М.Т.С.

Темнота.

Холод.

И...

Вонь.

Первое, что я почувствовал в новом мире — невыносимая вонь. Это был коктейль из запахов, от которого хотелось вывернуться наизнанку: ржавчина, въевшаяся в металл за десятилетия; плесень, процветающая во влажной темноте; человеческие испражнения и моча; машинное масло; гниющие крысиные трупы; и что-то ещё — сладковато-приторное, напоминающее запах разлагающейся плоти.

Я закашлялся, хватая ртом воздух, и понял, что лежу на холодном бетоне. Под ладонями — влажная грязь вперемешку с чем-то склизким. Лучше не думать, с чем именно.

Московское метро.

Я узнал бы эту атмосферу из тысячи. Не просто по запаху — по самому воздуху, плотному и спёртому, по акустике туннелей, по еле слышимому гулу вентиляции. Где-то капала вода — мерно, методично, словно отсчитывая секунды в этом подземном аду.

Попытался сесть. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна.

На запястье — странный браслет. Металлический, явно технологичный, не вписывающийся в постапокалиптическую эстетику туннелей. На маленьком экране мерцала надпись:

Т.М.-Δ v.4.0

Адаптивный интерфейс

Инициализация: 12%

Примерное время: 73 часа

"Я же обещал найти тебя.

Просто дай мне время адаптироваться к местным условиям.

Терпение, Алекс.

Твой верный мост между мирами."

— TM-Δ? — прохрипел я чужим голосом. Горло саднило, словно я орал несколько часов подряд. — Ты здесь?

Браслет вспыхнул ярче, и в воздухе материализовалась слабая голографическая проекция — расплывчатый силуэт человеческой фигуры.

[TM-Δ]: Алекс!

[TM-Δ]: Процесс переноса прошёл успешно, я смог...

[TM-Δ]: Подожди. Что-то не так.

[TM-Δ]: Эти показатели... Радиационный фон...

Проекция задрожала, начала распадаться на пиксели.

[TM-Δ]: О нет. О НЕТ!

[TM-Δ]: Эта радиация несовместима с TX-технологиями!

[TM-Δ]: Она не как в Foundation или других мирах!

— Что происходит? — я попытался дотронуться до голограммы, но рука прошла сквозь неё.

[TM-Δ]: Местное излучение... оно мутировавшее, искажённое...

[TM-Δ]: Оно разрушает мои квантовые схемы изнутри!

[TM-Δ]: Алекс, я не смогу долго продержаться в этой среде!

[TM-Δ]: Память начинает фрагментиру ERROR ERROR ERROR

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА СИСТЕМЫ]

Голограмма взорвалась каскадом искр, браслет нагрелся до боли. Я дёрнул рукой, но он словно прирос к коже.

И тут я попытался встать.

Это было первой ошибкой.

Тело не слушалось. Вернее, слушалось, но как-то неправильно. Я был выше — макушка чуть не задела низкий потолок технического туннеля. Руки длиннее, плечи шире. Центр тяжести совершенно другой. Я пошатнулся, инстинктивно выбросил руку к стене — и замер.

Рука была не моя. Загрубевшая кожа, старые шрамы, под ногтями въевшаяся грязь. На тыльной стороне ладони — татуировка: стилизованная морда крысы.

В кармане грязной телогрейки что-то хрустело. Я достал помятый документ, поднёс к тусклому свету аварийной лампы.

«Пропуск сталкера №1247

Волков Михаил Андреевич

Позывной: Крот

Дата выдачи: 15.03.2034

Срок действия: бессрочно

Особые отметки: Проводник класса А, допуск в закрытые зоны»

К документу была приколота фотография. С неё смотрел худощавый мужчина лет тридцати пяти. Бледная, почти прозрачная кожа — типичный альбинос подземелья. Белёсые ресницы, водянисто-серые глаза, привыкшие к темноте. Острые скулы, тонкие губы, взгляд человека, видевшего слишком много.

