нибудь сибирский клан. А служить она не хочет, коготки крашеные обломать боится.
- А куда ей прикажете при осмотре заглядывать? - задумчиво интересуется генерал-полковник, - С зубами-то все в порядке.
Иванов жизнерадостно заржал и помахал указательным пальцем в сторону Габриэляна: соображает, мол, с кем имеет дело - таковы уж мы, цыгане!..
- В… самое туда. Оне изволять орать, что без своего хмыря никуда не поедуть, а насильно повезуть - так сбегуть, - совершенно уже клоунским тоном добавил он.
- Так это уздечка получается, - радостно подхватывает Марченко, - за нее еще приплачивать нужно. Во всех сказках сказано: оборотня без уздечки не бери. И украсть ее потом никто не сможет, не пойдет она без уздечки-то.
- Это смотря какие сказки, - походя заметил Иванов, и краем глаза, но все же для постороннего зрителя, глянул на своего генерала.
Тот задумчиво покивал, не отрываясь от тихой беседы с Рудницкой: - Да, такая вот история...
- Я думаю, на нашей ярмарке желающие на эту типичную сибирскую семью в очередь выстроятся. – отозвался генерал-полковник. – Отбоя не будет.
В Сибири на умную молодую лису, у которой хватило выдержки не есть в столице, чтобы не попасться в процессе самому большому подразделению “Омеги”, плюс не инициировать любовника, будет спрос. Взята не на нелегальном потреблении, доказать ничего нельзя - хотя понятно, что не постилась она, конечно, даже если осторожничала.
Кессель знает, какую цитату хотел бы вставить Габриэлян. «Хорошая вещь не на своем месте». Ведь действительно, это в Москве семья из варка-нелегала и человека – вредные аферисты, а также живое оскорбление всем «понятиям» общества высоких господ. В Сибири же перестроенные составляют в кланах меньшинство. Остальное - это мужья, жены, родные и сводные дети, племянники, приемыши, братья, сестры и вся родня до тридцать пятого колена. Люди. Для любого сибиряка лояльность к своему человеку – достоинство и признак того, что на юную мошенницу можно положиться. Свойство добропорядочного члена общества. А всего-то – сдвинуть парочку на несколько тысяч километров.
Но шутить про хорошую вещь нельзя, потому что была это любимая присказка господина Уэмуры. А господина Уэмуру Габриэлян не будет поминать при посторонних еще лет тридцать, ни к ночи, ни к обеду. Потому что официально ни он, ни особенно капитан Марченко, не имели ни малейшего отношения к смерти главного ниппонского демона. Рядом не стояли. Волкова в качестве убийцы нежная ниппонская коллективная психика переживет, а Олега Марченко – не сможет.
- Вот и спасибочки, и с нас причитается, - ухмыльнулся Иванов.
- Да нет, - сказал Габриэлян. - Это с меня уже одиннадцать лет как причитается.
И тут на него уставились все.
Госпожа Рудницкая в легком недоумении – не знала, что между хозяевами и приведенным ею гостем имеются незакрытые торговые дела, да вдобавок такие давние, со времен Рождественского еще. Капитан Марченко и майор Винницкий нехорошо подобрались, оба. Только после этой фразы поняли, почему омеговцы им такой подарок подкинули, где у дареной лошади подвох – и почему генерал-полковник назвал уголовную парочку «семьей». Габриэляну-то почти сразу стало понятно, на какой зуб его сейчас будут пробовать. На то, вспомнит ли он другую семью беглецов - двоих эмпатов и нерожденного ребенка. И на то, в каком контексте он ее вспомнит. С учетом того, что взрослые – к тому времени в глубокой коме и без шансов из нее выйти - умерли где-то здесь, в этом саду по приказу старшего из гостеприимных хозяев. Господин генерал Кисейных не увидел иного способа предотвратить войну между советником Рождественским и Здравохраной.
Омеговцы переглянулись, опять слегка напоказ - в их возрасте можно глазами друг на друга не вести.
- А чай вы все-таки пейте, - сказал господин генерал. - Ватрушек еще не желаете? У нас к вам еще просьба будет, если вас не затруднит.
Кессель почти на автомате выделил и сохранил отдельно этот фрагмент. Образец высшего шика, современным людям и старшим уже почти что недоступный: как сделать другому большое одолжение, оформив его под просьбу.
Габриэлян чуть повернул голову, чуть подался вперед, наискосок, и как-то так сдвинул чашку, что «желание хозяина – закон для гостя» было слышно даже окрестному чубушнику.
- У нас сотрудник пропадает. Уровень своего региона перерос, а выше в нашей структуре двигаться пока не может.
- Закис он, - поясняет Иванов, - со всеми фиоритурами. Гробанется там из чистой унылой меланхолии. За кем ему там наружку вести, за грибами?
- За шампиньонами и вешенками? - в тон предположил Габриэлян, и хозяева успели расшифровать раньше, чем Кессель. На треть секунды. Грибы, растущие в подвалах, под землей, а сотрудник - в “подземке”...
- За ними, - улыбается Иванов. – А у вас и контингент поживее, и сырости поменьше.
- Спасибо, Иммануил Григорьевич, Ефим Иванович. Надеюсь, наша служба когда-нибудь сможет оказаться вам полезной.
- Да вы погодите пока, - улыбнулся генерал. - Вдруг он еще упрется. С него станется.
- Я ему упрусь, - грозно пообещал Иванов. - Пора это, из гнезда того-этого.
- ЕфимИваныч, да выражайтесь вы уже как душа поёт! - возопила госпожа Рудницкая. - Что вы меня лишаете ваших легендарных оперных партий?!
- При дамах не бранюсь! - отрубил Иванов. - Должны же у меня быть какие-то принципы.
- Да тьфу на вас!
Кессель обратил внимание на две вещи: Марченко еще с замечания про разные сказки замолчал и сидел, аккуратно разглядывая хозяев и Габриэляна. Осознал, что здесь и пошалить немного можно, конечно, но перегнешь - в лучших традициях откажут от дома. Плохого слова не скажут, просто чаю больше не нальют и ватрушками потчевать не станут. Очень непростая среда, несмотря на все ватрушки и эвфемизмы.
Параллельно он анализировал: “пора из гнезда”. Здесь себя всегда считали и считают гнездом, в котором заботливые родители вскармливают молодняк, готовят его к жизни, а потом осторожно выталкивают наружу. Колония Макаренко для лиц с измененной физиологией и непростой судьбой. Старшие с опытом службы в московской “Омеге” были нарасхват, а отдавали их Иванов с Кисейных словно младшую дочь замуж, и чаще всего - в Службу Рецивилизации. Видимо, это касалось не только старших, но и людей.
Возможно, сейчас "Омега" еще и пробовала воду: не появилась ли в стране новая служба, которой можно не раз, не два, а постоянно доверять выращенных? Возможно также, что первый тест, без которого не было бы и самого разговора, все четверо прошли тем, как пришли, как вели себя в гостях. "Частная армия" говорил Габриэлян про СВР. У командиров "Омеги" была своя частная армия, обученная, обстрелянная, армия военного времени. И Иммануил Григорьевич Кисейных, и Ефим Иванович Иванов были старше Рыбака - второй неизвестно на сколько. Могучая непредсказуемая сила без ярко выраженной лояльности, без крючков и рычагов, с помощью которых их можно было бы надежно контролировать извне. И еще сад. Для определенного типа людей и старших это не структура, а дамоклов меч, который еще и издевается, делает вид, что не хочет упасть. Но все гости включая Олега повели себя так, будто всего этого слоя нет. Будто хозяев можно бояться обидеть - но нет никаких причин бояться.
Визит закончился ко взаимному удовольствию, обещанием завтра же прислать, а в другой версии “на пинках погнать” ценного сотрудника на собеседование и приглашением при любом исходе заходить на чай с плюшками. По лицу Габриэляна, который даже не стал отвоевывать возможность вести машину, Кессель догадался, что тот все свободные мощности перенаправил на поиски подвоха, третьего дна, неявной выгоды - и не может ничего отыскать. Непросты были хозяева Донского. Вся беседа выстроена как партия игры в бисер - ни одного пустого слова, ни одного самоочевидного смысла и владение этикетом, в котором и Сен-Жермен не нашел бы изъяна.
Сам Кессель был накрепко уверен, что никаких подвохов предложение “Омеги” не несло, и сии господа вовсе не положили глаз на будущую СБ Совета и вовсе не видели стратегической необходимости вставить своего человека в эту СБ и связать ее будущего главу долгом. Они просто выразили желание дружить домами.
- Ну что? - усмехнулась госпожа Рудницкая, вытягивая бесконечно длинные ноги вдоль салона. - Не напрасно съездили?
- Шутить изволите? - откликнулся Олег в роли дружеского шаржа на омеговского генерала.
- Изволю. А когда это вы познакомились?
- Сейчас познакомились. - отозвался Кессель. Правду говорить легко и приятно.
- А нагадил я им еще в училище, - добавил Габриэлян. - Учения на третьем курсе пошли не по плану, а расхлебывать пришлось “Омеге”.
Дама покосилась на него и, кажется, уже собралась промолвить что-то типа “А как именно?”, но взглянула в окно и отвлеклась.
- Кто мне объяснит, - провозгласила она вместо того во всю мощь своего хрипловатого контральто. - Почему Москва - это город поголовно беременных школьниц?!
- Иммунитет же, - радостно пояснил Олег, - родительский, на время учебы и самое начало карьеры, пока до пайцзы далеко, а отвлекаться не хочется. Вообще популярная стратегия, удобная: первый ребенок в 17, второй в 30, а дальше уже по обстоятельствам.
- Ребенок. В семнадцать лет. Перед вступительными. И без отрыва от учебы. Удобная стратегия, - задумчиво перечислила госпожа Рудницкая вслух. - Листья дуба, а упали с ясеня.
- Они целой стаей собираются, - объяснил Олег, - по тому, что учить, и так далее, и по срокам. Готовятся и друг за другом присматривают. За рождение иммунитет полтора года, а за воспитание – тринадцать. И они ж не одни. Во-первых - парни. Это ж не только иммунитет, это ж большое дело – настоящий ребенок, свой он там или донорский. Донорский даже лучше, заведомо гадости не будет. Так что желающих всегда полно, и снаружи могут для первого вообще никого не брать, а взять вторым родителем кого-то из семьи, поближе и поопытней. У меня, например, мама дядю позвала. Так что с напарником, с яслями-пятидневкой, с подругами, с семьей – еще как удобно. А когда диплом получен, так и ребенок в школу пошел.
