Люди с помойки

На окраине одного городка жил человек-енот. Он вел простую и понятную ему одному рутину: выуживал себе завтрак, обед и ужин из огромной мусорной кучи. Весь городок свозил свои отбросы в одно место на окраине. Благодаря этому на завтрак у человека-енота бывали огрызки яблок, обедать ему доводилось куриными косточками, корками от пирогов и мятыми помидорами, а на ужин он мог себе позволить открыть баночку сардинок. По цифрам она считалась просроченной, но по настоящему своему содержимому — вполне съедобно.

Человек-енот больше всего любил класть эти сардинки на позавчерашний хлеб — то есть, для горожан позавчерашний, а для него очень даже сегодняшний. При этом его полосатая спина, перетруженная за день, нежилась в большом линялом кресле. Удобно ему было целиком туда залезть, лапы поджать. Он ведь небольшой был, коренастенький.

Он жевал бутерброды и глазел на городские огни.

Где-то там сидели перед телевизором, хлопали друг друга по плечам в барах, купали детей, звонили по телефону, читали книги при лампе, держа друг друга за руку, мыли тарелки, собирали портфели в школу или на работу, зашторивали окна и понемногу гасили свет.

Когда небо над помойкой совсем темнело, случайный прохожий мог бы услышать, как над мусорными кучами раздаётся оглушительное:

— Ап-чхи!

С наступлением ночи он всегда начинал чихать, этот человек-енот. На весь пустырь слышно было. Он уж старался пораньше покинуть кресло и убраться в свою хижину из обломков досок, рубероида и ржавой боковины трамвая. Думал, что дело в вечерней прохладе, но нет! Дома он точно так же ощущал нестерпимую, нарастающую щекотку в носу, которая становилась тем хуже, чем больше окон гасло в городке, пока за холмы и рощи утекали синие отсветы сумерек. Увитый улочками холм погружался в сон.

Последней отключали иллюминацию в городской ратуше и на площади, и примерно в эту же минуту, чем бы человек-енот ни занимался — он чихал со всей дури.

Один врач сказал: «Это аллергия!», но не сумел объяснить, на что именно. Ведь никто раньше не изучал носы каких-то там енотов! Кто их знает, какие там рецепторы да тучные клетки? Даже капель никаких не смог подобрать. Другой же старенький специалист заявил:

— Это психогенное у вас, батенька. От нервов, всё от нервов.

Тогда человек-енот возразил, что ведёт полноценную и размеренную жизнь: с утра помойка, днём помойка, ночью — крепкий сон на ворохе листвы под прикрытием куска ржавого трамвая. Это он себе лачужку из вагона сообразил, стало быть. Нервы же ему никто не мотает, потому что кругом ни одной живой души. Да, каждую вторую пятницу он подымается на городской холм, почти к самой ратуше, где отдаёт всякое барахло на переработку жестянщику, старьевщику и букинисту, но горожане привыкли к нему. Гнилыми яблоками не кидаются, не шарахаются — с чего бы нервы?

Доктор покачал головой, но переубеждать не стал.

В городе правда неплохо относились к человеку-еноту. Он был смешной, приземистый и безобидный. Иногда горожане спрашивали друг друга, когда темы погоды и дел семейных изживали себя, а побыть вместе ещё хотелось:

— Ну как там наша меховая достопримечательность? Чихает?

— У, ещё как! Эхо разносится. Я недавно шел по окружной дороге вечером — думал, с меня шляпа слетит!

— Ха-ха! Его бы энергию, да в мирное русло.

Действительно, человек-енот маялся без конца. Из-за чихания он то ронял из лапок ужин, то стукался лбом обо что-нибудь, да и в гортани потом саднило. Паршиво ему бывало, в общем. Но доктор, заподозривший аллергию, всё никак не мог разобраться с анализами. Все раздражители перебрал, а нужного не нашёл. Однако стоял на своём:

— Очевидная гистаминовая реакция!

Но вот однажды…

Человек-енот с утра пораньше закопался в свежую мусорную кучу, которую как раз вывалил мусоровоз. После десятка банок из-под лимонада, в которых оставалось питья на донышке, он взялся оттягивать в сторону плиту гипсокартона — серьёзный труд был для жилистого, но низкорослого человека-енота! Сдвинув её, он потёр чёрные ладошки и взялся за следующий крупный предмет среди мелкого мусора и кучи очисток.