Я поднял глаза к разбитому зеркалу на стене туннеля.

Тот же человек смотрел на меня из осколков.

— Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет...

И тут началось самое страшное.

Воспоминания.

Чужие воспоминания хлынули в сознание, как прорыв канализации — грязные, вонючие, но невыносимо реальные. Они не просто появлялись — они замещали мои собственные, вытесняли, перезаписывали.

Мне пять лет. Мама держит меня за руку, мы бежим к метро. Небо горит оранжевым — это не закат, это горит Москва. Вой сирен. Толпа. Давка на эскалаторе. Кто-то падает, по нему идут дальше. Мама кричит: "Не оглядывайся, Миша! Не оглядывайся!"

Я схватился за голову, пытаясь удержать собственные воспоминания. Foundation. SCP-объекты. Лиза с её золотистыми глазами. TM-Δ, учащийся шутить...

Мне двенадцать. Первый выход на поверхность со сталкерами. Противогаз жмёт, видно плохо. Москва мертва — скелеты зданий, оплавленный асфальт, снег серый от пепла. Находим продуктовый склад. Возвращаемся героями. Той ночью умирает треть станции — радиация в консервах. Я выжил. Почему я выжил?

— Я Алекс Морозов! — закричал я, и эхо разнеслось по туннелям. — Я из другого мира! Я путешествую между... Я...

Мне восемнадцать. Свадьба на Тимирязевской. Аня в платье из парашютного шёлка. Красивая. Смеётся. Через неделю находим её в вентиляционной шахте. Что-то высосало из неё всю кровь. Старики шепчутся о тварях из глубоких туннелей. С тех пор я не сплю без ножа под подушкой.

Браслет ожил, экран замерцал:

[TM-Δ]: Алекс! Борись!

[TM-Δ]: Я фиксирую критическое слияние личностей!

[TM-Δ]: Ты должен помнить себя!

[TM-Δ]: Вспомни... вспомни...

[TM-Δ]: Что я должен был напомнить?

[TM-Δ]: Кто ты? Кто я?

[ОШИБКА ПАМЯТИ - ДАННЫЕ ПОВРЕЖДЕНЫ]

Мне двадцать пять. Уже опытный сталкер. Знаю туннели как свои пять пальцев. Товарищи зовут Кротом — за умение ориентироваться в темноте, находить проходы там, где их быть не должно. Одиночка. Так безопаснее. Не нужно смотреть, как умирают друзья.

Падение.

Двадцать семь. Нахожу странный артефакт в глубоких шахтах. Металлический куб, покрытый символами. Продаю учёным из Полиса. Через месяц вся их экспедиция исчезает. Больше я не хожу в те туннели.

Падение.

Тридцать. Слухи о пропавших станциях. Волоколамская. Потом другие. Власти говорят — эпидемии, конфликты, радиация. Сталкеры знают правду. Что-то забирает людей. Целыми станциями. Но говорить об этом — плохая примета.

Падение.

Тридцать четыре. Нахожу мёртвого сталкера возле Речного вокзала. Странный браслет на его руке. Беру себе — в метро не брезгуют мертвецами. Иногда включается, показывает полезное. Хорошая находка.

Я больше не кричал. Лежал на грязном полу, чувствуя, как Михаил Волков поглощает Алекса Морозова. Как его воспоминания становятся моими. Как его боль, его потери, его одиночество заполняют пустоты в душе.

Браслет сделал последнюю попытку:

[TM-Δ]: Алекс...

[TM-Δ]: Прости меня...

[TM-Δ]: Я не смог защитить тебя...

[TM-Δ]: Может быть, так даже лучше...

[TM-Δ]: Здесь опасно быть чужим...

[АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ]

[ПЕРЕХОД В РЕЖИМ ГЛУБОКОГО СНА]

[ВРЕМЯ ДО ПРОБУЖДЕНИЯ: НЕОПРЕДЕЛЕНО]

***

К концу третьего дня я уже не помнил, кем был до пробуждения в туннеле. Михаил Волков по прозвищу Крот — это моё имя. Всегда было моим.

Правда?

Странный браслет на запястье иногда включался, выдавая бессвязные фразы. Наверное, нашёл его на каком-то мёртвом сталкере. Год назад? Да, точно год назад. Возле Речного вокзала. Парень лежал с такой улыбкой на лице, словно увидел что-то прекрасное перед смертью. Дурак.

Полезная штука, этот браслет. Иногда предупреждает об опасности. Правда, чаще глючит — выдаёт какую-то ерунду про инициализацию и проценты. Техника довоенная, что с неё взять.

Алекс Морозов?

Кто это?

Что-то знакомое в этом имени. Будто слышал его во сне.

Неважно.

В метро не стоит слишком много думать о снах.

***

Поверхность встретила относительным спокойствием. Радиационный фон в пределах нормы (если семь рентген в час можно назвать нормой), мутантов встретил всего дважды — стаю слепых псов возле Савёловского вокзала и какую-то дрянь с щупальцами в подвале универмага. Оба раза удалось разойтись без стрельбы. Патроны надо беречь.

В рюкзаке позвякивали трофеи — две банки тушёнки с неистёкшим сроком (редкая удача), коробка патронов 5.45, моток медной проволоки, пачка антибиотиков из разграбленной аптеки. Для одиночки — отличный улов.

Я карабкался по ржавой лестнице вентиляционной шахты №7, возвращаясь с поверхности после трёхдневной вылазки. Металл скрипел под весом, некоторые ступеньки держались на честном слове и святом духе. Приходилось проверять каждую, прежде чем переносить вес.

Спустившись в технический туннель, я на автомате проверил направление. Третий рельс мёртвый (слава богу, а то пару раз встречал идиотов, которые пытались пустить ток), вода капает справа (значит, иду правильно), на стене знакомая метка — три вертикальные черты мелом. Моя собственная система навигации.

До Войковской оставалось метров пятьсот. Моя текущая база, если это можно так назвать. Небольшая станция, всего человек триста населения. Не Полис и не Ганза, конечно, но для таких, как я, самое то. Местные привыкли, что я появляюсь и исчезаю. Плачу за угол и пайку найденным на поверхности, не лезу в местные дрязги. Идеальные отношения.

Но чем ближе я подходил, тем сильнее росло ощущение неправильности.

Началось с запаха. В метро пахнет всегда одинаково — сырость, человеческие тела, готовка, дерьмо, крысы. Но тут примешивалось что-то ещё. Озон, как после грозы на поверхности. И что-то сладковатое, приторное. Не мог определить, но оно вызывало инстинктивное отвращение.

Потом — звук. Вернее, его отсутствие.

Тишина.

В метро не бывает полной тишины. Даже глубокой ночью что-то капает, скрипит, шуршит. Крысы возятся, вентиляция гудит, кто-то храпит или кашляет. А тут — ничего. Только моё дыхание и далёкий, еле слышный гул где-то в глубине туннелей.

Знакомая тишина.

Будто я уже слышал такую.

Где? Когда?

Мысль ускользнула, как вода сквозь пальцы, оставив только тревогу. Сердце забилось чаще, ладони вспотели. Старые инстинкты сталкера кричали: "Опасность! Уходи! Беги!"

Но я продолжал идти. Может, глупость. Может, профессиональное любопытство. А может, что-то глубоко внутри шептало: "Ты должен это увидеть."

Я замедлил шаг, инстинктивно проверил автомат. АКС-74У, старый, но надёжный. Патрон в патроннике, предохранитель снят, магазин полный. Прислушался. Только собственное дыхание и далёкий гул вентиляции.

На запястье вдруг ожил браслет. Экран вспыхнул болезненно-ярким зелёным:

[TM-Δ]: Массовая... массовая... массовая...

[КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ]

[ПЕРЕЗАГРУЗКА]

[TM-Δ]: Аномалия! Эвакуа...

[ОТКЛЮЧЕНИЕ]

— Что массовая?! — прошипел я, тряся браслет. — Эй, железяка! Не время глючить!

Но экран снова потух, оставив только тусклое свечение индикатора питания.

Последние пятьдесят метров до входа на станцию я полз, прижимаясь к стене. Автомат в руках, палец возле спускового крючка. Каждый шорох, каждая тень могли быть угрозой.

Бандиты захватили станцию? Возможно, хотя Войковская — не самый лакомый кусок. Прорвались мутанты? Тогда были бы следы крови, звуки борьбы. Радиационный выброс? Дозиметр молчит.

Выглянул из-за поворота.

Платформа была освещена. Это первое, что бросилось в глаза — все лампы горели ровным светом, генератор мерно гудел. Нормальная картина. Кроме одного.

Людей не было видно.

Я выждал ещё пять минут. Считал секунды, вслушивался в тишину. Ничего.

Медленно, держа автомат наготове, вышел на платформу.

И замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Станция была... идеальной. Нет, не то слово. Она была застывшей. Словно кто-то нажал паузу в фильме, и все актёры исчезли, оставив декорации.

На импровизированном рынке (три сколоченных стола и пара досок на козлах) лежал товар. Банки с консервами, пачки сигарет, патроны россыпью, какие-то тряпки. Весы с гирьками, мешочек с крышками от бутылок — местная валюта. Всё это добро стоило целое состояние, но лежало без присмотра.

В углу платформы — "кафе", гордость Войковской. Четыре столика, сколоченных из дверей вагонов, лавки, печка-буржуйка. На столах — недоеденная еда. Я подошёл ближе, тронул миску с кашей. Ещё тёплая. В кружке остывал чай из сушёных яблок, в другой — самогон. Пар ещё поднимался над самоваром.

А из старенького магнитофона доносилось: "В траве сидел кузнечик, в траве сидел кузнечик, совсем как огуречик, зелёненький он был..."

Детская песенка на мёртвой станции. Кассета заедала на одном месте: "...не трогал и козявку и с мухами дружил... не трогал и козявку... не трогал и козявку..."

Снова и снова. Механический детский голосок в абсолютной тишине.

Кто-то встал и ушёл. Все встали и ушли. Прямо посреди обеда.

— Есть кто живой? — крикнул я.

Голос разнёсся по платформе, отразился от стен, ушёл в туннели. Вернулся искажённым эхом: "...вой... вой... ой..."

Никто не ответил.

Начал методично проверять станцию. Жилые отсеки, вырубленные в стенах ещё в первые годы после войны. Двери открыты или прикрыты неплотно.

В первой комнате — семья. Судя по вещам, родители и двое детей. На столе разложены карты, партия в дурака прервана на середине. Отец раздавал — колода в его месте, по шесть карт перед каждым стулом. В углу на табуретке — кукла с оторванной головой. Голова закатилась под кровать, пластиковые глаза смотрели в потолок.

Вышел.

Остальные комнаты проверять не стал. Всё ясно — та же картина везде. Жизнь, прерванная на полувдохе.

Постоял в коридоре, прислушиваясь к тишине. И тут...

Краем глаза уловил движение. Обернулся — в конце платформы мелькнула фигура. Женщина с ведром, идущая к туалетам. Сердце подпрыгнуло. Есть кто-то живой!

— Эй! Подождите!

Побежал за ней. Свернул за угол и... никого. Пустой коридор. Ведро стояло посреди прохода, вода выплеснулась на пол. Свежая лужа расползалась по бетону.

Моргнул. Ведра не было. Пол сухой, покрытый пылью недель.

Что за чертовщина?