Кессель не мог не обратить внимания на это чрезвычайно подробное знание быта молодых родителей. Кажется, когда-то у их Олега были собственные планы на совершеннолетие...
ЕРФовская социология была вариативнее и причудливее, чем скомканно изложил Олег. В одном автомобиле тут были представлены плоды ее разнообразных обычаев, не считая Кесселя, который пришел из другой сказки. Кровный сын мужа и жены - Габриэлян, донорский ребенок родителей-сиблингов - Марченко, дитя фостерной системы - Винницкий.
- Обыкновенные люди, в общем. Напоминают прежних. Квартирный вопрос только испортил их…
Кесселю было интересно, что в услышанном - банальном, в сущности, и вполне нормальном, - не нравится Яне Борисовне, учитывая, что она покинула ЕРФ на пике Реконструкции, во время которой в стране все было намного, намного хуже.
- Квартирный вопрос их скорее улучшил. - решительно сказал Олег, - а то, как оно раньше было, это, извините, ужас. Ну не все ужас, но слишком много.
- Ужас, - кивнула госпожа Рудницкая, и Кессель в очередной раз подумал, что мимика и жесты для перестроенных представляют большую проблему. Уместность, интенсивность, нюансы. Они это делали сугубо для людей, и постоянно не попадали в ноты. - Так его нужно было исправлять?
- Самый простой способ надежно сохранить и улучшить вид. - пожал плечами Габриэлян. - Для млекопитающих и птиц, во всяком случае. Сделать его популярным блюдом или объектом дешевой общедоступной охоты.
- Вот именно в таких выражениях Сен-Жермен это все и формулировал, когда продавливал право на потребление вне категорий в договоре Сантаны. Восстановим депопуляцию, вернем социальные лифты и стимулы. Он большой социалист, наш господин красный граф. В Париже 2012 года он видел не инвазию мигрантов, а один большой социальный тупик для всех. Но будучи существом своего времени, не стеснялся использовать кнут. Не хотят сами - испугаются и захотят.
- Оптимист. – протянул Олег. – Если бы люди так полезно пугались, никакого фронтира бы не было. А вот если рамку сделать и долго туда загонять, то, да, сработает – депопуляцию еще не добили, но добиваем же, и лифты – сами видите.
Госпожа Рудницкая засмеялась - не в качестве жеста, украшающего коммуникацию, а для собственного удовольствия, и это удовольствие заполнило салон, будто всех на мгновение окунули в газированный лимонад.
- Рыба не замечает воду. По крайней мере, пока ее не пересадили в другую заводь. У него все получилось.
Габриэлян посмотрел на Рудницкую, кивнул.
- Если грамотно менять температуру, можно получить не вареную лягушку, а вид, живущий в кипятке. Правда, тогда возникают другие вопросы.
Неизвестно, что могла далее поведать Яна Борисовна, свидетель подписания договора Сантаны и сопровождавших его интриг и ожиданий, потому что в этот момент она в очередной раз смотрела в окно - и что-то там узрела, и немедленно воспроизвела посреди салона голограмму.
Три буквы RTE - Resist to exist - посредине, обрамление багрово-красное слева в контраст с теплым белым справа, слева очерк оскаленной пасти, справа что-то типа белого крыла. При кажущейся легкости, в две кисти росчерком, граффити было построено и просчитано очень тщательно и, конечно, наносилось запрограммированным снитчем. От руки такое не нарисуешь.
- Что это за прелесть несказанная? - И ведь могла бы, конечно, высокая госпожа самостоятельно спросить у сетей, что это такое, но так ей было неинтересно…
Олег слегка покраснел: - А, это. Очередная вариация на тему “ангелы и демоны”. - И прибавил: - Извините, коммунальные службы не всегда справляются.
- А они, значит, это закрашивают.
- Они любые посторонние надписи закрашивают. Граффити в городе выживают – одно на тысячу. Обычно оставляют интересные, красивые и более или менее нейтральные, ну и по представлению жителей района, если им вдруг понравилось. Эта мало что признана экстремистской, так еще с религиозным уклоном.
Мысли Олега отчасти написаны на нем. Думает он, что его самого, взломщика-малолетку, недонародного мстителя, от авторов граффити когда-то отделяло очень немногое. В ангелов и демонов он, конечно, не верил и не поверил, но логика была знакома до оскомины. Если нами управляют к чужой выгоде, нас формируют под чужой вкус, и, самое главное, нас едят, почему просто не встать и не убить?
- Далась же им всем эта дуалистическая природа, - непонятно к чему сказала госпожа Рудницкая.
Кесселю вдруг очень сильно захотелось, чтобы разговор не прервался на этой реплике. Он сам не знал, почему - но любые желания, а особенно сильные, и совершенно точно не пришедшие извне от проецирующего эмпата, а родившиеся внутри были в его случае такой заповедной редкостью, что он впервые за поездку открыл рот.
- А какая должна быть?
- Это вы меня, Андрей Робертович, спрашиваете? - вот это удивление, это подчеркивание “вы”, словно высветившее его на фоне затененного салона, уже было внешним. - Тройная, какая же еще?
- Простите, почему тройная? - это уже Габриэлян - и слышно, что он окончательно отвлекся от работы и всем вниманием здесь. - И в каком составе?
- Ночной хищник, тот самый сантановский. Любимое животное доктора Энгеля, то есть, человек. И... назовем это демоном, а теперь вяжите меня за экстремизм с религиозным уклоном.
- Серебряной веревкой? - вполне порнографическим голосом поинтересовался Марченко.
- Ухо вспухнет… - пообещала госпожа Рудницкая, но Кессель уже не слышал их болтовню. Потому что он опять шел по двоящемуся лабиринту чуял впереди живое и слышал внутри бесконечный спор всех перечисленных троих. Не был никем из них, возник позже, кажется, из совместившихся ошметков ночного хищника и человека. Но слышал – отчетливо, безошибочной памятью того самого хищника. Не двое, трое. Две разных, но отчетливых личности, взрослая и очень молодая, и третий, третье. Оно. Так есть.
Габриэлян считал, что в случае Кесселя слишком мало определенности и слишком много переменных: форсированная амнезия; насильственная инициация; смерть мастера, которой Кессель, по логике, вообще не должен был пережить, с учетом силы отката; то, что он так и не попробовал крови, не завершил процесс. Тут могло случиться что угодно – и расщепление личности не самый странный вариант. Кессель был согласен, но каким-то образом твердо знал, что ничего особенного в его состоянии не было. Было – естественное. При этом от других, даже от Волкова, он ничего похожего не слышал. Услышал теперь. «Тройная, какая же еще?» И потерял он именно третью часть, а вовсе не первую.
Вернее, с большим трудом потерял. Теперь он помнил не только удар. Оно не хотело уходить, теряться. Оно кричало внутри костей, требовало сохранить его, оставить. Настаивало, буквально, давлением, мощью столба по каждой клетке, что они, все трое, это – оно. Цеплялось за все, за что могло ухватиться, вырывало… куски. Пыталось их - у Кесселя решительно не хватало слов - метаболизировать, присвоить, сделать так, чтобы это «оно» нельзя было ни выгнать, ни убить, не уничтожив всех – только это получалось неправильно, потому что раньше оно бы переварило их обоих, и маленького хищника, и взрослого человека, там все равно не осталось бы никого, даже память поменялась бы. Но все происходило какие-то доли микросекунды по внешним часам, быстрее, и даже у «него» не хватало времени ни на что, кроме крючьев и крика – а они не помогли. Кажется, цепочка событий, окончательно превратившая Эндрю Кесселя в Суслика, началась не с инициации, а во время экзорцизма. Расстрел и восстановление после него только завершили процесс – две личности, то, что от них осталось, срослись, спасая себя и друг друга.
А товарищ майор Винницкий, который не вполне случайно срисовал ощущения госпожи Рудницкой, примерявшей на себя наилучшие слова для описания элементов тройной природы, панически хотел домой - прямо отсюда, прямо немедленно. Но ничего никому не сказал.
6. 5 июля 2129 г. О блестящих успехах
Хваленый сибирский тренер, предмет новых восторгов всей московской Цитадели оказался девочкой-дюймовочкой сантиметров в сто пятьдесят и лет двадцати. Человеческих. У господина Фаттахова час в расписании был отведен под упражнения, а потом его ждали дела на верхних этажах, поэтому он был намерен быстренько и окончательно разъяснить сову, а точнее, ласку, на которую смахивала сибирячка. Чему его могло бы научить это прекрасное дитя, художественной гимнастике, что ли?
Девушка - Айжана, напомнил он себе, - глянула на него со слишком понимающей полуулыбкой. Лицо сердечком, такое бледное и отполированное, что понятно было: этот тренер - персона медийная, владелица рейтинговых влогов и прочего информационного хвоста.
- Дени-и-ис! - выкликнула она в неизвестном направлении, не отводя глаз от Фаттахова.
Призванный Денис свалился сверху. Не то чтобы Тимур его не заметил. Не то чтобы он не заметил и скорость и ловкость, с которой сибиряк спустился с шарообразного купола спорткомплекса Цитадели. Запланированный луноликой Айжаной шок он испытал, когда красавчик в облегающем цельнотканом блестящем трико стал перед ним как лист перед травою, и оказалось ему не столько лет, сколько подумал господин Фаттахов, а много меньше. Не хорошо за полсотни, а от силы сорок.
Симпатичная мальчишеская физиономия - еще одно лицо сердечком и с казахскими скулами, но глаза не раскосые и серо-голубые; копна пепельных волос, тоже в стиле звезды медиа, отличное тело - хотя на вкус господина Фаттахова многовато мяса, но мясо это не показное, а рабочее. Еще одна понимающая полуулыбка. Уши, инкрустированные стразами, серебряная роспись по бицепсам и шее.
“Трибуты первого округа”, подумал господин Фаттахов, и не добавил в конец ничего односложного или даже многосоставного, в омеговском духе, чего в принципе просила ритмика фразы. В лице, оттененном десятью оттенками серебристого глиттера, было нечто, что он узнал сразу - и не мог объяснить, откуда.
Денис из Сибири, демонстрационная модель тренера Айжаны из Сибири, был птенцом Волкова. Господин Фаттахов был готов спорить на что угодно, что это так. В Москву красавчик вернулся не после свержения Рождественского, а только сейчас, что само по себе было интересно.
- Покажи господину председателю что-нибудь полезное, - сказала девушка. Господин будущий председатель Совета отметил не столько текст, сколько интонацию и открытость красавчика ей навстречу.
Обращение он тоже отметил. Девочка, должно быть, была вхожа в самые высокие круги. Официально не было ещё ни вола, ни воза, и даже референдума ещё не было.
