Ma rose

Шесть лет назад. 23 сентября.

В прихожей пахло кофе и мамиными духами. Алиса стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела, как мама поправляет перед зеркалом воротник пальто. Пальто было новое, тёмно-синее, идеально скроенное — мама купила его месяц назад в бутике, куда они ездили вместе, и Алиса помнила, как восхищённо смотрела на неё, пока мама расплачивалась картой, не глядя.

Их семья не считала деньги. Алиса привыкла к этому с детства.

— Мам, ну пожалуйста! — голос срывался на противный фальцет, и Алиса сама себя ненавидела за этот голос, но остановиться уже не могла. — Завтра Лизин день рождения, все девочки будут в новых платьях! Ты же знаешь Светку, она потом полгода будет язвить!

Мама вздохнула. Не раздражённо, а как-то устало-снисходительно, будто речь шла о капризе маленького ребёнка, который просит десятую игрушку.

— Аля, ты же знаешь, я не люблю, когда на меня давят, — сказала она ровно. — Мы могли бы съездить в субботу, как договаривались.

— В субботу поздно! — Алиса топнула ногой, хотя в глубине души уже понимала, что ведёт себя глупо. Понимала — и не могла остановиться. — Там платье одно осталось! Если не сегодня, его разберут!

Из гостиной вышел отец. Свежий после душа, с чашкой эспрессо в руке. Он посмотрел на жену, на дочь, и на его лице появилось выражение мягкой, снисходительной усталости.

— Лен, ну съезди, если недолго, — сказал он примирительно. — Я вижу, ребёнок не успокоится.

Мама перевела на него взгляд.

— Я на совещании была с утра, — тихо сказала мама. — Потом к стоматологу, потом встреча с моим куратором. Я устала, если ты не заметил.

— Я съезжу! — выпалила Алиса, почувствовав, что разговор идёт не туда. — Дай мне карту, я сама возьму такси и съезжу!

Мать посмотрела на неё. Долгим, изучающим взглядом. В тёмно-карих глазах, таких же, как у самой Алисы, мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли грусть, то ли усталое принятие.

— Ладно. Где это?

Алиса замерла. Слёзы, которые вот-вот готовы были брызнуть, мгновенно высохли.

— В «Виктории» на Строителей! — выпалила она, захлёбываясь словами. — Там витрина с левой стороны, синее, с вышивкой, я тебе сто раз показывала!

Мама кивнула, доставая из сумки ключи от машины. Сумка была новая, от известного бренда — подарок отца на годовщину. Алиса помнила, как мама открывала коробку и улыбалась той самой улыбкой, которую Алиса видела на всех семейных фото — красивой.

Ключи от машины звякнули. Мама повесила сумку на плечо.

— Ждите, — сказала она. — Я быстро.

Отец чмокнул её в щеку на прощание — коротко, привычно, даже не отрываясь от телефона. Алиса подбежала, обняла, уткнулась носом в мягкую ткань пальто.

— Спасибо, мамуль, — прошептала она. — Ты самая лучшая.

Щелчок замка. Шаги в подъезде. Лифт.

Алиса побежала в свою комнату. Комната была большой, светлой, с дизайнерской мебелью, которую подбирала мама. Всё здесь было идеально — как в журнале. Иногда Алисе казалось, что она живёт в журнале.

Она упала на кровать и уставилась в потолок, представляя завтрашний день. Вот она входит в класс. Лизка, Светка и Катя оборачиваются. Платье синее, с вышивкой, оно будет ей очень идти. Она будет выглядеть старше. Красивее. Не хуже.

В какой-то момент она заснула под музыку в наушниках.

Отец остался в гостиной. Допивал эспрессо. Листал ленту в телефоне. Ждал ужин, который должна была приготовить домработница.

Через сорок минут в домофон позвонили.

Отец взял трубку. Что-то ответил коротко. Потом долго молчал, слушая. Потом нажал кнопку открытия двери, вышел на лестничную клетку.

Алиса спала и ничего не слышала.

Потом был звонок в дверь. Громкий, долгий, настойчивый. Она выдернула наушники, прислушалась. Голоса в прихожей. Чужие. Отец говорит каким-то странным голосом — тихим, сдавленным, будто ему не хватает воздуха.

Она встала, подошла к двери, приоткрыла.

В коридоре стояли отец и двое в форме. Дорожная полиция. У отца было белое лицо. Совсем белое. Как мрамор в холле их загородного дома.

Он обернулся, увидел её, и в его глазах было что-то такое, от чего Алиса перестала дышать.

— Пап? — спросила она. — Что случилось?

Он не ответил.

Один из полицейских посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на отца.

— Дочь? — спросил тихо.

Отец кивнул. И вдруг осел на корточки прямо в прихожей, прямо на идеальный паркет, который мама выбирала так долго и так тщательно. Обхватил голову руками, и из него вырвался звук — низкий, страшный, нечеловеческий.
Алиса смотрела на него и не понимала.

Она перевела взгляд на тумбочку. На мамину новую сумку. На ключи. На телефон, который мама забыла — айфон последней модели в розовом чехле, который Алиса уговорила её купить.

И вдруг поняла.

Никто не сказал ей ни слова. Никто не объяснил. Но она поняла. Потому что мамин телефон был здесь. А мамы — не было.



Она стояла у гроба и смотрела на мамино лицо. Вокруг было море цветов — белые розы, которые мама любила. Их принесли коллеги отца, мамины знакомые, какие-то люди, которых Алиса видела впервые.

Мама лежала в платье, вечернем, которое она надевала на открытие выставки месяц назад. Оно было красивое, чёрное, с глубоким вырезом. Кто-то позаботился о том, чтобы мама выглядела достойно. Лицо у мамы было чужое. Восковое, гладкое, с непривычным выражением покоя. Мама никогда не была такой спокойной при жизни. Она всегда куда-то спешила, о чём-то волновалась, смеялась, сердилась, морщила лоб.

