Лютоморье

Пепел плотно скрученной сигары из темно-серых листьев падал на листки подорожной, добавляя и без того кривому и неграмотному тексту неопределенности – местечко Бьярд, где была выписана подорожная, теперь могло читаться еще десятком разных способов. Имя старосты, поставившего закорюку внизу страницы, было прожжено чуть раньше – когда уважаемый Рэм с явным сомнением вел кончиком той самой сигары вдоль строк, а завершив чтение, с сомнением уставился на мое честное лицо. Так и смотрел, покуда в плотный аромат не добавилась гнильца от тлеющей бумаги, неделю тому назад вымокшей в болотце. Подорожную он потушил, переставив на огонь пузатую глиняную кружку, до того прижимавшую уголок пергамента к дощатому конторскому столу – и поверх текста добавился круглый влажный отпечаток.

- Так значит, тебя называют Вер, идешь ты с запада, из Бьярда, где… кем служил? – Выпустив клуб дыма, растекшегося над головой до низкого потолка, глубокомысленно произнес Рэм и вновь сверился с текстом. – Охранником благородных господ А-Ларри и А-Руве, каковые в том местечке изволили охотиться на нечисть. Оба-двое господина угорели в пожаре снятого дома, вместе со всеми документами, в том числе челяди и наемных слуг, о чем староста свидетельствует… Имя старосты в прореху ушло, - тяжко вздохнул Рэм, глядя в центр отпечатка от кружки.

- Ковис его звали, - подсказал я.

Рэм пожал плечами, вроде как соглашаясь.

- И вот этот староста выписывает охраннику Веру подорожную, покуда он не справит новые документы.

Я терпеливо разглядывал земляной пол, утрамбованный до темно-серого цвета; стены полуподвального помещения, собранного из толстых бревен с оконцами под потолком – размером с ладонь, но частых - туда-то весь дым сигары и уходил. Рядом за двумя дюжинами соседних столов – таких же низковатых, что колени упирались в столешницу – кто по одиночке, кто пятеркой – сидели другие гости Вольного Острова. У каждого – помимо личных вещей – солидный мешок с камнем и землей, которые положено ссыпать в реку, когда на этот самый остров переправишься. Если пустят на паром, конечно – а иначе на Остров не добраться. Речка Тихая, обнимающая остров, явно так прозвана где-то сильно ниже по течению – там, где не стаскивает она пловцов и малые лодки в стремнину, не пытается разбить об острые камни на порогах. Впрочем, не было бы такой речки, то и Остров свободы бы своей не удержал.

- Все так.

- Плохой ты охранник, получается. – Вздохнул уважаемый Рэм. – Не уберег господ.

- В том моей вины нет. – Упрямо качнул я головой. – Господа дом с обслугой наняли в поместье А-Диса, а нас в корчме поселили. Полдня ходу от места до места. Был бы под рукой – то одно. А так – на еле теплые угли смотреть пришлось.

- И сразу ушел, как у старосты бумагу стребовал. – Внимательно смотрел на меня Рэм.

- Не сразу, а как седьмица оплаченная закончилась. – Спокойно держал я ответ. - А что до бумаги, вместо порченной пожаром, то имею право.

- И с бумагой той - на восток…

- А есть разница? – С некоторой тоской проводил я взглядом вставших из-за соседнего стола купцов, документы которых едва ли посмотрели.

- На западе поместье А-Руве, как раз дорога по его мосту проходит. – Стряхнул уважаемый пепел на подорожную.

Эдак скоро и мое имя из текста пропадет. Да как бы самому не пропасть – уж больно остро смотрит, и речи ведет в какую-то непонятную сторону.

- Верно, - подумав, согласился я. - Разница есть. Совсем разума надо не иметь, чтобы под топор осерчавшей родни шею ни за что подставить. Станут они разбираться?

- Так ты бы остался в Бьярде, авось и разобрались бы. – С хитрецой смотрел Рэм.

- На то поверенные господина А-Диса и староста есть.

- А вот, гляди какое дело - вдруг что с погоревших господ пропало…

- Весь Бьярд на пожарище сбежался. Полагаешь, уважаемый, при них я пепел пошагал ворошить? – Усмехнулся я.

- Могли дать до пожара, а ты решил не возвращать. Бронька на тебе больно хорошая. Меч, опять же.

- Это ты через мешок углядел? – Скосил я глаза вниз, где в мешковине лежала кольчуга с наручами, а под ней – короткий меч.

На береговой пост Острова оружным заходить не полагалось – был я за столом только в алой рубахе, ботинках, да просторных штанах, подпоясанный пустыми кинжальными ножнами – сам кинжал тоже где-то в мешке.