- Я занимаюсь у нее пару лет, - сказал сибиряк, когда они отошли на десяток шагов. - Фаттахов кивнул, отмечая про себя, что в жизни не поверит, что весь прогресс достигнут за два года. - Вы что-нибудь знаете о нашей физиологии?
- Почти ничего, - честно ответил Тимур. Намек был понятен: чтобы стать эффективным тренером, не обязательно быть перестроенным, нужно быть компетентным. - Родственница? - спросил он из вежливости, хотя мог бы установить Айжану из Омска по реестру цитадели.
Сибиряк не играл в игру “сам найди ответ”. Знал, что господин почти председатель его найдет очень быстро.
- Племянница, - ответил он, и добавил на невысказанное удивление. - Моя сестра вышла замуж в Омск.
Господин Фаттахов смерил взглядом сибиряка, который подчеркнуто открылся осмотру. Тимур хотел понять, в чем состояла ценность образцового экземпляра. Очень молод, вряд ли это научные заслуги. Очень хорошо тренирован, что среди сибиряков не редкость, но это уже наверняка потом. Наилучшее применение этому блестящему во всех смыслах красавчику - наплодить побольше потомков, для чего стоило подольше оставаться человеком.
“Так кто ж ты, наконец? Космос?” предположил он. - “Но Волков в космос готовил пары…”
Ему как-то не казалось, что сиблинг Дениса ждал где-то поблизости или вообще имелся в природе.
Установить через реестр цитадели и базы СБ было бы куда быстрее, чем оценивать и гадать - но это было бы чужое впечатление, а Фаттахов любил сначала смотреть сам.
Несмотря на все оттенки глиттера, большей частью предназначенные зрению высоких господ, и на радугу стразов в ушах - на каждом камне наверняка навешано множество полезных функций, - сибиряк не казался пустой погремушкой. Не только из-за вполне заметной Фаттахову тени на лице, которую так просто не закрасить. У него были умные яркие глаза, прямой спокойный взгляд без надоевшего всем сибирского вызова городу и миру, и вздёрнутый в самоиронии по поводу собственной привлекательности уголок губ.
- Если вы поможете мне получить аудиенцию у господина Рыбака, с меня годичный неограниченный абонемент на ее услуги, - сказал вдруг сибиряк, и подмигнул, и усмехнулся: вот такой, мол, он прямой и честный.
“Мальчик хочет в проект?” - задумался Фаттахов. - “Романтик?”
Он глянул на купол, увешанный разнообразными приспособлениями для тренировки и развлечений. Сибиряк опять всё понял без слов: услуги он ещё не продал, придется постараться.
- Почему Рыбак?
- А и правда, - повел рельефным плечом Денис. - Зачем нам кузнец. Я инженер по системам жизнеобеспечения, а у американцев есть один отличный завод.
Вот тут господин ещё не председатель заподозрил странный подвох и скинул весь разговор своему будущему специалисту по интригам и контринтригам.
- Уравнять, - скомандовал Фаттахов системе вслух и добавил: - Реальные параметры.
Сибирский гость признательно опустил ресницы - выдающиеся были ресницы, на зависть племяннице. Если бы их уравнивали на основании среднестатистического параметра “возраст от инициации”, ему на самом деле было бы выгоднее: равный или более сильный соперник провоцируют атаковать, блистать, преодолевать. Более слабый партнер помогает показать настоящий уровень техники и навыков. “Молодой еще”, напомнил себе Фаттахов.
Трико послушно откликнулось всеми своими полями и гидравликой, сковывая и ограничивая его усилия, скорость, растяжку до уровня примерно сорока лет от инициации. Обычно Фаттахов занимался один и ставил себе уровень “человек”, потому что без соперников ему в спорткомплексе Цитадели на стандартном было скучно и хотелось хоть немного потрудиться, а с соперниками было еще скучнее. Состязательного духа для единоборств, многоборств и прочих развлечений ему не хватало с молодости - только с напарником он когда-то и соперничал, а так-то его даже в кадетах в команду с трудом могли затащить.
К тому же, в Москве его попросту боялись - наверное, полагали, что он зачем-то способен взломать систему подсчета и блокировки травм. Много где высокие дамы и господа ухитрялись отчислить друг друга, но в спорткомплексе пока что скандалы только начинались. Завершались они в других местах. Скандалов, впрочем, хватало. Перестроенные после инициации быстро обнаруживали, что улучшенными ТТХ еще нужно уметь пользоваться. Без постоянной практики - причем, практики на пределе возможного - умение переставало расти, застывало, каменело. Перебить эту ригидность, записать новую информацию поверх было потом тяжело, удавалось не всем. Чтобы учиться, требовались тренировки, для тренировок нужна была мотивация, спарринг позволял подключить азарт, но с ним включалось и иерархическое мышление.
- Я не спортсмен, - сразу предупредил Тимур.
Спарринг-партнер, которого уже полностью затянуло в тонкий защитный кокон, ответил жестом, мол, и он. Фаттахов заново, прицельно уже оценил параметры: выше сантиметра на три-четыре, шире в плечах на треть, конечности покороче. “Масса больше, сила удара больше, скорость - посмотрим…” - он с места прыжком вверх взмыл на десяток метров, до ближайшей перекладины.
Оказалось: не бой, не спорт. Что-то из молодости – потасовка, возня на площадке. Что-то из кино: совсем старого, немого. Что-то из смешного больничного, детского: "а он его р-раз". Поймай меня в воздухе, убей меня там же. Фаттахов был легче партнера и жесткие поверхности костюма порой играли не против него, а за – давали опору внутри. Денис радовался. Ему было интересно. Пытался бить на опережение - не по самому Фаттахову, а по той конструкции, той зацепке, куда того должно было вынести логикой столкновения. Пытался контролировать гравитационный колодец. Использовал спарринг-партнера как точку опоры. Провоцировал и учитывал результат при следующей атаке.
Впервые за очень долгий срок Фаттахов мог почти полностью сосредоточиться на процессе: на себе, на расчете траекторий и тактики, на усилии, на чувстве полета. На спарринг-партнере, на веселом внимании, которое, скорее всего, поймает любую неточность, любой предсказуемый ход, но следит не только для того, чтобы подловить, но и потому, что хочет учиться, хочет понимать, что еще можно сделать здесь. И здесь. И дальше.
Они определенно наделали переполоха в спортивном комплексе - но все зеваки быстро оказались в фоне. Фаттахов не отбрасывал их как источники угрозы. Даже сейчас он - как и всегда - был готов к тому, что кто угодно из жадно глазеющих, впитывающих, внимательных нападет всерьез. Готов он был к нападению извне. К угрозе с неба. К угрозе из-под земли. Главное - главное все равно было тут, и главное было в партнере, радость которого била на весь зал, резонировала с собственным азартом и удовольствием Фаттахова, заводила его и провоцировала на все более и более рискованные трюки.
Таймер врубился в это настроение зазубренным топорищем. “Пять минут до конца”. Мутная неудовлетворенность - как в детстве на площадке, как в юности с женщиной, когда удовольствие отбирают слишком рано - вскипела непривычной, незнакомой ему раздражительностью и странным фантомным ощущением, которое лучше всего описывалось омерзительным “бабочки в животе”. Никогда у него эта метафора с влюбленностью не ассоциировалась.
Обоюдный поклон, короткое рукопожатие. Он еще не опаздывал на Лубянку...
Но впервые подумал, что мог бы и опоздать.
От Павелецкой до Лубянки было близко, потому что по прямой и поверху - на персональном одноместном вертолёте, новой игрушке, которую он как бы тестировал для производителей - фактически же получил разом в качестве взятки и - в первую очередь - рекламного образца. Если сам господин председатель летает, значит, прочим тоже пора начинать летать. Попытка создать новый рынок минимумом средств. Управление было рассчитано на гражданина ССН старше 13, поэтому на рычаги не приходилось даже сотая часть внимания. На анализ недавнего развлечения - чуть больше.
Нет, омич не представлял из себя ничего особенного. Хорош, это да. Изобретательный, с фантазией, непредсказуемый - для своих лет, - и всё же ничего такого, за что стоило бы платить услугами, Фаттахов в нём не почуял. Почуял и увидел он другое – все свои боевые ТТХ не по возрасту Денис Новых начал приобретать давно. Тренер Айжана тогда еще могла и не родиться. Натаскивали его долго, тщательно – и не люди. Старый армейский номер, скрыть знания, чтобы показать, как быстро учишься. Создать репутацию себе и тренеру. Простое вранье, действенное и скучное. Час веселья больше сказал Тимуру о нём самом, чем о сибиряке: надо, наконец, выйти из колеи и найти себе хорошую компанию для активного отдыха.
Любуясь пёстрыми крышами центра столицы, со всеми их солнечными батареями, садиками, граффити и, по случаю жары, временными надувными бассейнами, он окончательно решил сделать Кесселю весьма пристойное предложение.
- Во-первых, она не племянница, к тому же не единственная. Хотя племянницы и племянники у него тоже есть. От главы клана и не только, - сказал Габриэлян вместо приветствия. Так у них получалось в последние дни, что разговор вроде бы и не прерывался на разные там утро и вечер.
Сибиряки вовсю использовали репродуктивные технологии, и стерильность перестроенных им не мешала. Сохранение генетического материала и технологии суррогатного родительства в Сибири всегда были на высшем уровне. Сибиряки образовывали смешанные кланы и заключали фактические браки между людьми и перестроенными, а строжайшие запреты законодательства ССН они вертели на чем хотели. Сибиряки практиковали многоженство и многомужество куда шире, чем в ЕРФ, к тому же, добавляли в эти ячейки общества высоких господ и дам. Сибирские кланы использовали свой собственный аналог охранного статуса, и несмотря на его полную нелегальность, горе, горе тому, кто покусится на члена правящего клана, даже если с точки зрения правоохранительной системы ССН он первый кандидат на законное потребление.
Господин без недели председатель, который совершенно верно оценил общительного мальчика как отличного производителя, подумал: “И вот это самое социально продвинутое общество на планете нам как-то нужно ввести в наши рамки? Введешь его, как же. Оно само нас введёт во что угодно. Введёт, введёт - в искушение, конечно.”
По писаным законам ССН господин Фаттахов не мог быть ни опекуном, ни приемным родителем, и что в ЕРФ, что в Западной Европе законы соблюдались не только на бумаге. В Омске он мог бы стать фактическим отцом полутора десятков детишек. Его совершенно не прельщала, даже пугала такая картина, но он знал тех, кто готов на многое ради подобной возможности.