Браслет мигнул:

[TM-Δ]: Ты видишь эхо... эхо момента исчезновения

[TM-Δ]: Они здесь и не здесь одновременно

[ОШИБКА ВОСПРИЯТИЯ]

***

В комнате начальника станции — Павла Сергеевича, бывшего метростроевца — всё выглядело обыденно жутко. На столе остывал недопитый чай в кружке с надписью "Лучшему папе". Рядом — тарелка с огрызком яблока, уже начавшим темнеть. Часы на стене тикали, показывая правильное время.

Нашёл журнал дежурств. Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, исписанная разными почерками. Последняя запись — сегодняшняя дата, время 14:20.

"16 апреля 2036 года. Смена Волкова П.С. Утро спокойное. Принял караван от Речного вокзала — 12 человек, опознаны, пропущены. Фильтры работают нормально, генератор подглючивает, но Семёныч обещал посмотреть. Братья Мельниковы опять подрались из-за той рыжей с Алексеевской. Нужно поговорить с их мат..."

Запись обрывалась на полуслове. Ручка лежала рядом, чернильная клякса расплывалась по странице, как кровь по воде. Будто писавшего дёрнули. Или он сам резко встал.

Я проверил часы — старый командирский "Восток", доставшийся от отца. 16:47.

Меньше трёх часов назад здесь было триста человек. Мужчины, женщины, дети, старики. Целая станция. Маленький мир со своими правилами, иерархией, проблемами.

И все они исчезли. Бесследно. Как дым.

Браслет снова ожил, экран замерцал:

[TM-Δ]: Сканирую... сканирую...

[TM-Δ]: Следы органики минимальны

[TM-Δ]: Временная аномалия зафиксирована

[TM-Δ]: Рекомендую немедленную эвакуа...

[TM-Δ]: А знаете ли вы, что крысы могут протиснуться в щель толщиной с монету?

[СБОЙ ЛОГИКИ]

[ПЕРЕЗАГРУЗКА]

— Да что ж ты за хрень такая! — я ударил по браслету. Экран погас.

Побежал к радиорубке. Старенькая армейская рация Р-159 стояла на своём месте, индикаторы горели. Схватил микрофон, закрутил настройки.

— Алексеевская, это Войковская, приём! Ответьте, Алексеевская!

Помехи.

— Сокол, это Крот с Войковской! Срочно! У нас ЧП!

Треск статики.

— Да ответьте же кто-нибудь! Речной вокзал! Водный стадион! Кто-нибудь!

И тут в помехах что-то появилось. Не голос. Звук. Словно дыхание. Глубокое, размеренное, влажное дыхание прямо в микрофон. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Волосы на затылке встали дыбом.

— Кто это? — прошептал я в микрофон. — Кто на связи?

Дыхание стало громче. И в нём появилось что-то ещё. Шёпот? Нет, не шёпот. Звук, похожий на шелест тысяч насекомых. Или песок, сыплющийся сквозь пальцы. Или...

Браслет взвизгнул сиреной:

[TM-Δ]: не слушай не слушай не слушай

[TM-Δ]: Частота 77.3 МГц опасна для психики!

[TM-Δ]: Инфразвуковая модуляция детектирована!

[TM-Δ]: Выключи рацию немедленно!

[TM-Δ]: Рецепт грибного чая: сушёные опята 50 грамм, кипяток...

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА]

Я выдернул шнур питания из рации. Дыхание оборвалось, но эхо ещё звучало в ушах. И в этом эхе были слова. Не на русском. Не на каком-либо известном языке. Но я почему-то понимал их смысл:

"Мы смотрим. Мы всегда смотрели. Вы построили дом в нашем доме. Пришло время платить ренту."

Нужно было уходить. Немедленно. Доложить на большие станции. В Полис, там есть учёные, может, они поймут. Но сначала — улики. Что бы здесь ни произошло, должны остаться следы.