- Шепнули добрые люди, что не по простому охотнику вещички. Может, и честно заработанные, - опередил он готовые вырваться резкие слова. – А может, на Остров с собой проблемы привезешь, кто знает? – Пыхнул Рэм дымом.

- Мои это вещи, - сдерживаясь, ответил я.

- Стало быть, нет за ними следа? Не опознают их случайные купцы, шум не поднимут?

- Нет. Что от деда досталось, что своими руками заработано. – Сверлил я мужика взглядом. – Все новое по моей мерке сшито, все старое к моей руке привыкло.

- А на Остров тогда чего пришел?

- А тут только разбойников ждут?

- Ждут тут людей понятных, за которыми ловцы не придут и шума не сотворят.

- Так как же они мимо вас пройдут, уважаемый Рэм?

- Да вот как-то проходят, - хмыкнул он задумчиво. – Дома и целые улицы разносят. Их, конечно, монетой накажут и за шею с Острова. Но потом придут ко мне набольшие и скажут: уважаемый Рэм, как же так?..

- И что же уважаемый Рэм ответит?

- Скажу, что подорожная у них была куда как лучше, чем у тебя, а история складнее. Никто за ними не гнался, дурного на них никто не наговаривал… - Пыхнул он дымом, заглядывая мне за спину.

Будто знак кому подавал. Еле усмирил желание вскочить, да оружие из мешка дернуть – не будут тут в мечи брать. Людишек тут полно сторонних, купцов и работяг с семействами. Захотят – так на выходе сеть накинут. Вот тогда и бояться стоит – а сейчас смотреть прямо в глаза и быть спокойным.

- Нет у меня другой истории. И подорожной другой - тоже нет. А твоими стараниями, уважаемый Рэм, от нее вообще ничего не останется. – С укором смотрел я, как очередная порция пепла попортила бумагу.

- Так вернешься в Бьярд, там тебе этот Корис новую и выправит.

- Ковис. Ковис его звали. – Невольно добавилось печали в голос.

- Ну вот. Ковис-то свой почерк опознает, поди.

- Стало быть, не пустишь на Остров?

- Ты обернись, рекомый Вер. Обернись по сторонам на честных людей, торговцев, детишек с тятьками и мамками. Ну куда им такой сосед на Острове?..

Я обернулся, будто следуя совету. Но куда более – пытаясь высмотреть людей, которым Рэм знак подавал.

Да и нет вроде никого – те охранники, что стоят у входа и стен, как смотрели перед собой бессмысленно, время до пересменка коротая, так и смотрят. Только один глазки строит приезжей даме – та и улыбается в ответ, даром что под боком лысоватый муж в бумаги пальцем тычет, чиновнику что-то доказывая.

Но раз знак Вер подал, а не вижу никого – то ушел его человек на улицу. И ежели не сделать ничего, ждет меня дорога обратно в железной клетке, связанным да с мешком на голове.

Кто же знал, что у погорельцев родня с такими длинным руками? И кто знал, что подле хваленого Свободного Острова так мало свободы?..

Словно скривившись от расстройства, сильно сжал я зубы – и острым шипом, закрепленным на верхней челюсти, проколол мешочек в полости зуба мудрости.

И капля кислая растеклась по десне и щеке, заморозив; ухнуло в живот ледяным крошевом, выморозив и плоть, и сосредоточие. Холод растекся по телу, выстудил дыхание, заморозил кровь и подменил собой мысли.

Нет, не поеду я обратно.

- Нет – значит нет, уважаемый Рэм, - резко потянул я подорожную на себя.

Тот, спасая кружку с пивом, приподнял ее – и бумага оказалась в руках. Ее, сложив по линиям, я немедленно убрал во внутренний карман, да мешок с поклажей подхватил. Во вторую руку – мешок с камнем, дабы расслабить и успокоить, что руки мои заняты.

- Светлого дня вам, уважаемый, - коротко поклонился ему.

- И тебе, Вер, доброй дороги, - усмехнулся он, подняв к уху сигару.

Холод выморозил мешковину – тряхни левой рукой, и ссыпется камень. Тряхни правой рукой, и чтобы взять меч – всего один коленный поклон матушке-земле исполнить. А там – по крови чужой, да на юг дорога.

Отвернулся от стола, да на выход двинулся, взгляд вниз пряча. Неспешно шел, будто ждал от Рэма оклика.

Люд, мимо кого проходил, от зябости и холодка в одежды кутался – но то сквозняк, пусть верят.

Охранники, что смотрели на согбенного отказом странника, руки от оголовья меча далеконько держали – и не надо, и будьте живы.