Господин председатель полагал, что это слишком дорогая цена за сибирские производственные мощности, а еще предполагал, что Волков и Коваленко считали это не ценой, а триггером важных изменений. Он даже знал, с кем можно сверить свои подозрения на этот счет - с Сергеем Эдуардовичем, пиар-гением ненаглядным.
- Это присказка, - сказал он вслух, и к его изрядному удивлению почти глава будущей СБ почти избранного Совета не улыбнулся шутке.
***
В отличие от почти председателя, почти глава СБ будущего Совета любил работать с документами, любил сами документы и считал карту не заменой местности, но достойным источником информации о ней (а также о тех людях и аппаратах, которые по вот этой местности составили именно эту конкретную карту). С высоким господином Денисом Новых он был знаком уже несколько лет: по записям и архивным материалам, а еще – по ощущениям от операций и контропераций. Сибирские старшие редко прибирали себе территорию по административному признаку – если не были учеными или производственниками. Но, помимо мостов и аппаратов тяжелее воздуха, помимо реконструкции «Полета», восстановления кяризов в Турфане, создания новых, внятных систем безопасности на нефтеочистительных и всего прочего, чем занимался господин Новых, он уже пятнадцать лет был вооруженной рукой хозяина Тары, а потом Омска. Левой. Впечатления, кстати, были скорее приятные, а некоторой склонностью к позерству и вспышкопускательству в Сибири много кого можно было попрекнуть – но делать это следовало точно не Габриэляну.
Приятными они были, заметим, даже с учетом того, что в конфликте между Ниппоном и ЕРФ Омск до поры держал руку Уэмуры, и учинить на омских территориях переворот не удавалось ни извне, ни изнутри, пока он не случился сам собой и по сугубо внутренним причинам. Даже с учетом того, что в подземной войне Омск попил у ЕРФ немало крови. Впрочем, противник, который знает, чего хочет – это тоже большая ценность. С ним можно, при необходимости, договориться о вещах, с которыми не пойдешь к союзникам.
Нет, если бы почти глава СБ Совета полагался на личные впечатления, он бы тоже нашел ситуацию достойной веселья: ну надо же, возлюбленный вассал и родич господина Чашникова напрашивается на знакомство через дочку/племянницу-человека, а напросившись, просит посодействовать при получении местечка – простым инженером, к Торресу, во Флориду. Предлагая в качестве цены услуги той самой дочки/племянницы - да тут бы слепой не углядел подвоха. “Мистер Икс”, Диккенс и Достоевский, смешать, не взбалтывать. Чудная присказка и сказка обещает быть захватывающей. Потому что даже если господин Новых по-прежнему хочет летать и именно в этой мере и степени – что вполне возможно, то из дома, из нового дома, ему этого добиться не в пример проще. И уж в любом случае не будет он бросать на чужой территории господина своего и родича, которого не оставлял и не подводил и в куда более интересных обстоятельствах.
Исходно, помимо собственно клоунской попытки познакомиться, мешало Габриэляну следующее: Денис Новых был птенцом Волкова. Парным, с братом-близнецом, Алексеем. Успешные двойные инициации были редкостью, но давали, говорят, повышенный раппорт и довольно быстрое прекращение территориальных конфликтов. Для экипажей – просто необходимость. Донорские дети в третьем поколении по обеим линиям, плоды чистки и отбора, все параметры – от здоровья до интеллекта даже Олегу на зависть, про самого Габриэляна с его двумя естественными родителями и кучей наследственных помех не говоря. Блестящие инженеры, оба. Звезды санинского космического проекта. Сначала строить, потом летать, потом строить на орбите. Все было хорошо. Потом при экспериментальном прогоне модуля случилась авария и пожар. Алексей погиб, Денис выжил, но из проекта ушел и довольно быстро уехал из ЕРФ. Ничего странного – Волков птенцов против их воли при себе не держал.
В Сибирь Новых попал зигзагом, через Службу Рецивилизации, и быстро сделал карьеру. Какое-то время отчетливо, до потери части функционала, боялся огня и закрытых помещений, потом, судя по кое-какой оперативной истории, этот страх у него прошел. То есть, конечно, нужно было быть Чашниковым, чтобы взять себе в левые руки чужого птенца-недоростка при живом мастере. Причем, при мастере из противоположного лагеря… Но Чашников был нечеловек рисковый и питал известную слабость к подранкам, а Аркадий Петрович раз данную птенцу свободу обратно и с приплатой не принял бы. А что Денис Новых со страной происхождения довольно лихо воевал и успел ЕРФовской СБ немало крови попортить – так когда такие вещи кому были в упрек?
В общем, пожелай Денис Новых вернуться в страну и в проект, ему не было нужды обращаться к Тимуру Ирековичу Фаттахову. Ему не нужно было даже обращаться к Габриэляну. А уж просьба свести с Рыбаком и вовсе не лезла ни в какие ворота: в отчетах двадцатипятилетней давности Федор Федорович ему разве что дифирамбы не пел. И, кстати, документ о переводе по состоянию здоровья в Службу Рецивилизации потом ему подписывал.
Картинка стыковаться отказывалась - особенно ввиду явных талантов господина Новых в прочих разных областях. Картинка выглядела как при повреждении зрительного нерва - ты видишь, что дорога пуста, а потом из этого пустого места вылетает снаряд - или выбегает ребенок. Лекарство от информационной глаукомы имелось простое. Если мозаика рассыпается, значит, либо куда-то затесалась ошибка, либо данных недостаточно. Нужно просто поднять все известное, по миллиметру, и посмотреть.
Несколько лет назад Габриэлян предпочел бы найти концы, подобрать коды доступа и добыть это известное самостоятельно - и предпочтительно оставаясь невидимым для окружающих. Теперь такие действия с его стороны, попав в чье-то поле зрения, с вероятностью, вызвали бы непропорциональные подозрения и - возможно - неадекватные ответные меры. Страусы в округе водились крупные, пугать их выходило дорого - а еще такую вылазку могли воспринять как покушение на чужую территорию не со стороны самого Габриэляна, а со стороны новосозданного Совета. Так что, увы нам, а не охота.
Тем более, что за информацией далеко ходить не требовалось. Планшетка под рукой, отправить сообщение товарищу Орлик Наде Максимовне, начальнице охраны проекта «Харон-Д», с вопросом: не уделит ли уважаемая коллега пять минут своего времени, когда ей будет удобно. И спокойно заняться другими делами.
Под началом товарища Орлик он начинал работу в первый год в референтуре - а потом тень Нади Максимовны некоторое время витала над ним. Те, кто помнил ее в бытность референтом-1, поначалу активно их сравнивали, а сам он еще долго притирался к оставленному наследству. Освоившись в должности референта-первого-и-единственного, то есть перестав тратить на неё тридцать шесть часов в сутки, Габриэлян попытался найти предшественницу, полагая, что новая ее должность многое ему скажет о стратегическом курсе. Не обнаружив её ни на одном из постов, где она, по логике, должна была оказаться, решил, что там, где пропала Надя Орлик, может, в теории, найтись что-нибудь очень полезное. Продолжил поиски и далеко не сразу, но отыскал. А с ней и “Харон-Д”. О котором ему было знать не положено - как и о прочих литерах проекта “Харон”.
Через двенадцать минут экран планшетки посерел, обозначая уровень защиты, блокирующий работу всех прочих программ.
Женщина на сером фоне смотрела нелюбезно - в его любимых книгах этот прищур, этот очерк губ, наклон головы художник мог бы использовать для иллюстрации бессмертного “Вас много, а я одна”. Тем не менее, это был наитеплейший прием из возможных: менее дорогих гостей принимал бы кто-нибудь из заместителей и вовсе необязательно в тот же день.
- Новых? - голос Нади Максимовны шуршит и урчит как плотно притертая к трассе машина, когда скорость уходит за 250. - Авария интересует?
- Интересует все и документы по аварии - особенно.
- Тебе я дам любые документы, но ты нихрена в них не поймёшь, - женщина по ту сторону экрана прищурилась. В способности Габриэляна найти что угодно, если ему не дают, она не сомневалась. - Сделаешь ложные выводы.
- Слушаю.
- Если бы это не был Волков, я бы тоже подумала, что это было не ЧП, а тест. По протоколам ничего не видно, надо знать эту модель. Они застряли. Могли бы выбраться оба, действуя вместе. Но он не стал. В общем, он даже время потерял, выходя через напарника. И... Имей в виду, Габриэлян, здесь эту историю не вспоминают и обсуждать ее с тобой никто не будет, особенно теперь.
Протоколами и отчетами Надя Максимовна, впрочем, тоже поделилась, как и обещала. Понять по ним можно было неожиданно много, если заранее знать, куда смотреть. Подчистки, вставки, изъятия и умолчания бывают исключительно красноречивы. Где-то глубоко внутри генерал-полковника невовремя проснувшийся магистр-искусствовед жаждал разметить этот массив, набрать аналогичных и написать по результатам работу о языке оправдания при технических катастрофах. Заткнуть искусствоведа не удалось, даже напомнив о том, что, собственно, положено за разглашение каждого из этих документов по отдельности, не говоря уж о сумме. Зато аргумент об отсутствии профильного антропологического образования подействовал.
По отчетам получалось, что причиной сбоя, пожара и гибели многообещающего старшего была серия технических неполадок, вызванная отчасти дефектами материала, отчасти мелким браком, отчасти перераспределением нагрузок, отчасти… в общем, то, что по отдельности было бы серией несерьезных поломок и замен, совместно дало полномерную аварию, с которой невозможно было справиться изнутри модуля – и которую, по причине тех же поломок и помех, недостаточно быстро опознали снаружи. По лакунам же складывалась история совсем другая: дефекты, брак, пожар оставались на месте, а вот, собственно, катастрофической и необратимой ситуацию сделал человеческий фактор.
Из аккуратных бюрократических выражений вставали частоколы неявных претензий. К тем, кто готовил экипажи: за недостаточное внимание, поблажки, «звездный» статус братьев Новых – недогоняли, перехвалили и первая же неудача стала фатальной. К мастеру обоих кандидатов в космонавты – то есть к Волкову – за то, что (в лучшем случае) проглядел у одного из птенцов «нестабильность», иначе говоря, фобию, и не вмешался вовремя, купировав изнутри панику, которую, как мастер, не мог не заметить. К разработчикам и техперсоналу: едва ли не за диверсию, потому что мало что цепной отказ систем, так еще и никакой возможности своевременно обнулить «решения, продиктованные ситуацией» на аппаратном уровне. Следующие километры данных были посвящены не столько самой аварии, сколько возвращению монтажной части «Харона» в рабочее русло.