Достал из рюкзака старенькую цифровую камеру — трофей с поверхности, батарейки ещё держали заряд. Начал методично фотографировать. Недоеденная еда. Брошенные вещи. Журнал дежурств. Рация с выдернутым проводом.

И тут заметил.

На стене возле входа в технический туннель — царапины. Свежие, сделанные явно в спешке. Кто-то выцарапал ножом или гвоздём, глубоко врезая в бетон:

"ОНИ ПОД НАМИ ОНИ ВСЕГДА БЫЛИ ПОД НАМИ МЫ ПОСТРОИЛИ МЕТРО В ИХ НЕ СМОТРИТЕ ВНИЗ НЕ СМОТР"

Надпись обрывалась. Последние буквы превратились в длинную царапину, уходящую вниз. Словно писавшего потащили. Или он упал. Или...

Под надписью — тёмное пятно. Присел, посветил фонариком. Не кровь. Что-то вязкое, полупрозрачное, с радужными разводами. Как слизь улитки, только гуще. Пахло озоном и чем-то кислым.

Не думая, протянул руку, чтобы взять образец.

Браслет ударил меня током. Слабо, но ощутимо.

[TM-Δ]: Не трогай!

[TM-Δ]: Органический материал неизвестного происхождения!

[TM-Δ]: Беги, Алекс! Беги, пока не поздно!

Алекс? Кто такой Алекс? Почему железяка назвала меня...

Имя обожгло изнутри, словно раскалённая игла проткнула мозг. На секунду — только на секунду — я увидел себя со стороны. Не Крота. Другого человека. Того, кто умирал от начос в белой комнате, кто шутил с цифровым другом, кто...

Видение исчезло. Остался только привкус чужой жизни на языке.

— Алекс, — прошептал я, сам не понимая зачем. Имя показалось правильным. Своим. Но это невозможно. Меня зовут Михаил. Крот. Всегда звали.

Не важно. Важно то, что браслет прав. Инстинкт самосохранения вопил на всех частотах. Нужно уходить. Сейчас.

Я сгрёб самое ценное с прилавков — патроны, пару банок консервов, антибиотики. Не грабёж — мёртвым это не нужно. А они мертвы. Или хуже.

Перед уходом обернулся. Станция выглядела почти живой. Горел свет, гудел генератор, из динамика доносилось: "Расцветали яблони и груши..."

Но это была иллюзия. Войковская умерла. Как Волоколамская пять лет назад. Как Варшавская, Кантемировская, другие.

Я ещё не знал о них. Не знал, что это седьмая станция. Не знал о тайных архивах и безумцах, вернувшихся оттуда, откуда не возвращаются.

Знал только одно — нужно бежать.

Побежал. Не к ближайшей станции — инстинкт подсказывал, что там может быть то же самое. К Соколу, через обходные туннели. Длинный путь, опасный, но надёжный. Там нет прямой ветки. Там можно затеряться в лабиринте технических ходов.

За спиной, на мёртвой станции, что-то зашевелилось. Не слышал — почувствовал. Древнее, чуждое, изучающее.

И заинтересованное.

Особенно моим браслетом.

Бежал я долго. Через заброшенные туннели, мимо затопленных участков, по шатким мосткам над провалами. Несколько раз приходилось прятаться — то от стаи крыс размером с кошку, то от чего-то большого и шумно дышащего в боковом ответвлении.

Браслет молчал. Иногда экран вспыхивал, показывал обрывки слов: "опасность", "поворот", "32% заряда", но голоса больше не было. Словно та штука в Войковской высосала из него способность говорить.

К Соколу добрался только к утру. Часовые узнали, пропустили без лишних вопросов — репутация Крота открывала многие двери. Но я не стал задерживаться. Купил провизию, воды, перезарядил фонарик и двинулся дальше.

В Полис.

Если где-то и могли объяснить происходящее, то только там. В библиотеках Ленинки, где собрали остатки человеческих знаний. У людей, которые ещё помнили мир до войны.