Нечто розовое и мягкое. С предмета были сброшены картофельные шкурки, и стало очевидно, что это…

Нога.

Даже, пожалуй, ножка. Немного бесформенная, вся в морщинках и ямках, но вполне узнаваемая. По-своему изящная даже.

Она так беззащитно торчала из-под всякой съедобной чепухи, что человек-енот вдруг потерял аппетит. Он неловко погладил ногу ладошкой. Нет, что-то настолько мягкое и гладкое не должно было валяться среди мусора.

Он стал раскапывать кучу и скоро вытащил всю остальную женщину. Она загадочно улыбалась нарисованными губами, и даже лысина её не портила.

Человек-енот взял даму в охапку и понес ко своей хижине. Там он усадил её в кресло — и помчался обратно.

К вечеру в хижине появился стул со спинкой, а также обеденный стол в виде доски, поставленной поверх двух бочек. На столе этом дымился суп, сваренный из лучших очисток и косточек.

Женщина нежно улыбалась супу, слегка наклонив округлую голову. Человек-енот не ел сам, а только смотрел, но в пузике у него было тепло и наполненно.

Со следующего дня он стал собирать полную корзину очисток, чтобы накормить свою даму супом. Да, корзиной ему тоже пришлось обзавестись. Много вещей понадобилось. Подобрал он из битой посуды щербатую тарелку, к ней — гнутую ложку, а затем приволок таз, чтобы мыть после ужина посуду. Потрогал как-то раз свою даму за руку, а та холодная — стало быть, пришлось обеспечить халатик.

Тогда ещё нельзя было догадаться, насколько вскоре пригодится корзина. Дело в том, что спустя некоторое время человек-енот обнаружил в помойной куче голову.

Больше всего его поразило, наверное, то, что голова улыбалась. Хотя, возможно, его ещё напугала мертвенная бледность бежевого пластика, из которого лицо было отлито. В общем, человек-енот так и сел на пропитанную помоями землю.

Потом он сделал единственное, к чему его жизнь подготовила. То есть — сложил найденную голову в корзину. Затем снова сел, поставил корзину перед собой и потёр затылок.

— Но ведь так не бывает, — растерянно сказал он. — Не бывает, чтобы просто голова, значится, без ничего…

Однако пластиковая голова только усмехнулась в ответ: бывает. Ты, мол, не подозреваешь, какие тёмные делишки случаются! Человек-енот со всех сторон обнюхал нового знакомого, пощупал тому широкий подбородок, постучал по прилизанной чёлке. Весь опыт общения с горожанами говорил о том, что голова с такими пропорциями должна была принадлежать красавчику и баловню.

— А я тебя знаю! — сообразил вдруг человек-енот. — Ты из магазина костюмов, что недалеко от центральной площади. Стоял ты в витрине день-деньской, был на тебе синий такой, как бишь его, пинжак. Ещё воротник у рубашки стоял — во! А к зиме тебя обряжали в пальто, на котором каждая пуговица с мою носопырку размером. Эхе-хе… Вот, значит, как оно повернулось. Но довольный же ты был! Все на тебя глазели!

Голова манекена молча усмехалась, сохраняя остатки достоинства. Человек-енот хлопнул в ладошки:

— А ведь говорил я — не может быть, чтоб голова жила себе отдельно! Были у тебя когда-то руки и ноги, и эта, как её… В которой зимой ломит с холоду. В общем, жди меня здесь!

Он выложил голову из корзинки, пристроил её вертикально на ближайших обломках мебели (кажется, этажерки) так, чтобы бывший манекен издалека мог заметить его возвращение. Взял корзинку и отправился на поиски.

Вечером в халупе за импровизированным столом сидело уже трое. Левую ногу пластикового мужчины так и не удалось найти, но в остальном он теперь выглядел вполне прилично.

— Завтра найду тебе какую-нибудь майку, — пообещал человек-енот и подвинул гостю одноразовую пластиковую тарелку, перемазанную кетчупом. Потянулся и зевнул:

— Ну и денёк! Никогда ещё так не уставал!

Манекен с учтивой усмешкой завис над тарелкой.

— Явно не до еды тебе, братец. — Человек-енот хлопнул по пластмассе. — Э! Не падаем, не заваливаемся! Сильно стукнул, да? Больше не буду. Слушай, завтра отправлюсь поискать твою вторую ногу.

Манекен снисходительно усмехнулся, мол, что это изменит? На кой-сдалась выброшенному на помойку вторая нога? Но заваливаться всё же прекратил — застыл в элегантной позе, оперевшись на стол.

Ну, а человек-енот уселся напротив своей женщины. Та молчала. Да и к чему тут слова? Достаточно было любоваться: как улыбается она, как вдыхает аромат. Наверное, то лишь колыхался густой пар от прокипевших очисток, но казалось — она моргает и чуть раздувает ноздри, склоняет голову. Всё это делает резиновая дама так, как умеет одна одна.

Может, на самом деле это пар забирал с собой объем из миски, но когда человек-енот собрал со стола посуду — похлебки там явно было меньше, чем он наливал.

«Понравилась моя стряпня!»

Человек-енот прижмурился, шерсть его пошла волнами и распушилась, как от приятной щекотки. Он весь раздулся от удовольствия…

Как будто даже крупнее стал.

Левую ногу нового приятеля удалось отыскать не сразу. Сказывалась невнимательность человека-енота. Подумать только, скольких вещей он раньше не замечал! Почти всё, кроме еды и железяк было для него однообразным мусором. Теперь же оказалось, что город выбрасывал из себя массу занятных штук. Например, целый ворох плакатов. На одних был обычный дяденька с важным лицом, и много букв на сине-зеленом фоне. Зато со второго, оранжевого, через круглые очки в толстенной чёрной оправе уверенно щурился мужчина с хорошо выбритым острым подбородком. На его плакате букв было мало, зато по виду они были здоровенные, а по раскраске напоминали пиццу.

За несколько дней поисков человек-енот откопал для себя футболку, весело заляпанную разноцветной краской, и сандалии, у которых подошвы звонко хлопали. Он повязал своей даме на голову длинный обрывок цветного скотча. Приятелю-манекену человек-енот торжественно преподнес кеды с симметричными дырами для больших пальцев.

— Никогда таких не видел, — гордо сказал человек-енот, — наверное, новая мода. И ведь удобные! Не давят пальцы!

После чего встал на коленки и сам кое-как завязал человеку-манекену шнурки.

Хоть и не с первого раза.

Столько новых впечатлений доставалось человеку-еноту, что вечером он падал в свою постель из листьев, как подстреленный. Более того: он начал спать днём. То его сморит в корпусе старого автомобиля, то среди сугробов из пластиковых мешков. Это совершенно никуда не годилось, учитывая, что человеку-еноту теперь приходилось отыскивать жратвы на троих. Так что вспомнил он, что в городе есть аж двое врачей. На следующее утро он отправился туда в новой своей одежде…

…проснулся он не сразу, а только когда медсестра ущипнула его за бок.

— Вот это самое меня и беспокоит, — сокрушённо сообщил он медсестре. Он сидел на стуле в коридоре поликлиники. В очереди уже никого не было.

— Доктор-то домой ушёл, вечер всё ж, — сказала медсестра с сомнением.

— Ну хоть вы мне помогите!

Тогда медсестра стала делать то, что умела: заполнять на енота бланк.

— Рост? Вес?

— Девяносто сантиметров, — сказал енот. Медсестра воззрилась на него:

— Шуточки! А ну-ка пошёл под ростометр! Ну вот, я же вижу: метр десять, как есть. Зачем было врать-то? Враг я тебе, что ли? Теперь давай-ка на весы…

Человек-енот возвращался домой в полной обескураженности. Получалось, будто он вырос. «Не знаю, как еноты, а люди во сне растут. Это ещё моя прабабушка говорила», — напутствовала его на прощание медсестра за неимением доктора.

Постепенно всё устаканилось. Человек-енот пообвыкся с новым ростом и снова начал днём работать, а спал — только ночью, уложив своих друзей. Но тут, как назло, начались новые события. Те, кто везде суют своё любопытное рыльце, никогда не остаются без приключений.