В общем, было ясно, что на проекте это до сих пор тот самый гвоздь, о котором не говорят ни в кузнице, ни в армии, ни в городе – потому что стоит только вспомнить и все опять начнут выяснять, кто виноват, причем очень всерьез. Тот сорт расследования, который сам по себе диверсия.
Данные, пояснения, выводы и вообще хоть какая-нибудь реакция со стороны Волкова Аркадия Петровича в деле отсутствовали.
К явлению, увы, пунктуального донельзя Тимура Ирековича, который запросил все насчет господина Новых с продолжением “через час зайду” и ровно через час нарисовался в дверном проеме, Габриэлян успел ознакомиться с информацией, но не успел сложить ее во что-то подобающее. Так что сказку после сравнительно безобидной присказки он рассказывал экспромтом, наживую.
Господин Фаттахов, по случаю лета облаченный в оттенки пирита, с его тусклыми золотыми и свинцовыми переливами, что было сомнительным решением, если только Тимур Ирекович не желал произвести впечатление особо угрожающего снаряда для очень крупного калибра, сначала отреагировал на первый слой.
- Торрес бы поблагодарил, - сказал он, и сарказм был слышим на три этажа. - Началось.
Протоколы, видео и модели он возжелал просмотреть лично. Габриэлян часто видел, как высокие господа и дамы работают, и всегда, должно быть, завидовал - но не мрачным желчным “почему у меня такого нет?!”, а восхищенным “вот надо же, вот бы и мне так уметь”. В семь параллельных потоков господин будущий председатель заглотил информацию. Мимика и дыхание на это время ушли в полный нуль, в базу, с которой только Энгель расхаживал среди других существ. Зрелище было, по вкусу генерал-полковника, вовсе не пугающее. Сидит пиритовый манекен, сидит в такой позе, в которой человек даже с тем количеством экзоскелета, что у генерал-полковника, никогда не сложится, смотрит куда-то - в никуда или сразу на все…
А потом мерцающая заставка экранных проекций вдруг пропадает, а на пол что-то с еле слышным шуршанием ссыпается, и манекен оживает.
- Я тебе кристалл убил, - медленно, словно забыв человеческий темп речи, говорит Тимур Ирекович. - Копия же?
- Копия. - согласился Габриэлян.
Он не занимался космическими полетами, но в его профессии не существовало понятия "данные выданы наружу в единственном экземпляре". Последствия могли выйти похлеще аварии на "Хароне".
Расклад, в котором господин Торрес внезапно обнаружит, что по дружбе порекомендованный ему специалист способен под стрессом впасть в панику, а в панике без нужды пожертвовать кем угодно, включая собственное второе "я", Габриэлян оценивал примерно так же как Фаттахов. Скверно. Но ему, в силу профессиональной деформации, казалось, что скверный этот вариант еще не так уж плох. В его основе лежали вещи простые и почти добросовестные: господин Денис Новых долго давил свою фобию, воевал, сознательно лез в опасные ситуации, шлифовал тело и психику, пришел к выводу, что вполне владеет собой - и решил вернуться в небо. Понимал, что обращение к Рыбаку ничего ему не даст: не пустит Рыбак потенциальный детонатор на драгоценные свои платформы, дисквалификация по психиатрии - вещь пожизненная. Решил действовать через Фаттахова. Предложил пустяшную услугу, попросил о другой пустяшной… По логике, Тимуру Ирековичу узнать о подоплеке аварии было неоткуда, никто на проекте ему ничего бы не сказал, а история о потере сиблинга, скорее, подтолкнула бы помочь. Безответственно со стороны Новых, но понятно – чего человек не сделает за мечту.
Но могли быть варианты и иные, в том числе как раз с учетом того, что Фаттахов тоже был уцелевшим в паре – и потеря его, судя по документам, сильно переменила. Судя не по документам - по вечеру песен и воспоминаний перед отъездом из Аахена, например, - она господину Фаттахову все эти десятилетия просто-напросто дышать не давала. А судя уже по раздавленному кристаллу, прочной, вообще-то вещице, господин Новых своей эпопеей задел именно эту струну. С учетом его несомненных успехов в делах разведки и влияния, вопрос – насколько случайно. И самодеятельность ли это?
***
Господину Фаттахову было неловко за раздавленный кристалл. Порой с ним случались такие детские неожиданности, и на втором веку это было попросту неприлично, и это ж даже не романтичное извращение, как у Кастро с его истеричками, а чистой воды детский сад, как рассуждения вслух и высовывание языка при обучении письму…
История блестящего во всех смыслах господина Новых не помещалась у него в голове ни с какой точки зрения. Даже с точки зрения энгелевских наук о ночном территориальном хищнике, который любой ценой избегает смерти. Господин Новых на пути к спасению уничтожил не соперника, не человеческий персонал - сиблинга. Брата-близнеца и пару по инициации. На этом фоне, по ощущению Тимура Ирековича, мерк даже суицид Сезара Сантаны. Новых не брата уничтожал, судя по всему, что знал Фаттахов, а фактически себя, и даже в дополуночную формулу “жить захочешь - еще не так раскорячишься” это никак не укладывалось.
Судя по тому, чем тянуло от Габриэляна, будущий его глава СБ испытывал ровно то же, что и сам Фаттахов: удивление на грани шока, непонимание и брезгливость.
Сам он знал, что бы сказала тут, прячась от переживаний и пряча переживания в глумливый центон, госпожа Рудницкая - про сказочку негодную и конец ее неправильный. А что сказать ему самому, он не знал, все, что можно было бы выговорить, звучало как-то глупо. Так что он посмотрел на человека, которого ненароком макнул в этакое, и сказал только:
- Извини.
Будущий глава СБ кивает и не говорит, что таких сюрпризов больше не будет, и не приносит извинения за то, что для него это все тоже оказалось новостью, не объясняет, что именно ему до боли напоминает ситуация "пять недокрученных мелочей плюс человеческий фактор". Просто снимает и протирает очки. И сообщает:
- Пропало лето.
7. 6 июля 2129 г. О тщете уныния
Семь ноль две утра. На спинке уличной скамейки (бальса, бамбук, шеллак, обработано от древоточца и почему-то термитов, до следующей санпроверки 4 недели) серая городская ворона (муниципальная служба биоконтроля, номер 235ad+18^N, базовая линия: антагонист орнитоза, ночное зрение, адаптирована к человеку) с интересом наблюдает, как неадаптированный к человеку (школьник, подрабатывает на каникулах) официант в белом переднике крутит ручку, потихоньку разворачивая над частью мостовой неприличного вида бурый тент. Когда развернется, станет видна надпись масляной краской «Блинчики - 1970». На самом деле, кафе открылось заново в 2042, но и это – большой срок. Тент идет туго – рама современная, усилена гидравликой, но ткань тяжелая, вчера не зачехляли, а ночью прошел дождь. По легенде, тент остался от тех старых «Блинчиков»: брезент некогда украли с военной базы, а поскольку при империи все, что предназначалось для войны, делали грубовато, но прочно и очень хорошо – пережил и Полночь, и реконструкцию, и два пожара и служил теперь украшением заведения вместе со знаменитыми вишневыми блинчиками, мороженым творогом, ягодной таболкой и неуместным, но востребованным калужским тестом. Врет легенда или нет, неизвестно, но брезент и правда похож на настоящий. Ворона чуть наклоняет голову, оценивает провисающие складки, прилагаемое усилие. Раздраженно взлетает. Через несколько секунд на то место, где она сидела, с ускорением выхлюпывается промышленная кастрюля очень мокрой и холодной воды: ночью действительно опять прошел дождь.
Прохожего в сером, под цвет вороны, служебном костюме, залило бы с головой и обклеило листьями – но к моменту атаки он уже двигался по другой стороне Московской, аккуратно перейдя улицу на пешеходном переходе. Думал совсем о другом, но люди, неспособные автоматически сопоставить тяжесть ткани и взлет вороны, не выживают даже в Закавказье, не то что в «Омеге». Впрочем, спроси его кто – да тот же официант, изумленно наблюдающий дело рук своих, а также почти синхронный маневр птицы и чиновника – Николай Борисович Ульманис назвал бы себя человеком невезучим.
И имел к тому некоторые основания.
Со своей сожительницей, Парамоновой Айшет Ивановной, поссорился он сегодня, судя по всему окончательно и безвозвратно, потому что не он с ней, а она с ним.
Вышло так: область лихорадило, потому что сначала за Ширманихой, недалеко от старого газопровода, грибники нашли тело некоей Петровой Алёны Яковлевны, сорока трех лет, с явными следами потребления. Нелегального, потому что, во-первых, никто нигде не отметился, а во-вторых, Алёна Яковлевна заведовала административным отделом смотрящего области и статусный чип, защищающий от потребления, у нее, конечно же, был. Владимирская область – на семьдесят процентов лесная, местное начальство это довольно давно заметило и потому леса, а особенно леса поблизости от населенных пунктов, в три слоя обвешаны и облётаны всякой электроникой. Грибники ею, кстати, пользуются вовсю – регулярно обращаются в милицию поинтересоваться, где что вылезло. Охотники тоже. Но тут под стационарные и мобильные средства наблюдения никто не попал, в четыре утра ливень прошел, потом грибники стадом натоптали, так что сразу, с налету, ни приборам, ни господам офицерам «Омеги» (обоим-двум молокососам, им вдвоем тридцати нет) определенного сказать было нечего – тем более, что труп нашли утром, а проснулись они вечером.
Область стояла дыбом, леса опустели, чужих встречали нехорошо, смотрящий требовал от «Омеги» сей секунд найти гада, городская администрация требовала того же, местная пресса тут же вытащила на поверхность слухи о рабочем конфликте между смотрящим и покойницей, их мгновенно подхватила федеральная. Да еще и господа офицеры на совещании в милиции ляпнули – мол, с чего вообще считать, что это дело «Омеги» и нелегал? Да с того, ответило им МВД, что старших в области трое – смотрящий и вы. Утекло, конечно, мгновенно. Николай Борисович Ульманис проклял все на свете, поскольку руководил владимирской «Омегой» и два болвана с незакрывающимися клювами приходились ему подчиненными и фактически птенцами. Потому что желторотые и больше некому.