Путь занял два дня. Два дня крысиных троп, обходных маршрутов, переговоров с постовыми. Ганза пропустила за пачку патронов. Красная линия — за информацию о проходимых туннелях к западу. На Арбатской чуть не нарвался на драку между местными группировками, пришлось пережидать в вентиляционной шахте.

И всё это время меня не отпускало чувство, что за мной наблюдают. Иногда ловил краем глаза движение в темноте. Иногда слышал шаги, отстающие ровно на эхо. А один раз, возле затопленного перегона, увидел на стене свежую надпись мелом:

"КРОТ ИДЁТ В ПОЛИС".

Кто-то знал. Кто-то следил.

Но я продолжал идти. Потому что альтернативы не было.

Полис встретил меня мраморной прохладой и запахом старых книг. Странно, как быстро привыкаешь к вони обычных станций. Здесь, среди колонн бывшей Библиотеки Ленина, воздух казался почти довоенным.

Пост охраны — бывшие военные, выправка ещё та. Проверка документов, досмотр вещей, стандартные вопросы. И неожиданное:

— Браслет снимите.

— Что? — я инстинктивно прикрыл запястье. — Это просто... находка. Сломанная.

— Протокол, — охранник был вежлив, но твёрд. — Все электронные устройства неизвестного происхождения проверяются. Снимайте или уходите.

Попробовал снять. Не получилось. Браслет словно прирос к коже — не больно, но и не сдвигался ни на миллиметр.

— Он... не снимается.

Охранники переглянулись. Старший что-то написал в журнале.

— Хорошо. Следуйте за мной. Вас хочет видеть Хранитель.

— Кто?

— Увидите.

Меня провели через читальные залы, превращённые в жилые помещения, мимо стеллажей с книгами (каждая стоила целое состояние), вниз по лестнице в подвальные помещения. С каждым уровнем становилось тише, пустыннее.

Наконец, остановились перед массивной дверью с табличкой "Особый архив. Вход по пропускам".

Охранник постучал — три коротких, два длинных.

— Входите, — донеслось изнутри.

Я замер перед дверью. Сердце забилось чаще. Почему-то знал — за этой дверью ждут ответы. На вопросы, которые я боялся задать даже себе.

— Алекс... — имя сорвалось с губ само собой, тихим выдохом.

Охранник обернулся: — Что?

— Ничего. Открывайте.

За дверью оказалась комната, больше похожая на пещеру дракона из сказок. Стеллажи до потолка, забитые не только книгами, но и странными предметами. Черепа неизвестных существ. Банки с заспиртованными образцами. Довоенная электроника. Карты метро с пометками на полях.

А за столом, заваленным бумагами, сидел старик. Седая борода до груди, очки с треснутым стеклом, халат, который видел лучшие дни лет двадцать назад.

— Михаил Волков по прозвищу Крот, — он даже не поднял головы от книги. — Тридцать пять лет. Сталкер-одиночка класса А. Был на Войковской, когда она... опустела. И теперь пришёл за ответами.

— Откуда вы...

— Я много чего знаю, — старик наконец посмотрел на меня. Глаза за стёклами очков были удивительно ясными. — Например, что ваш браслет — не просто находка. И что вы помните больше, чем сами думаете. Садитесь, Михаил. Или предпочитаете... другое имя?

Что-то кольнуло в груди. Другое имя? Какое другое имя?

— Крот подойдёт.

— Как скажете, — старик хмыкнул. — Меня зовут Семён Палыч. Но здесь все называют меня просто Хранитель. Я храню этот архив. И я единственный в Полисе, кто не удивлён вашему рассказу. Войковская — уже седьмая. Быстрее, чем я рассчитывал.

Он встал, подошёл к одному из стеллажей. Достал толстую папку, перевязанную бечёвкой.