Шаг мой, не великий и не короткий, замедлился, а затем и я сам замер.

- Забыл чего, рекомый Вер? – Насмешливо донеслось со спины.

- Да, - полуобернувшись, смотрел я на суетливого купца с ветренной женушкой, мимо стола которых только что прошел. – А их вы, получается, пустите? – Уточнил у чиновника, с недовольным видом отсчитывающим серебряные копейки из одной кучки монет в другую, да после каждой штампующей гербовым перстнем одну бумагу за другой.

Чиновник, заметив мое внимание, хотел было что-то сказать раздраженное, но Рэм успел первым:

- А то – честные люди. Полюбуйся, поди – таких в своих краях и не видел.

- Почему, видал и не таких, - спокойно смотрел я на возмущенное лицо купца, которому явно не нравилось мое внимание.

- Это каких-таких? – Сварливо заявил купчина, зацепив большими пальцами широкий пояс.

И даже супруга его, отвлекшись от переглядываний, взглянула недовольно, как барыня на вошь.

- Это каких-таких?! – Возмущенно приподнялся он, левым рукавом стирая пот со лба.

Да так и замер с рукой подле лица, когда подхваченный у земли меч рубанул его снизу вверх, рассекая вместе с супругой от пояса до плеча.

Плеснула бы кровь – да холод выморозил срез, и две ледяные половины рухнули на стол перед отпрянувшим и завалившимся от испуга чиновником.

- Убивают!!! - Грянул крик какой-то бабы, тут же подхваченный женским многоголосьем; лязгнул меч стражника, от испуга зацепившего ближний стол. А на входе уже ломились внутрь новые и новые стражники – но завязли в ломанувшейся навстречу толпе мирян да купцов.

«Сетки в руках», - отметил я холодно. – «Да дубины, обвязанные пенькой, чтобы не убить ненароком».

- Замерли все!!! – раздался начальственный рык уважаемого Рэма.

И даже самые оглашенные присели, а стражники внутри перестали обходить меня с боков.

С тихой бранью выйдя из-за стола, Рэм подошел ближе и встал рядом со мной – глядя, как плоть внутри купеческих одежд обращается углем, словно выгорая сырой бумагой у сильного костра.

- Умрун? – Неуверенно спросил он.

- Ифрит. – Отрицательно качнул я головой.

- Батюшки, да как же так, они же серебром платили, - лопотал чуть было не упавший со скамьи чиновник, чуть передвигая пальцем купеческие монеты по столу.

- Так не умрун же, балда, говорят тебе! – Беззлобно выругался Рэм и злым жестом что-то показал в сторону входа.

Я только обернулся – а стражники уже ушли на улицу, да людям дали выйти.

- Как понял? – Спросил он меня деловито.

Вместо ответа, я сильно выдохнул – и серебристое облачко льда слетело на столешницу и одежды мертвецов, обернувшись инеем, а затем – мелкими каплями воды.

- Значит, этим холодно не было, - сделал уважаемый Рэм вывод, оглядел опустевший зал, и недовольно покачал головой. – Вводишь ты меня в убытки.

- Стол не я повредил, а тот неумеха с мечом. Людишки сумки оставили – тоже вернутся. А ифриты даже пошлину успели оплатить.

- Да я не про то, - поморщился Рэм. – А-Руве за тебя такую сладкую награду объявили… Но теперь, стало быть, брать ее будет не по совести.

Я холодно смотрел на него, ожидая продолжения.

- Да что уж теперь… - Словно махнул он рукой и ткнул пальцем в доходягу-чиновника, раскачивающегося за столом и горестно глядящего то на серебро, то на бумаги, то на пустые одежды. – Чернильная выпь, оформи уважаемому Веру бумагу.

Мне же протянули руку.

- Не отморозить бы ладонь, уважаемый, - заметил я, переложив меч в другую ладонь.

- Добро пожаловать на Остров. – Крепко сжали мои пальцы.

Лед, рванувший было по чужой плоти, обернулся поверх его кожи тонкой корочкой, а затем потемнел до черноты, хлопьями опав вниз.

А снизу вверх на меня вместо глаз на смотрели два океана тьмы изначальной – не злой и не доброй, не требующей крови и жертв. Но в глубине хвойного леса, на дне оврагов – куда никогда не проникнет свет, будет она, забирая свое неосторожными путниками.

Поговаривают, что под ресницами мертвеца, не посвященного никакому из богов – тоже она. А еще говорят, что иным, кто уже шагнул за порог жизни, тьма позволяет увидеть себя - и открыть глаза вновь.

- И не балуй мне.