Потом он еще раз проклял все на свете, ибо в свободное от «Омеги» время руководил еще и владимирским узлом «подземной железной дороги», а работать в этой обстановке было невозможно. Мало что ему пришлось закрывать регион, мгновенно выпроваживать всех, кого можно, класть на дно остальных, и все это в обстановке тотальной слежки и активных оперативных действий, так еще и в объятия ему кинулся гость, которого Ульманис век бы не видал. Потому что на базе отдыха «Армагеддон», что на Клязьме, рядом с Рахмановым Перевозом и в десяти километрах по прямой через лес от места происшествия, отдыхал и восстанавливался (по чужим документам, конечно) гражданин Клавдий с прозаической фамилией Тюлькин и не менее прозаической и нежно им любимой кличкой «Клава». Название базы ему понравилось, не иначе.
Террорист левого толка, из независимых, с основательным послужным списком (список был отчасти коммерческим, но некоторые не видели в таком греха). Николай Борисович Тюлькина не терпел и пользовался взаимностью: несколько лет назад тот очень настойчиво попросил хозяина «подземки» Ульманиса делиться информацией, доступной майору Ульманису в качестве служащего «Омеги» и был послан с этой идеей туда, где грибы не растут. Клава уйти ушел, но со злости (он, он это был) распустил об Ульманисе слух, что тот в СБ стучит и «пассажиров» своих метит. Ульманис потребовал расследования. Контрразведка в «подземке» имелась, и неплохая – бывших сотрудников всяких служб на «железной дороге» было много, и шли они туда охотно, и выживаемость у них получалась получше, чем у прочих. Расследование сказало «нет, чисто», но осадочек остался.
И вот, только труп обнаружился, как тут же Тюлькин по каналам стучит – эвакуируй меня отсюда к чертовой матери, а то самоходом из области можно уже не выбраться. Что тут делать, берешь гада и отправляешь именно туда, куда он заказывал, потому что на то она и «подземка», чтобы оказывать помощь всем, кто в ней нуждается. Да и к нелегальному потреблению Клава при всём желании отношения иметь не мог.
В общем, Николай Борисович эвакуировал Тюлькина молча и мгновенно и сидел, разбирал биографию Алёны Яковлевны по миллиметру, потому что не сама же она собой в лесу под Ширманихой оказалась, что-то ее туда привело и были это не грибы… а тут и экспертиза пожаловала. Экспертиза сказала, что с эндорфинами у жертвы плохо, испытывала она в момент смерти не эйфорию, а страх (что еще не показатель), и часть тканей разделена лезвием из мягкого железа (что тоже не показатель, мало кто любит и умеет правильно кусать, и вообще это для триллеров категории Б), и кровь откачивали быстро и равномерно (а вот это уже показатель) и вот вам след укола на локтевом сгибе, замаскированный тем самым разрезом, но от нас не скроешься, и вот вам микроскопические но явные следы стандартного клея от фиксатора… производства родного Ковровского завода медтехники. На этом смотрящий заявил, что имело место покушение на его репутацию, милиция, в печали, конфисковала дело у «Омеги», потому что кто бы ни был преступник, а преступление получалось уголовное. Николай же Борисович долго и уныло ругался, потому что очень могло быть, что эвакуировал он из области не сукина сына, а именно убийцу.
Главное: твердых фактов никаких. Ни единого. Сроки, расстояния, клей и паскудную физиономию Клавы к делу не подошьешь. Нечего было сказать ни милиции, ни «подземке». «Подземке» особенно нечего – ввиду предыдущих личных отношений. И милиции особенно нечего – ввиду существования «подземки». Так и сидел, глядя в завтрак.
Айшет Ивановна, тем временем, делилась с ним своими служебными неприятностями и позиционной войной, которую вела с бухгалтером своего образовательного учреждения, истериком и крохобором. В силу педагогической опытности, очень быстро поняла, что внимания Николай Борисович ей уделяет даже меньше, чем омлету со шпинатом, потому что омлет внутрь все-таки попадал, пусть и автоматически, а ее слова – просто отлетали. Случай был не первый. Запущенный был случай и Айшет Ивановна решила, что жизнь у нее одна и с нее хватит. Завтрак уже ладно, а к ужину возвращаться не надо.
В другое время Николай Борисович слегка огорчился бы, но на фоне всего остального это было просто прекрасно, потому что привычно, закономерно и неудивительно. Личная жизнь товарища Ульманиса не приносила сюрпризов: те женщины, которые ему могли быть интересны, оказывались давно заняты или просто не смотрели в его сторону. Потому что зачем? Те женщины, которых привлекали его достоинства, начиная от служебного положения и заканчивая надежной внешностью и спокойным характером, чем-то раз за разом не подходили ему самому. Состояние романа можно было, кстати, определять по завтракам. Если на столе омлет со шпинатом, значит желание сделать сожительнице приятное вытекло до капельки.
Со всем этим он явился по месту службы и обнаружил там, что его – срочно, лично, физически – хотят видеть в Москве.
«Армагеддон», решил Николай Борисович. Удачно назвали.
***
Нынешние скорости Николая Борисовича Ульманиса удручали. Садишься в поезд и знаешь, что через час ты на Трех Вокзалах и нужно выходить, а то обратно уедешь. Хоть будильник ставь. Не пригородными же электричками добираться – этого начальство точно не поймет. Тем более, что оно еще про Клаву не знает, начальство. Сам Николай Борисович о мыслях своих и выводах никому не докладывал, а больше проинформировать было некому. Клава им отчитываться не станет даже из вредности.
Мысли это пустые. Не пустой, большой и тяжелой, развалившейся на все три сидения, была мысль о том, что начальство срочно и лично с добром звать не будет, а про Клаву, как уже было сказано, не знает. Значит, случилось что-то еще и тоже у Николая Борисовича. Расскажут, конечно.
Снаружи зеленое перетекло в желтый, замелькало черным и белым: голштинские коровы нагло паслись прямо под ограждением и всё шумовое загрязнение с вредными вибрациями от травы их отвлечь не могло. Считать их тоже не получилось – быстро проскакивали.
Николай Борисович тосковал в полусне-полуполете тоже скучно и привычно. Когда перебирался во Владимир и включался в дела «подземки», думал – наконец-то принял решение, начал двигаться, а не плыть по течению. Сейчас все появится, и жизнь, и смысл. Как же. Работа «Омеги» во Владимире на девяносто восемь процентов состояла из скуки, ожидания, обучения, профилактики, бестолковой нервотрепки и таких случаев как с Петровой. Оставшиеся два процента были таковы, что лучше уж первые девяносто восемь.
Но в этом нового не было. Сюрпризы преподнесла «подземка» - мирное дело, хорошее дело, спасение жизней. Разогнался. Ведь если раньше Николай Борисович Ульманис хотя бы себе сказать мог, что, конечно, проходит мимо слишком многого, но своими руками ничего особо дурного не творит, так теперь он этого сказать не мог. И не в Клаве проблема, такие как Тюлькин встречались редко и погоды не делали. Просто «подземная железная дорога» денег требовала и документов, и транспорта, и участия посторонних людей, и доступности, и точек связи, и секретности при всем этом. Значит – союзный криминал, которому нужно оказывать ответные услуги, союзная контрабанда, которую просто доставляешь и надеешься, что мер безопасности хватит, сектанты всех мастей, делинквенты всех мастей же, перебравшая меру сволота, которую сам бы пришиб, а нужно тащить, потому что они заплатили, а ты не знаешь чем и соразмерно ли оно было. Дураки, преступники, шпана.
Продолжать нельзя, а бросить нельзя тоже, потому что треть – никак не меньше трети – это по-прежнему обычные люди, которых затащило в шестеренки. Да и в “сером” потоке слишком много тех, кому нужно набить морду, конфисковать все, приставить к общественным работам, но сначала – вытащить, потому что по закону слишком непропорционально выходило даже на непритязательный ульманисовский вкус. Большие надежды полагал он на переворот и реформу но оказалось, что перемены идут слишком медленно и нужда в подземке по-прежнему есть. Самое гнусное: закрывать глаза тоже больше не получалось. Ни на то, ни на это.
Спрашивается, казалось бы, что ж такого может сделать начальство, чтобы ухудшить это положение? Но и тут утешиться не выходило: начальство у Николая Борисовича было такое, что могло совершенно все.
Минут за сорок Ульманис все-таки задремал, военный он или нет – а еще через пятнадцать его подняло гнусно отозвавшееся под черепом «Прощанье славянки». Москва, приехали.
К Донскому добирался Николай Борисович в состоянии тоски, раздражения и недобрых опасений, но, выбравшись на Шаболовской и увидав наискосок родную красно-белую кладку базы, постарался заменить всю палитру обычным своим безадресным пессимизмом. Даже если утро все еще нежаркое, и прозрачную улицу продувает насквозь, и запах тимофеевки и полыни, и пятью шагами спустя медовое облако липы, а впереди колышется всеми промытыми листьями, вываливающаяся за монастырские стены сирень, все равно, неприятности есть – нужно только узнать, какие.
Не получилось. Потому что приняли его мгновенно, даже воду на базе попробовать не успел, дежурный только глаза к потолку закатил, мол «сам» здесь. Приняли, приветствовали весело и почти без мата – и прямо так сходу предложили чаю с баранками и ореховыми пряниками.
От пряников Ульманис впал в ужас. Какие новости в Донском могли подаваться так, он даже вообразить себе не мог. Ужас помог и на вопрос командира московской “Омеги” и координатора по всему центральному региону, как его, Ульманиса, нецензурные дела, изложил всю эпопею с Петровой и Тюлькиным так, что в пересказе она даже казалась связной, а куриное дергание - осмысленными следственными действиями.
Задним числом подумал заодно Ульманис, что оба его птенца неразумных не просто так желтые клювы открывали, а что-то им мерещилось на месте преступления чужое, постороннее. Правильно мерещилось - но клювы нужно было держать на замке до тех пор, пока невнятные чувства не оформились в членораздельные выводы, да и после этого говорить с ним наедине, а не в городском УВД на заседании. Так что он отметил себе на вечер: похвалить, отчитать.
Еще подумал, что обычай виновного в нелегальной инициации убивать, а с птенцами разбираться индивидуально - хорошее, конечно, дело, но что он, человек, может понимать в этих двух младенцах сверхчеловеческого рода? Мысли это были праздные и заполняли неловкий вакуум, во время которого он чай пил, а начальство его с неменьшим удовольствием нюхало. Отличный был чай, ароматный, как обычно, с местными листьями и травками.
Чаю ему налили еще, а по существу Клавы сказали, что не соответствует Николай Борисович Ульманис занимаемой должности, за нежностью своей девичьей непечатной, кавалерийским полком полного состава неисправляемой. Даже если с лошадьми. Небывалая потому что небывальщина, с праотца, ах да, Иова невиданная, неслыханная и неуестествимая - террорист с места преступления по "подземке" ушел. Никогда не случалось и вдруг опять.