Сейчас она не спешила. Не волновалась. Не смеялась. И не сердилась.

Алиса смотрела на неё и ждала, когда придёт боль. Когда накатит, раздавит, заставит рыдать в голос. Но боли не было. Было только одно — холодное, тяжёлое, ледяное чувство, которое росло где-то в груди и не давало дышать. В её голове крутилась одна и та же фраза, как заезженная пластинка:

«Если бы я не попросила... Если бы я не ныла... Если бы я заткнулась тогда... Если бы…»

Она смотрела на маму и знала, что это она. Она.

Не тот водитель, который выехал на встречку. Не скользкая дорога. Не ноябрьская темнота.

Она. Её каприз. Её платье.

Отец стоял рядом. Молчаливый, застывший.Он не плакал. Он вообще ничего не делал. Просто стоял и смотрел. Алиса знала, что он тоже винит себя. Не словами — молчанием.

Потом будут похороны. Будут люди, которые будут говорить «держитесь» и «время лечит». Будут дни, когда отец будет уходить в мастерскую и возвращаться за полночь. Будут ночи, когда Алиса будет лежать с открытыми глазами и смотреть в идеально белый потолок своей идеальной комнаты.

Но сейчас, стоя у гроба, она дала себе слово. Она никогда, никогда больше ни о чём не попросит. Она заслужила это наказание.

---


Алиса открыла глаза.

Серый потолок. Дорогие дизайнерские светильники. Идеально ровные стены. Комната, в которой всё подобрано со вкусом. И ни грамма жизни.

Она села на кровати, обхватила колени руками. Сердце колотилось где-то в горле — старый знакомый ритуал.

В дверь постучали.

— Аля, вставай, завтрак стынет.

— Иду.

Оделась Алиса быстро. Она натянула джинсы, чёрную водолазку. В прихожей она задержалась. На тумбочке стояла небольшая фарфоровая ваза. В вазе — одна-единственная белая роза. Отец покупал свежие каждую неделю. Шесть лет. Рядом на стене висела фотография. Мама смеялась, запрокинув голову, и держала в руках бокал с шампанским. Красивая, живая, настоящая. Алиса сглотнула ком в горле.

На кухне отец уже разливал кофе. Дорогой, свежемолотый, из той кофемашины, которую мама уговорила его купить. «Это не роскошь, это необходимость», — говорила она.

Он поставил перед Алисой тарелку с сырниками. Она ела, а он смотрел в окно. За окном был сентябрь, светлый, жаркий. Таким он стал шесть лет назад.

— Сегодня? — спросила она, не поднимая глаз.

— Сегодня.

— Хочешь, вместе съездим? — спросил он.

— Нет.

Он не настаивал. Он никогда не настаивал.

Алиса допила кофе, встала, поцеловала отца в щёку — коротко, привычно.

— Пока.

Алиса вышла из подъезда и глубоко вдохнула сентябрьский воздух.

Она свой мотоцикл «Kawasaki ninja» на 300 кубов в чёрном. цвете,припаркованная в соседнем дворе. Мотоцикл был её территорией. Только она и железо. Завелась с пол-оборота. Хорошая девочка. Алиса вырулила со двора и взяла курс на цветочный.

— Пять белых, — сказала она продавщице.

— Холодает, — кивнула та, протягивая цветы.

— Ага.

Алиса сунула розы в специальный тубус на заднем сиденье и поехала дальше. До кладбища — минут сорок. Она не спешила. Можно было расслабиться, прибавить газу и просто лететь, слушая рёв двигателя и вой ветра. Она так и сделала.

Дорога петляла между лесопосадками, ныряла под мосты, выныривала к полям. Алиса вошла в привычный транс — скорость, ветер, ни одной мысли в голове. Только дорога. Только момент.
Она не заметила, как вылетела на пешеходный переход. Точнее, заметила — но поздно.

Человек в чёрном появился на «зебре» внезапно, будто из ниоткуда. Шёл, опустив голову, не глядя по сторонам, с руками в карманах.

Алиса рванула руль в сторону. Мотоцикл вильнул, задел бордюр, её повело. Она вцепилась в руль, борясь с заносом, чудом удерживая равновесие. Тормозить нельзя — улетит.

Она проскочила в полуметре от парня, выровняла траекторию и остановилась только через пятьдесят метров, съехав на обочину. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Она обернулась. Парень стоял на том же месте. Даже не сдвинулся. Просто смотрел на неё. Алиса заглушила двигатель, слезла с мотоцикла и пошла обратно. Ноги были ватными.

— Ты совсем сдурел?! — закричала она ещё издалека. — На зебру надо смотреть, когда переходишь!


—Ты чуть не убилась! — он ткнул пальцем в её мотоцикл. — Ты видела, как тебя мотало?! Ты могла в столб влететь!

— А ты на переходе не видишь, куда прёшь?!

— Я на зелёный шёл!

— Не горел там зелёный!

— Горел!

— Не горел!

— Плохо смотрела!

— А ты вообще не смотрел!

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша.

— Ладно, — сказал он вдруг тише. — Живая?

— Живая.

— Ну и вали тогда.

— Бывай.

И пошёл дальше.

Алиса смотрела ему вслед. Потом на свои розы. Потом снова на него.

— Меня Алиса зовут! — крикнула она.

Он не обернулся. Просто поднял руку — то ли попрощался, то ли послал. Она не поняла. Села на мотоцикл, надела шлем, завела. Уезжая, поймала себя на мысли, что даже имени его не узнала.
Ну и ладно. Какая разница.