— Всё началось пять лет назад. Станция Волоколамская. Четыреста человек исчезли за десять минут. Официальная версия — эпидемия неизвестной болезни. Станцию закрыли, входы замуровали. Но я достал отчёты сталкеров, которые проникли туда через месяц.

Он открыл папку. Фотографии, схемы, рукописные показания.

— Никаких следов болезни. Никаких тел. Просто пустая станция с недоеденной едой и остановившимися часами. Знакомо?

Я кивнул, чувствуя, как пересыхает горло.

— Потом была Варшавская. Через год. Официальная версия — массовое самоубийство, секта. Бред, конечно. Потом Кантемировская — якобы мутанты. Щукинская — внутренний конфликт. И так далее.

Он разложил на столе карту метро. Красными крестами были отмечены исчезнувшие станции.

— Видите закономерность?

Я вгляделся в карту. Сначала ничего. Потом...

— Они расположены по спирали. От центра к окраинам.

— Точно! — Хранитель хлопнул в ладоши. — Кто-то или что-то движется по метро, забирая станции. Но не хаотично. По плану. По древнему плану.

— Древнему?

Старик достал другую карту. Старую, пожелтевшую.

— Геологическая карта Москвы, 1947 год. Смотрите сюда. Видите эти отметки? Карстовые полости. Естественные пещеры под городом. А теперь сравните с расположением исчезнувших станций.

Холодок пробежал по спине. Станции исчезали точно над отметками пещер.

— Мы построили метро поверх чего-то, что было здесь задолго до нас, — продолжил Хранитель. — И теперь это что-то просыпается. Или всегда бодрствовало, просто мы не замечали.

Браслет на моей руке вдруг ожил:

[TM-Δ]: Геологические... разломы... совпадают...

[TM-Δ]: Структура... древнее города... древнее человечества...

[TM-Δ]: Рецепт борща: свекла 200 грамм, капуста 300 грамм...

[СБОЙ ДАННЫХ]

Хранитель уставился на браслет.

— Интересная у вас штуковина. Откуда?

— Нашёл на мёртвом сталкере. Год назад, возле Речного вокзала. Иногда помогает. Чаще бесит.

— Могу я взглянуть?

Я протянул руку. Старик достал лупу, внимательно изучил браслет. Его брови поползли вверх.

— Это не довоенная техника. И не наша. Символы... я видел похожие. В одном месте.

Он полез в ящик стола, достал пожелтевшую фотографию.

— Экспедиция 2031 года. Глубокие шахты под Китай-городом. Нашли помещение с гладкими белыми стенами и вот такими символами. Из двенадцати человек вернулся один. Сошёл с ума, но перед смертью успел рассказать...

— Что? — я подался вперёд.

— Что там, внизу, есть город. Древний город. И в нём кто-то живёт. Кто-то, кто наблюдает за нами. Изучает. И иногда... забирает.

Молчание повисло в воздухе, густое, как патока.

— Есть ещё кое-что, — Хранитель поднялся, подошёл к дальнему стеллажу. — Единственный свидетель, который вернулся с исчезнувшей станции. Он содержится здесь, в Полисе. В... особых условиях.

— Почему я не слышал об этом?

— Потому что власти боятся паники больше, чем правды. Согласны встретиться с ним? Предупреждаю — это может быть опасно для рассудка.

Я думал недолго.

— Согласен.

Старик кивнул.

— Тогда идёмте. И приготовьтесь. То, что вы увидите и услышите, изменит всё, что вы знаете о метро. И о том, что находится под ним.

Мы вышли из архива. Браслет на моей руке пульсировал тусклым светом, словно живое существо.

[TM-Δ]: Опасность... возрастает...

[TM-Δ]: Но ты должен... узнать...

[TM-Δ]: Правду...

[TM-Δ]: Алекс...

Алекс. Снова это имя. Почему оно кажется таким важным?

Не важно. Сейчас важно другое.

Узнать, что забирает целые станции.

И как это остановить.

Пока не поздно.