Николай Борисович попытался робко вставить было, что сведения о том, по какой именно подземке и кто ею заведует, могут и утечь... но прерван был жизнерадостным:
- Да он тебя еще в прошлый раз застучал, многостаночник х...в. И нам застучал, и в СБ застучал сразу по двум направлениям. Верней, про два мы знаем, а так, может, всех окучивал, пока не отвалилось.
Тут Николай Борисович подумал для себя неожиданно, что раз спалил его Тюлькин сразу и ничего от того не случилось, значит, на ульманисовские занятия не просто смотрели сквозь пальцы, а легендировали, а раз легендировали, то и средства могли бы выделить вообще-то. "Подземка" ж такая прорва, что ей ни скорми - все мало. Подумал еще раз, прикинул, сколько на Владимирскую область при микроскопическом ее штате отведено, и решил, что даже и выделили, пожалуй. От этой мысли ужас, вроде, отошел, но недалеко. Потому что чай был вкусный, а выражения лиц у начальства - извиняющиеся.
- А мы тебя, Коля, сосватать решили, - сказал глава московской “Омеги”, и в первое мгновение Ульманис понял его буквально: решили, мол, выгодно устроить его нелепую личную жизнь.
Услышав же, кому - сначала подумал, что лучше бы и впрямь женили. Можно даже на этой рептилии. Потому что с женой при их работе в лучшем случае ночуешь, а с начальником проводишь часов двенадцать в сутки минимум.
- Поезжайте, голубчик. Посмотрите. – сказал генерал сочувственно, будто, посмотрев и не удовлетворившись увиденным, сможет Ульманис вернуться, и тут Николаю Борисовичу стало ясно, что продали его, пропили на чужую дальнюю сторонушку сознательно и нарочно, а теперь - особенно. Потому что действительно ЧП федерального масштаба, скандал, смотрящий владимирский репутацию свою будет отбеливать всем, милиция примется рыть и на чистой методичности дороется – и легенда не легенда, а пропала его станция.
«Ну Клава, - думает он. – И дна тебе, и покрышки» Принимает к исполнению, встает и едет.
***
На Лубянку, где пока что сидело потенциальное - будущее, будущее, что уж там было себе врать, - начальство, Ульманиса отвезли по-царски, на лучшей машине Ефима Ивановича, да еще и с мигалками. Точно будто семья состоятельного жениха показывала семейству невесты, что и они не на помойке себя нашли. По дороге Ульманис глазел на подзабытые за одиннадцать лет московские пейзажи и думал: что такое одиннадцать лет? В сущности, тьфу, ничего - а с другой стороны, чуть меньше трети его жизни. В армии он почти столько же прослужил.
Одиннадцать лет во Владимире - а что он оттуда не мог бы забрать в одном рюкзаке, особенно после сегодняшнего утра? Двух младенцев сверхчеловека разве что, да и тем наверняка будет легче с кем-нибудь более терпеливым и менее ворчливым.
Хотя Николай Борисович прекрасно понимал, что его не сосватали, а попросту продали, и нужно не выламываться, а готовиться к переезду, в кабинет он вошел с лицом человека, который просто делает приятное своим старшим.
Кабинет был довольно интересного жанра, и Ульманис сначала, как обычно, составил за долю секунды впечатление, а потом пытался перевести его в разумные формы.
Потолок высокий, окна большие, а пропорции окон старые, как у всего здания. Нынче бы все строили не так. Кабинет светлый, просторный, весь в оттенках мороженого - ваниль, крем-брюле, фисташка, маття, - и при этом захламленный. Распечатки, кристаллы, папки, диски везде, на столах и креслах и стульях. Книги, настоящие, бумажные, стеллажами от пола до потолка. Ульманис столько в жизни не видел. И чашки, самого разного вида, но объемом не меньше 400 мл, тоже везде.
Хозяин кабинета поднялся навстречу из-за широкого стола, заваленного всем тем же во много этажей, протянул руку и сказал “Извините, переезжаем”, а Ульманис едва не ляпнул в ответ “Это где ж вас так приложило?!”
Потому что приложило давешнего курсанта Габриэляна впечатляюще.
На поверхности – ничего особенного, костюм хорошо сидит, явно шили его уже с поправками на необходимую медицину, да и двигается хозяин кабинета без характерной бережности. Ну устал, так переезжает же. Если присмотреться – один фильм ужасов, из тех, где землю замаскированные насекомые завоевывают. Живого места нет. Ткань костюма не там заминается и не там ровно стоит. Корсет, и штифты, и фиксаторы. Это снаружи. А вон та невидимая паутинка, тень на коже по всей правой стороне шеи и до виска, это вживленное – то ли нервы заменяет, то ли что-то стимулирует. Руки – сплошь.
Николая Борисовича самого дважды собирали из состояния битой чашки и один раз из промежуточного, так что приметы он знал, и пластику знал. Но тут – задумался. Это что ж должно было с человеком случиться, если при всех его должностях, и доступе, и благоволении всех и вся, включая господина Коваленко, он сейчас так выглядит. Прямо скажем – сильно хуже самого Николая Борисовича, из армии по состоянию здоровья списанного вчистую и лечившегося в хороших, но армейских все-таки клиниках. Граната, если не убила, такого эффекта дать не могла. Нападение перестроенного - тоже. Танкетка, что ли, на него наехала?
- А, - сказал бывший курсант. – Это проходит и дело житейское. Чаю хотите?
Слова были как костюм, хорошо сидели и прикрывали вовсе не расстройство, а, наоборот, не верящее себе счастье: «я здесь и я живой, не может быть, как здорово, спасибо!» Николай Борисович мог бы рассказать, что держатся эти радость и удовольствие от каждого «могу» год, от силы два, а потом остается быт и организм, который подводит всегда, везде и по самым неожиданным случаям. Не сказал, конечно. Кроме того, вдохновенный хаос в кабинете чем-то противоречил этим выводам. Чаю не хотелось. Размеры кружек наводили на нехорошие мысли. Николай Борисович услышал собственное «да» и удивился.
В Донском чай пили по-русски, черный и со всеми дарами сада и огорода. Самовар тоже, бывало, ставили - но не в середине лета среди дня, конечно. Здесь чай пили зеленый, который Ульманис терпеть не мог еще с армии: концентрат зеленого чая добавляли в стандартные таблетки для очистки воды, и с тех пор он не мог отделаться от воображения, которое ему в кружку неизменно подсовывало тину, затхлую воду и кровь. Чай, однако, у бывшего курсанта оказался хорош и ассоциации перешиб с первого вздоха. Пахло свежим сеном, мелко нарубленной травой и почему-то жареными семечками. Чашечки были маленькие, размером с куриное яйцо, и неожиданно тяжелые. Николай Борисович смотрел, как хозяин управляется с приземистым и шипастым чугунным чайником, и думал, что руки ему собрали очень хорошо, но заново. Возможно, на принтере и по генной матрице, потому что у взрослого человека таких рук не бывает. Без шрамов, пятен, чуть поношенной кожи и веснушек.
Ульманис ожидал, что хозяин перейдет к делу, но здесь не только пили ниппонский чай, но и начинали со скучных ниппонских же церемонных бесед о погоде, личных делах, региональной политике. Только на четвертой чашечке до Николая Борисовича дошло, что собеседование, собственно, давно идет.
Что хозяин ему нравится, вопреки всякой логике, предыдущему опыту и здравому смыслу, до него дошло намного раньше. На пороге, наверное. Пахло, кстати, в кабинете струганой доской и чем-то холодным. Во владимирских зданиях силовых служб таких составов не водилось, там наборы были стандартные: сосна, лемонграсс, апельсин…
- В общем, вы понимаете. Нам нужен глава наружки, да не простой, а с расчетом на сибиряков, - подвел черту Вадим Арович, между прочим, пребывавший в чине генерал-полковника СБ.
- Да, понимаю, - кивнул Ульманис, которому было слегка обидно, как тому самому жениху, который вроде бы и не собирался жениться, но услышал, что нужен рыжий и двухметровый, а он брюнет и едва сто восемьдесят в кроссовках. И не хотел он тут служить, просто кабинет понравился, а вот все-таки обидно... - Есть у меня один коллега…
- Николай Борисович, - хозяин кабинета подлил чаю и не сказал «вы меня не дослушали». - У нас тяжелая задача: обеспечить безопасность во всех смыслах десяткам людей и старших из принципиально иной, молодой и очень самолюбивой культуры и обеспечить окружающим безопасность от них самих и от всех, кто налетит на них, и всех тех, кого они приведут с собой. В том числе, от ваших клиентов. Вы десять лет были успешно невидимы, и не в мегаполисе, а в маленьком городе, где все всех знают по именам. Не мне вам рассказывать, сколько в среднем живет активно работающий узел «подземки», но с вами о средних цифрах говорить не приходится, вы в прошлом году рекорд по долгожительству побили по всей европейской зоне.
Николай Борисович знал, что это глупо, но невольно повел глазами по кабинету и обшарил взглядом потолочные углы.
- Николай Борисович, - генерал-полковник улыбается, будто не о нем и состоянии его мозгов дурное подумали, а комплимент сказали. – когда пройдет второй референдум и субъекты нашего… государственного образования подпишут новый договор, ваше второе место службы станет легальной организацией. Не полностью, конечно. Но общественная помощь при переезде в регион с предпочтительным социальным и юридическим устройством будет нормальной благотворительной деятельностью. Так что эту работу вы бы потеряли в любом случае.
На этой ноте Ульманису тихо расхотелось продолжать беседу, но он был обязан достойно ее закончить, потому что пришел сюда не по объявлению, а был послан своим начальством, к которому всегда испытывал огромную благодарность, и даже попытки его сосватать никак на это повлиять не могли. Оба были в своем праве.
- Все это неожиданно, - сказал он, с отвращением понимая, что во Владимире совсем разучился врать. - Мне нужно подумать.
Было ему на редкость муторно, словно в начале простуды, и даже в желудке скверно ныло, хотя гастрит он, вроде бы, давно уже вылечил. Как услышал слово “подземка” из уст приятного собеседника, так и стало невыразимо тошно. Он только надеялся, что хотя бы не покраснел как школьник.
Комплименты его деятельности ввиду утренних новостей и размышлений ощущались, как избиение половой тряпкой - а приговор этой деятельности почему-то еще хуже. Противоречивая натура майора Ульманиса хотела сей же час оказаться где-нибудь подальше от генерал-полковника Габриэляна.
- Да, думайте, конечно. – неожиданно отозвался генерал-полковник. – Пока не горим, неделя у вас есть.
Николай Борисович с облегчением подумал, что неделю он пересидит, а потом куда-нибудь денется, не по «подземке», конечно, уедет, а, например, в больницу ляжет, и даже не на профилактику, а с чем-нибудь острым, а уж потом профилактику. Гость в животе зашевелился и подсказал, что с такими сюрпризами подряд, наверное, и симулировать ничего особенно не придется.
- Слушайте, - вдруг спросил хозяин, - пожалейте меня, расскажите, как вы Кузнецова упёрли. Ну этого, из Рыбинска, эколога. В двадцать первом. Он мне потом нужен был как раз по заводским делам, очень бы пригодились его показания, но пропал же с концами, как в воздухе растворился.
- Так это не я…
- Но Терпугасову-то из Нижнего точно вы, а почерк одинаковый. Ее же засекли и на вокзале взять должны были. Она внутрь прошла, ее зарегистрировало. Там же всюду камеры стационарные, камеры летающие, люди, собаки. Но это ладно – там двое варков было, их вы как обманули? Анекдот года был, спасение в восточном экспрессе.
- Так это, в общем, тоже не я, - усмехнулся Ульманис. Слово “варки” его удивило, но, может быть, на Лубянке такое прощалось. - Хотя идея моя. Все просто. Не было ее в этом поезде. Одежда ношеная для запаха, отпечатки и лицо - сделали, потом человек заходит в туалет, обливается нейтрализатором - и готово. Тем временем гражданка Терпугасова Нина Борисовна пришла в область пешком, по лесу. Грибов еще набрала. Делов-то, знаете ли. А почерк, конечно, один.
Поскольку он твердо решил, что тихо сольется, когда придет время давать ответ, то расслабился. Желудок отпустило, настроение улучшилось, вернулись и краски, и запахи. Обсуждать подробности дел он не боялся - начальство бы его так не подставило; а уж если начальство его все же именно так подставило и сдало с потрохами СБ ЕРФ, то деваться все равно было бы некуда. Не от этого же наполовину слепленного заново бывшего курсанта, ныне генерала.
Если уж он увидел один почерк в двух делах, которые разделяло семь лет. Ульманис-то, когда воровал схему, надеялся, что либо никто никогда не увидит сходства, либо увидит и будет долго и тщетно рыть там же, где растворился эколог из Рыбинска, а тот, кто сумел увести эколога, был несколько лет как мертв и ничем бы эти раскопки ни ему, ни подземке уже не повредили.
- А если бы ваши младшие коллеги из усиления не проспали запах растворителя и сообразили?
Ульманис невольно улыбнулся. Его “младшие коллеги”, в очередной раз отобранные на усиление хилой областной СБ, проспали все: и запах растворителя с нейтрализатором, и то, что число севших в вагон и число вышедших сошлось. Но поскольку это не имело отношения к их основному месту службы, “Омеге”, Николай Борисович не сильно их ругал. Хотя потом, когда нашли и остатки одежды, и остатки тары из-под химикалий, весь случай с ними дотошно разобрал, не надеясь на СБ. Такое ведь могло бы случиться и по основной линии.
- Ну взяли бы они отвлекающий фактор - и что? Студентка нашла подработку через YouCan, весь реквизит получила через службу анонимной доставки от самой сбежавшей. - Ульманис подумал, что вот так оно звучит очень так себе по отношению к студентке. Хотя ничего бы ей плохого не светило, кроме устного предупреждения. Думала, что участвует в розыгрыше. Все равно он счел нужным объясниться. - Идея не моя, а нижегородцев.
- А где бы вы брали приманку? - и ясно, что генерал-полковнику искренне интересно, как, с точки зрения майора, эта задачка решается.
- Ну… - Ульманис не спорил с нижегородскими соседями, хотя совершенно не разделял все их идейные загоны про “посторонних нет” и “мы все на фронтире”. Он просто предложил им методику создания фальшивой персоны, а где уж им искать кандидата, не указывал. - Я лично бы брал среди местного, так сказать, подполья. Да, это, конечно, засветить человека - но назвался груздем, полезай в кузов. Хочешь быть борцом, борись, а не прикрывайся кем попало.
Генерал-полковник посмотрел на него очень внимательно, глаза у него были светло-карие, а в свете солнца из окна почти что золотистые, как чай, потом кивнул. Что женщина из подпольной ячейки, даже задействованная по той же анонимной схеме, сгорела бы на первой же следственной беседе, если бы её вел грамотный старший или понимающий человек, а если непонимающий – так на второй, ему объяснять не требовалось.
Ульманис смысла кивка не понял - то ли согласие, а то ли какая-то вежливая галочка в ответ на чужую глупость. Он очень надеялся на то, что Габриэлян не разделяет нижегородских идей удобства и безопасности, позволяющих спокойно запихнуть постороннему в чемодан взрывчатку - а что им будет-то, понятно же, что подкинули…
Хотя какое ему до этого было дело? Ну разве что идиотом и чистоплюем в очередной раз не очень хотелось выставляться.
- Можно я цинично воспользуюсь вашим опытом? - спросил вдруг генерал-полковник.
- Ну... попробуйте.
Майор с самого начала заметил, что параллельно с разговором хозяин кабинета работает над чем-то: изредка он поглядывал на мониторы и проворно шевелил пальцами.
- У меня тут буквально из-под носа сибирский гость испарился. В квартале отсюда. Снитчи на месте, маскировки никакой. Зашел в заведомый тупик, вышел так, словно умеет ходить через кладку XVIII века. Я, конечно, могу встать и посмотреть...
Ульманис прикинул в уме карту и отсек там два квартала на всякий случай.
- Но интересно, что ему там могло понадобиться.
Да, если пойти и посмотреть можно было "ножками и глазками, по старинке", как учил своих двоих птенцов Ульманис, то прежде чем искать зацепки визуально, стоило уточнить, что вообще ищем. А то у одних граффити на стене появляется, у других - то же граффити, только смотреть на него надо через фильтр на планшетке, а у третьих вообще музычка из окна…
- Гость - перестроенный? - уточнил Николай Борисович.
- Да, и даже москвич изначально, правда, лет тридцать тут не был.
- Зашел с Лубянского проезда и вышел в Лучников?
- Вы телепат?
- Нет, - улыбнулся Ульманис. - Это вы москвич. Знаете три приметы коренного москвича? Одевается не по погоде, всегда недоволен любыми переменами и верит картам. Но я бы на вашем месте насторожился. Раньше там оставляли метки хозяева одного довольно гнусного заведения.
- Что за заведение?
- Было когда-то такое абсолютно легальное место, названий у него много, но в целом - для любителей наблюдать. - Ульманис усмехнулся невольному каламбуру. - Необычные препараты, экзотические травы и вообще невесть что, сляпанное на коленке. Под полное согласие. А уж высокие господа, которым довелось оказаться рядом, так и вовсе ни при чем.
Заведение было дважды скверное. Постоянно там кто-то травился или с ума сходил при подписанном осведомленном согласии и правильно оформленных документах на заведение. Больше зацепиться было не за что - не нарушали даже в мелочах. Намерение же нанести тяжкий вред здоровью в коммерческих целях доказать было невозможно, потому что даже из зрителей большую часть составляли люди. Штрафовали клуб за нарушение санитарных норм. Закрывали за это же раз в квартал. Они переезжали и снова открывались. Тоже с правильными документами. Неофициальных вывесок и досок объявлений у заведения имелось несколько и одна - в самом центре, для удобства москвичей и гостей столицы.
- А, - обрадовался хозяин. - Вы про “Пеструю бабочку”?
- Наверное, теперь так зовётся. Хотя, конечно, может быть все, что угодно. Там и другие могут сигналить. Эта ваша столичная ночная жизнь - такой у них в Сибири, наверное, нет...
- Но где там проход?
- Там, - пожал плечами Ульманис.
- Там же все заделано?
- Дайте снитч, покажу.
- Лучше к экрану – растянуть легче, – сказал генерал-полковник и пропустил Николая Борисовича к столу, а там уже разворачивались данные со снитчей – в несколько слоев: маршрут объекта, с разных ракурсов, то же место в другие дни с них же. Майор Ульманис опустился в кресло, протянул руку к верхней развертке, чтобы умыть москвича окончательно – и непонятным для себя образом увидел две вещи, одновременно в поле зрения не помещавшиеся: маленькую фотографию, зафиксированную на раме справа, и потерявшее всякое выражение лицо хозяина кабинета.
На фотографии, анфас, изображен был объект «Груша», за прошедшие одиннадцать лет не изменившийся. Снимок был майору знаком, потому что позаимствован был из задания, выданного группе активных действий на тех самых учениях. Впрочем, женщину, в чьей окончательной смерти была и доля лично ульманисовских трусости и недомыслия, майор узнал бы, кажется, на любом изображении.
Ульманис успел даже подумать, что фотография оказалась там нарочно, с расчетом на него, и успел сложить пальцы в кулак. У него еще с того дня рука чесалась по адресу этой физиономии.
- Извините, пожалуйста. – выдохнул бывший курсант Габриэлян, смахивая портрет, и майор, с ощущением проваливающегося под ногами пола, ему поверил.
Было ему не то что предельно неловко, а как-то так, что и словами не выразить. Как в скоростном лифте. Дезориентация всех систем. Оказывается, этот… эта рептилия желтоглазая… держит это фото на своем рабочем мониторе. Для себя.
- Слушайте, - сказал Ульманис. - Ну ведь это очень дорого - поставить нормальный отдел с нуля. И люди понадобятся. Я абы с кем работать не могу. И автопарк, и оборудование… Людям - страховки. Пайцзы.
Он частил, чтоб не чувствовать, что под ногами какой-то вакуум, а на скулах, наверное, температура повысилась градуса на три, если не на пять.
- Так нам все нужно ставить с нуля, – пожал плечами хозяин кабинета и непонятно было, то ли отпустило его, то ли это он, в свою очередь, гостя успокаивает. – Нам бюджет выписали, я на него смотреть боюсь, мне все кажется, что мы – небольшое государство. Так что будете смету составлять, отводите на все - на людей, на отбор и обучение, на парк, на оборудование, на страховки, на стажеров, на антропологов и москвоведов. На словарь граффити и карты, соответствующие местности. А отведете, умножайте на два.
- А срок какой?
- Неделя. Я же говорил уже. Через неделю первое заседание в полном составе. Надо обеспечить.
- Да это ж невозможно!
- Поздно, проголосовали, - сказал генерал-полковник. Потом наклонил голову. - Так куда, вы говорите, он просочился?
- Вот сюда, наискосок и в арку. - обреченно ответил Николай Борисович. И показал куда.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги