Мачо тоже плачут

Вместо предисловия

Дорогие читатели!

Перед вами — не отчаянная попытка автора начать карьеру в жанре СЛР.

Это пародия на стальные глаза прожигающие декольте, и квадратные челюсти с острыми скулами.

Однажды автору было скучно.

И как назло явилась муза — существо капризное и назойливое — и шепнула на ухо: «Записывай, дело было так... ».

Так родился этот текст. Он не претендует на глубину «Войны и мира», но искренне надеется стать для вас глотком чего-то лёгкого и искристого, что можно выпить, чтобы перестать воспринимать всерьёз даже самого серьёзного мачо.

Не ищите здесь правды жизни. Здесь есть только сталь, мокрые глаза и кот Семён. И помните: если вам вдруг станет смешно — значит, моя цель достигнута.

Глава 1

— Ты не сможешь меня защитить, — прошептала она, и её слеза, упав на мраморный пол офиса, разбилась на тысячу осколков, каждый из которых отражал невыносимую боль.

В её огромных глазах цвета «грозового неба» плескалась такая глубина страдания, что, казалось, там можно было утопить целый флот эсминцев.

Он стоял напротив, прожигая её взглядом стальных глаз. Его челюсть была настолько квадратной и острой, что ею можно было резать бифштексы. Одет он был в костюм за миллион долларов, который сидел на его рельефном теле, как вторая кожа, и ткань на плечах угрожающе трещала от напряжения.

— Кто это сказал? — его голос был низким, хриплым, будто он только что проглотил горсть гравия и запил её виски. — Кто посмел тронуть то, что принадлежит мне?

— Это… это мой бывший. Он вышел из тюрьмы. Он сказал, что если я не вернусь к нему, он сожжёт мой цветочный магазин на набережной, который я открыла в память о маме. — Она вздрогнула, и её тонкие пальцы, способные нежно поливать фиалки, судорожно сжали край его пиджака. — Но ты не вмешивайся, Александр. Ты же чёртов мачо, который привык всё контролировать, но это моя жизнь, и ты не любишь меня!

Он сделал шаг. Один шаг. Пол под его тяжёлыми армейскими ботинками, которые он носил с костюмом, потому что ему было плевать на правила, жалобно скрипнул.

— Сожжёт? — его губы, тонкие и жёсткие, изогнулись в циничной усмешке. — Детка, я не просто мачо. Я владелец крупнейшего холдинга «Стальной Орёл», я держу в кулаке весь город, а по ночам участвую в подпольных боях без правил, чтобы почувствовать себя живым. Я не умею любить, потому что моё сердце — это кусок льда в груде мышц.

— Но почему тогда ты спас меня, вынес на руках из пожара в прошлую среду? — выдохнула она, чувствуя, как её нежная натура начинает поддаваться напору его непреодолимой брутальности.

— Мне просто было скучно, — рявкнул он, схватив её за талию.

Его ладони, покрытые мозолями от турников и эспандеров, обхватили её осиную талию, которая, казалось, была создана только для того, чтобы её сжимали в страстных объятиях таких суровых мужчин.

В дверь угрожающе постучали. Вошёл его лучший друг и по совместительству водитель и верный охранник по кличке Шрам. Потому что у него был уродливый шрам ото лба до колена левой ноги.

— Босс, проблема. Тот тип, её бывший, он… захватил её кота. Рыжего.

— Что?! — Глаза героини наполнились слезами. — Только не Семёна! Это любимый кот моей покойной бабушки, которая научила меня верить в чудеса!

Слеза скатилась по её щеке, упала на грудь и, кажется, слегка намочила её блузку в районе декольте. Александр заметил это. Разумеется, он заметил. У него был не просто взгляд — у него был рентген, который прошивал одежду насквозь, но делал он это исключительно благородно, потому что в душе, где-то очень глубоко, он всё-таки джентльмен.

— Шрам, — голос Ветрова стал тихим, но от этого ещё более опасным. Когда он говорил тихо, у его подчинённых поджимались пальцы на ногах. — Мне нужен адрес.

— Уже вычислил, босс. Гараж в промзоне.

Александр медленно, очень медленно, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Раздался треск. Это трещала не пуговица, это трещала ткань, не выдерживая его напора.

— Отлично, — прорычал он. — Знаешь, что я ненавижу больше всего, Шрам?

— Несправедливость, босс? — предположил Шрам, переминаясь с ноги на ногу.

Его ботинки были размером с две маленькие лодки, а шрам на лице сейчас казался особенно зловещим, потому что он всегда становился краснее, когда Шрам злился.

— Нет. Когда кто-то трогает чужое. Особенно моё. — Он резко развернулся к героине. — Как говоришь, зовут кота?

— Семён, — всхлипнула она, и её ресницы, такие длинные, что на них можно было вешать гирлянды, задрожали. — Он так любит вискас в паштете и спать на моей подушке. Он… он единственный мужчина, который меня никогда не предавал!

Последняя фраза была явно сказана для Александра. И она достигла цели. Его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что послышался скрип зубной эмали.

— Единственный мужчина? — переспросил он ледяным тоном. — Значит, я для тебя никто?

— Ты… — Она замялась, чувствуя, как её щёки заливает предательский румянец. — Ты пока просто мачо, который влез в мою жизнь со своим контрактом!

— Я влез в твою жизнь, потому что твоя бабка… — он осёкся, вспомнив, что бабушка всё ещё владеет землёй под сгоревшим магазином, и решил сменить тактику. — Потому что я не мог пройти мимо женщины с такими глазами.

— Какими? — выдохнула она, затаив дыхание.

Её хрупкое тело буквально вибрировало в ожидании комплимента.

— Очень… мокрыми, — выдал он, и Шрам сзади прикрыл лицо ладонью. — И большими. Я люблю всё большое.

— Ты невыносим! — Она топнула ножкой. Туфелька на каблуке, который был таким тонким, что казалось, им можно было вышивать крестиком, жалобно стукнула по мрамору. — Просто спаси Семёна!

— Спасу, — пообещал он, натягивая кожаные перчатки. Перчатки были чёрными, облегающими, и когда он сжимал в них кулаки, казались похожими на два чёрных алмаза, самых твёрдых в этой вселенной. — Но знай, я делаю это не ради кота.

— А ради чего?

Он посмотрел на неё. Долго. Так, что она почувствовала, как её внутренности скручиваются в тугой узел, а дыхание перехватывает где-то на полпути между лёгкими и губами.

— Ради твоей улыбки, — выдал он, и сам удивился тому, что сказал.

Его ледяное сердце дало ещё одну трещину, и оттуда, кажется, повеяло теплом. Или это просто гастрит от нервов. Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Если с котом что-то случится, я лично сотру твоего бывшего в порошок. И продам как удобрение для твоих грёбаных фиалок.

— Они не грёбаные! — крикнула она ему вслед, но дверь уже захлопнулась.

Она осталась одна в огромном офисе, который пах дорогим деревом, кожей и опасностью. Три этих запаха смешивались в её ноздрях в такой коктейль, что голова шла кругом.

— Господи, какой же он грубый, — прошептала она, прижимая руки к пылающим щекам. — И какой же… огромный. В смысле, влиятельный! Я имела в виду влиятельный!

Она подошла к окну и посмотрела вниз. Через минуту из подземного паркинга вылетел его чёрный внедорожник, который был таким большим, что занимал сразу две полосы, но правила ему были не писаны, потому что он Александр Ветров.

Она так и стояла у стекла, провожая взглядом чёрный внедорожник, который уже скрылся за поворотом, когда сзади раздался звук, от которого её сердце пропустило удар. Щёлкнул дверной замок. Она резко обернулась и застыла.

Александр Ветров стоял на пороге. Всё в том же костюме с разошедшимися швами на плечах, всё с той же квадратной челюстью, которую он сжимал так, будто перемалывал ею гранит. Только перчатки уже были сняты, а в стальных глазах плескалось что-то неуловимое — то ли усмешка, то ли то самое тепло, которое она так хотела увидеть.

— Ты… — выдохнула она, переводя взгляд с него на окно и обратно. — Ты же уехал! Я видела!

— Это Шрам уехал, — сказал он, и в его голосе, низком и хриплом, не было и тени оправдания. Только спокойная, абсолютная уверенность человека, который не привык объяснять свои решения. — За котом.

— А ты?

— А я, — он сделал шаг в сторону, освобождая проход, и кивнул на дверь, — сказал водителю оставаться внизу. Потому что мы никуда не торопимся. Вернее, торопимся, но не за котом. Кот в надёжных руках. Шрам привезёт его прямиком… — он сделал паузу, и уголок его жёстких губ дёрнулся вверх, — ко мне.

— К тебе? — Её огромные глаза цвета грозового неба расширились до предела. — Зачем?

— Затем, — сказал он, делая ещё шаг и сокращая расстояние между ними до одного короткого, почти неприличного для офиса метра, — что я не собираюсь оставлять тебя одну. Ни здесь. Нигде. Пока твой бывший дышит тем же воздухом, что и ты.

— А если я не хочу? — прошептала она, но её щёки уже пылали, а пальцы предательски вцепились в лацкан его пиджака.

— Хочешь, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только сталь, лёд и что-то ещё, что заставило его ледяное сердце дать трещину размером с ту самую пропасть, в которую он падал с каждой секундой, глядя в её глаза. — Просто ещё не привыкла. Пальто вон там, — кивнул он в сторону вешалки.

Глава 2

Кухня в пентхаусе Александра Ветрова была создана для того, чтобы здесь готовили профессиональные шеф-повара из Мишлена, и совершенно не подходила, чтобы здесь готовила хрупкая девушка в белом платье, которая пахла ванилью и фиалками.

Она двигалась между модульными столешницами из чёрного мрамора, как балерина между декорациями Большого театра. Кастрюли из нержавейки стоили больше, чем её цветочный магазин.

Александр сидел за столом. Огромным столом из цельного куска дерева, который он привёз из Бразилии на частном самолёте, потому что обычные столы не выдерживали веса его локтей, когда он клал на них руки, обдумывая очередную сделку на миллиард.

Сейчас его локти лежали на столе, но он не думал о сделках. Он думал о том, как она режет лук. Она резала лук неправильно. Не по-французски, не по-японски, а просто как умела. И от этого почему-то его кусок льда в груди дал трещину, которая начинала напоминать разлом Сан-Андреас.

— Ты умеешь готовить? — спросил он грубо, чтобы скрыть, что уже три минуты не отрывает от неё взгляда.

— Нет, — честно ответила она не оборачиваясь. — Но я умею любить, а когда любишь, всё получается.

— Глупости, — буркнул он. — Любовь не влияет на степень прожарки.

Она обернулась и посмотрела на него с такой нежностью, что его кубики пресса непроизвольно сократились.

— Откуда тебе знать? Ты же не пробовал.

Он хотел сказать что-то колкое, но в этот момент глаза наполнились слезами от едкого лукового аромата.

— Ты плачешь? — умильно сложила ручки на груди она. — Это так мило.

— Я не плачу, — рявкнул Александр, и его голос прозвучал настолько резко, что с полки над раковиной упала кастрюля и с грохотом приземлилась на мраморный пол. — Это… это…

Он явно не находил оправдания.

Её смех — звонкий, чистый, похожий на перезвон колокольчиков на двери её цветочного магазина — разлетелся по кухне, отразился от кастрюль из нержавейки, запрыгал по бразильскому столу и врезался прямо в его ледяное сердце, трещина в котором опять увеличилась в размерах.

— Ты смеёшься, — констатировал он тоном, который должен был звучать угрожающе, но из-за мокрых щёк, красного носа и слезинки, застрявшей в уголке его стального глаза, звучал скорее как обида ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку.

— Нет, — она замахала руками, но плечи всё равно тряслись, а из глаз текли слёзы, которые она даже не пыталась вытирать. — Я просто… просто представила, как завтра в газетах выйдет статья: «Владелец холдинга Стальной Орёл повержен луком. Подробности — на первой странице».

— В газетах не будет никаких статей, — прорычал он, и его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что послышался скрип зубной эмали. — Я куплю все газеты. И типографии. И леса, из которых делают бумагу. Не будет никакой бумаги в этом городе. Вообще.

— Ты купишь все леса? Из-за лука?

— Из-за военной тайны, — поправил он, и в этот момент его глаз снова защипало, потому что она, зараза такая, нарезала ещё одну луковицу, даже не спросив его разрешения.

Она не выдержала, подошла к нему. Вплотную. Так близко, что он чувствовал запах её волос — ваниль и фиалки, смешанные с луком, и этот запах сейчас казался ему самым прекрасным на свете, хотя ещё неделю назад он выгнал бы любого, кто посмел резать лук в его пентхаусе.

Её тонкие пальцы поднялись к его лицу. Он не отстранился. Александр Ветров не позволял такого никому. Но сейчас он просто не мог отстранится, потому что его ноги, которые выдерживали удары ногами в подпольных боях, вдруг стали ватными.

Она провела пальцем по его щеке, собирая непрошеную слезу.

— Это, — сказала она тихо, — слеза самого сурового мачо в этом городе. Я сохраню её в своей коллекции.

— У тебя есть коллекция? — спросил он хрипло, и в его голосе не осталось ничего от владельца холдинга. Только то, что он прятал за стальными глазами, квадратной челюстью и ледяным сердцем.

— Пока только с одним экспонатом, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что его лёд начал трещать быстрее, чем лёд на Северном полюсе в июле. — Но я надеюсь пополнить. — Не дождёшься, — буркнул он и утер слезу от самого коварного лука в его жизни. Она рассмеялась, теперь тихо. Не над ним. Рядом с ним.

Александр смотрел на неё и чувствовал, как его ледяное сердце, которое ещё утром было куском вечной мерзлоты, сейчас напоминало лужу, в которой плавали осколки его гордости, остатки достоинства и одна хрупкая девушка с мерзкой луковицей в руках.

— Слушай, — сказал он вдруг, и его голос стал непривычно тихим, почти неуверенным. — Я… мы… мы уже две главы общаемся, я почти спас твоего кота, ты готовишь мне стейк, я… — он запнулся, потому что следующая фраза давалась ему тяжелее, чем любой подпольный бой против двухметрового бойца по кличке Карабас. — А я даже не знаю, как тебя зовут.

Она замерла.

Луковица выпала из её рук и покатилась по мраморному полу, описав идеальный круг.

— О боже, — воскликнула она, и её глаза цвета мокрый асфальт расширились. — Ты хочешь знать моё имя! Значит, это значит, что мы становимся ближе. Меня зовут Мариэлла.

— Мариэлла, — повторил он, пробуя имя на вкус. Оно было длинным. Очень длинным. Слишком длинным для человека, который привык, что всё в его жизни называется коротко и ёмко: сделка, бой, виски, кот. — Я могу не запомнить.

— Что?! — Её глаза расширились до размера двух блюдец, которые она использовала для своих фиалок. — Ты только что сказал, что хочешь узнать моё имя! Я его сказала! А ты говоришь, что не запомнишь?!

— Я не сказал, что не запомню, — поправил он, и его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что на ней проступили желваки размером с грецкие орехи. — Я сказал, что могу не запомнить. Это разные вещи.

— Это одни и те же вещи!

— Для владельца холдинга это разные вещи, — он поднял указательный палец, которым обычно ковырял в носу, если не подписывал контракты на миллиарды, и придал своему лицу выражение глубокой мысли. — «Могу не запомнить» означает, что я не гарантирую. А «не запомню» означает, что я гарантирую, что не запомню. Во втором случае я бы сказал: «Я не запомню». А я сказал: «Я могу не запомнить». Это называется юридическая точность.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я всегда серьёзен, — сказал он, и в этот момент его глаз снова защипало от лука, который она не просто держала в руке, а размахивала перед его носом, и из уголка стального глаза выкатилась ещё одна предательская слеза.

В этот момент дверь на кухню открылась, и, не постучав, не спросив разрешения, ввалился Шрам.

Шрам не умел пользоваться дверными ручками в принципе, двери он просто выбивал, выламывал или, в крайнем случае, открывал ногой, если был в хорошем настроении. А уж о дверных звонках и вовсе не подозревал.

— Босс! — Шрам стоял на пороге, красный, потный, его шрам ото лба до колена левой ноги пульсировал багровым цветом, а в руках он держал…

— Семён! — закричала Мариэлла, бросая лук на стол и кидаясь вперёд.

Это действительно был Семён.

Глава 3

Рыжий кот сидел на руке Шрама, как на троне, и смотрел на всех присутствующих с выражением глубокого превосходства. Его шерсть была идеально прилизана, усы торчали в разные стороны, а в жёлтых глазах читалось: «Ну наконец-то. Я ждал. Меня похищали, меня спасали, а вы тут стейк жрёте».

— Сёмочка! — Мариэлла выхватила кота из рук Шрама с ловкостью, которой позавидовал бы цирковой акробат, и прижала к груди. — Ты жив! Ты цел! Ты… ты пахнешь… Фу, как ты воняешь!

Поморщилась Мариэлла.

— Он сожрал тухлую селёдку в гараже, — мрачно сообщил Шрам, потирая плечо. — Три штуки. Пока я с этим… — он кивнул куда-то за дверь, — разбирался.

— С кем? — спросил Александр, и его голос стал тихим. Тем самым тихим голосом, от которого партнеры судорожно пересматривать свои контракты и меняли условия сделки.

Шрам шагнул в сторону, и за его спиной открылась дверь.

В дверях стоял Владик.

Бывший выглядел так, будто его только что пропустили через мясорубку, вынули, а потом снова пропустили. Его одежда была порвана, на лице красовался свежий синяк, который идеально сочетался с татуировкой паутины, делая его похожим на паука, которого раздавили тапком.

— Я… я уже принёс извинения, — проблеял Владик, глядя в пол. — Коту. И вам. И вообще…

— Помолчи, — сказал Александр, и Владик замолчал так резко, что, казалось, проглотил собственный язык.

Шрам тем временем замялся. Переступил с ноги на ногу. Почесал шрам, отчего тот стал багровее. Потом почесал затылок. Потом снова шрам. Всё это выглядело так, будто у него было важное сообщение, но он не знал, как его преподнести.

— Босс, — сказал он наконец. — Там это… есть ещё кое-что.

— Что? — голос Александра стал тише. Настолько тише, что Мариэлла перестала обнюхивать кота и подняла голову.

— В гараже, — Шрам сглотнул, и его кадык дёрнулся с такой силой, что, казалось, сейчас выскочит наружу. — Я нашёл… ну… ещё котов.

— Что значит «ещё котов»? — спросила Мариэлла, и её глаза расширились, как у загнанной лани, замершей перед пропастью.

— Два штуки, — Шрам поднял два пальца, покрытых татуировками и шрамами, которые он получил на службе у босса. — Один чёрный. Второй полосатый.

— Полосатый? — переспросила Мариэлла, и её голос начал повышаться.

— Тигровый такой, — уточнил Шрам. — С белыми лапами. И глаза зелёные. Очень злые. Он на меня шипел. Долго. Потом съел последнюю селёдку.

— А чёрный? — спросил Александр, и в его голосе появилась нотка обречённости.

— Чёрный молчал, — честно ответил Шрам. — Он вообще не издавал звуков. Просто лежал. Я думал, он сдох, но я ему вискас предложил, и его стошнило.

— Коты не едят вискас? — удивился Александр.

— Этот не ест, — Шрам почесал шрам вспоминая. — Он, кажется, требовал икры. Или что-то такое. У него взгляд требовательный.

Мариэлла, которая всё это время держала Семёна на руках и пыталась не дышать его селёдочным ароматом, вдруг замерла. Её лицо побледнело. Потом покраснело. Потом снова побледнело. Это был тот самый румянец, который обычно предшествовал либо обмороку, либо скандалу.

— Кот, — сказала она медленно. — С белым пятном на груди?

— Ну… — Шрам прищурился вспоминая. — Было пятно. Я думал, это чешуя от селёдки прилипла. Но нет, пятно.

— И полосатый, — голос Мариэллы начал вибрировать, как струна, которую перетянули. — С белыми лапами и зелёными глазами?

— Точно, — кивнул Шрам. — Вы их знаете?

Мариэлла повернулась к Владику. Повернулась медленно, как башня танка, который наводится на цель. Её огромные глаза цвета грозового неба сейчас были не просто грозовыми — в них бушевал ураган, торнадо и цунами одновременно.

— Владик, — сказала она, и её голос был спокоен. Спокоен, как поверхность океана перед землетрясением. — Чьи это коты?

— Я… я… — Владик начал пятиться, но наткнулся на Шрама, который стоял за его спиной, как скала. — Я не знаю! Я купил гараж уже с котами!

— Врёшь! — зашипела Мариэлла, делая шаг вперёд. — Два кота. Чёрный и полосатый.

— Н-н-нет! — Владик оглядывался по сторонам, ища пути к отступлению, но Шрам уже положил ему руку на плечо, и эта рука весила как небольшой холодильник. — Честное пионерское!

— Этих котов, — сказала Мариэлла, и её голос стал таким холодным, что Александр, который считал себя главным экспертом по льду, почувствовал, как его ледяное сердце завидует этому холоду, — зовут Бегемот и Филимон. И это коты моей сестры, Наташи.

В гараже повисла тишина. Такая тишина, что было слышно, как Семён на руках у Мариэллы пытается переварить селёдку.

— То есть, — Александр медленно повернулся к Владику, и его стальные глаза сверкнули в полумраке кухни, — ты не только похитил её кота, угрожал сжечь её цветочный магазин и вышел из тюрьмы, но ещё и… изменял ей? С её сестрой?

Глава 4

— Я… это… — Владик заикался, и его лицо, и так украшенное свежим синяком, начало приобретать цвет перезрелого баклажана. — Это было давно! Это было до тюрьмы!

— До тюрьмы? — переспросила Мариэлла, и её голос сорвался на фальцет. — До тюрьмы, значит? То есть ты мне изменял с моей сестрой, потом сел в тюрьму, вышел, и вместо того, чтобы извиниться, ты похитил моего кота, угрожал сжечь мой магазин и держал котов моей сестры в своём гараже?!

— У меня был план! Я хотел… я хотел вернуть Мариэллу! — заорал Владик, и его лицо из баклажанового стало свекольным.

Такая тишина, что было слышно, как на плите догорает забытый стейк. Такая тишина, что было слышно, как Семён переворачивается во сне и вздыхает. Такая тишина, что было слышно, как ледяное сердце Александра, которое уже давно не было ледяным, бьётся где-то в горле, мешая дышать.

— Шрам, — сказал Александр.

— Да, босс?

— Убери это, — Александр кивнул на Владика, и в его голосе было столько стали, что Шрам инстинктивно выпрямился. — Убери это из моего пентхауса. Убери это из моего города. Убери это из моей страны. Убери это…

— Из планеты? — осторожно спросил Шрам, прикидывая, как раздобыть космический корабль.

— Из вселенной, — сказал Александр, и его голос был тихим. Тихим, как выстрел из пистолета с глушителем. Тихим, как снег, который падает на его ледяное сердце. — Чтобы я его не видел. Не слышал. Не знал, что он существует. Вообще. Никогда. Ни в этой жизни. Ни в следующей.

— Понял, босс! — Шрам перехватил Владика поудобнее, и бывший повис в его руке, как мешок с картошкой, который забыли на складе.

— Норильск! — закричал Владик, дрыгая ногами. — Я согласен на Норильск! Я согласен на оленей! Я согласен на всё! Только не…

— Не что? — спросил Шрам, вынося его за дверь.

— Не из вселенной! — заорал Владик, и его голос затих в коридоре, потому что Шрам наконец-то закрыл дверь. Закрыл ногой, потому что руки были заняты.

На кухне снова стало тихо.

Семён спал на руках у Мариэллы, и его рыжий бок мерно вздымался. Стейк на плите догорел и теперь тихонько чадил, наполняя кухню запахом горелого мяса. А Мариэлла стояла у бразильского стола и смотрела в одну точку.

— Мариэлла, — сказал Александр, подходя к ней.

Она прижимала к груди вонючего кота и смотрела в одну точку. Смотрела так, будто там, в этой точке, был ответ на вопрос, который она боялась задать: красивее ли её сестра, умеет ли она готовить борщ, и почему все мужчины в её жизни в итоге выбирали не её.

— Мариэлла, — повторил он, и его голос стал мягче. Мягче, чем когда он подписывал контракты на миллиарды. Мягче, чем когда он просил Шрама не выбивать дверь, а просто постучать. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них не было урагана. Не было торнадо. Не было цунами. В них была пустота, которая страшила его больше, чем любой конкурент, любая налоговая, любой подпольный бой.

— Моя сестра красивее, — сказала Мариэлла, и её голос был пустым. Пустым, как пентхаус без неё. Пустым, как его жизнь до того, как она ворвалась в неё с луком и котом. — Она умеет готовить борщ. А я не умею.

— Я ненавижу борщ, — сказал Александр, и его стальные глаза смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Я его никогда не пробовал. Но я точно знаю, что ненавижу. Потому что его готовила не ты.

— Ты не можешь ненавидеть борщ, который не пробовал, — всхлипнула она.

— Могу, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я владелец холдинга «Стальной Орёл». Я держу в кулаке весь город. Я участвую в подпольных боях без правил. У меня челюсть режет бифштексы, взгляд прошивает одежду насквозь, а сердце — кусок льда. И я говорю: я ненавижу борщ. Потому что его готовила не ты. Это неоспоримый факт.

Она посмотрела на него. На его квадратную челюсть, на его стальные глаза, которые сейчас были влажными, на его губы, которые он сжал в тонкую линию, чтобы не сказать что-то, о чём потом пожалеет.

Глава 5

— Ты смешной, — сказала она, и её голос дрогнул.

— Я не смешной, — сказал он, делая ещё шаг. Теперь их разделял только Семён, который спал на её руках, пахнущий селёдкой и своим кошачьим счастьем. — Я страшный. Я мачо. Я…

— Ты плакал из-за лука, — напомнила она.

— Из-за военной тайны, — поправил он, и его губы изогнулись в той самой улыбке, которой не было десять лет.

Она улыбнулась в ответ. Слабо. Робко. Но улыбнулась. И этого было достаточно, чтобы его ледяное сердце, которое уже давно не было ледяным, забилось чаще.

— Семён воняет, — сказал он.

— Знаю.

— Он воняет селёдкой. Тухлой.

— Тах пахнет счастье.

— Может, положить его в кресло?

— Он спит, — сказала она, и в её голосе появились знакомые нотки, от которых у него подкашивались колени. — Нельзя будить кота. Это закон.

— Чей закон? — Кошачий, — сказала она. — Ты же владелец холдинга. Ты должен знать законы.

— Я знаю только свои законы, — сказал он, и его голос стал низким, хриплым, будто он только что прочитал вслух квартальный отчёт и обнаружил падение прибыли. — А в моих законах написано: если девушка с глазами цвета «полярная ночь, в которую кто-то забыл выключить звезду» держит на руках вонючего кота, я имею право…

— Что? — выдохнула она.

— Забрать кота, — сказал он и, не дожидаясь ответа, выхватил Семёна из её рук.

Кот проснулся, открыл один глаз, посмотрел на Александра, на Мариэллу, снова на Александра и издал короткое «мрр», что на кошачьем языке означало: «Ну наконец-то. Я уже думал, вы никогда не… Ладно, я посплю в кресле. Только не будите. И селёдку купите».

Александр аккуратно, с такой осторожностью, с какой он обычно обращался с контрактами на миллиарды, переложил кота в кресло у окна. Семён немедленно свернулся калачиком, заурчал и снова уснул.

— Ты умеешь обращаться с котами, — удивилась Мариэлла.

— Я умею обращаться со всем, что принадлежит мне, — сказал Александр, возвращаясь к ней. — А этот кот — мой. Наш. Хотя и воняет.

Она хотела что-то сказать, но он не дал.

Он сделал то, что должен был сделать ещё в первой главе. Мариэлла, восемь букв, три слога, одно сердце.

Он поцеловал её.

И это был не поцелуй мачо. Не тот грубый, жёсткий поцелуй, который описывают в любовных романах, когда герой «властно сминает губы героини» или «жадно впивается в её рот».

Это был поцелуй Александра Ветрова, который десять лет считал, что его сердце — это кусок льда. Это был поцелуй мужчины, который плакал из-за лука. Это был поцелуй мужчины, который купил бы все леса, чтобы она улыбнулась. Это был поцелуй мужчины, который наконец-то понял, что лёд — это просто страх. Страх быть нежным. Страх быть настоящим. Страх быть с ней.

Её губы были мягкими. Мягче, чем он думал. Мягче, чем её фиалки. И они пахли ванилью, луком и чем-то ещё, что он не мог определить, но точно знал, что это — её. Только её.

— Саша, — прошептала она в его губы, и её голос был таким, что его ледяное сердце, которое уже давно не было ледяным, пропустило удар.

— Я здесь, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, будто он только что сожрал ящик мороженого. — Я никуда не уйду.

Она обхватила его лицо своими тонкими пальцами, способными нежно поливать фиалки, и притянула к себе. Теперь их губы были вместе, и это было больше, чем поцелуй. Это было обещание. Это был контракт. Это была сделка, которую он не собирался разрывать никогда.

Её руки скользнули по его плечам, по его груди, где под белой рубашкой билось его сердце — громко, сильно, не-ледяно. Она расстегнула пуговицу. Потом ещё одну. Потом ещё.

— Ты… — начал он, но она прижала палец к его губам.

— Я хочу посмотреть, — сказала она, и её голос был тихим. Тихим, как он никогда не слышал. — На твоё сердце. Настоящее.

— Оно не настоящее, — сказал он, и его голос дрогнул. — Оно… ледяное.

— Врёшь, — сказала она, расстёгивая последнюю пуговицу. — Я видела, как оно тает.

Она провела рукой по его груди. По мышцам, которые были твёрдыми, как сталь. По шрамам, которые остались от подпольных боёв. По тому месту, где билось его сердце — громко, сильно, жарко.

— Ты боишься, — сказала она.

— Я не боюсь, — сказал он, и его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что в клинике на соседней улице стоматолог упал в обморок. — Я… я просто…

— Что?

— Я не знаю, как это делается, — сказал он, и в его голосе была только правда. Та самая правда, которую он прятал за стальными глазами, квадратной челюстью и ледяным сердцем. — Я не умею… быть нежным. Я только в подпольных боях. Я только…

— Научу, — сказала она, и её губы изогнулись в той самой улыбке, ради которой он уничтожил все газеты и съел бы все холодные стейки в мире.

Глава 6

Она поцеловала его снова. Но теперь медленно. Осторожно. Так, как учат целоваться тех, кто умеет только драться. Тех, кто привык держать удар. Тех, кто боится быть нежным.

— Руки, — прошептала она.

— Что? — спросил он, и его голос был хриплым.

— Обними меня, — сказала она. — Ты умеешь.

— Я умею только… хватать за талию, — сказал он, и в его голосе было столько неуверенности, сколько не было даже в его первом контракте. — Я не умею…

— Обними, — повторила она, и он обнял.

Сначала неуклюже. Потом сильнее. Потом так, что она почувствовала каждую мышцу, каждый шрам, каждый удар его сердца.

— Не сломай меня, — прошептала она, и в её голосе не было страха. Было что-то такое, от чего его ледяное сердце растаяло окончательно.

— Я не… — начал он, но она снова прижала палец к его губам.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я знаю, что ты не сломаешь. Потому что ты — не мачо. Ты Саша. Мой Саша.

Он поднял её на руки. Легко. Как Семёна, который спал в кресле. Как всё, что принадлежало ему.

— Куда? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, как будто он только что перекусил наждачкой.

— Туда, — сказала она, кивая в сторону спальни. — Где наша подушка.

— Там Семён, — напомнил он.

— Семён в кресле, — поправила она, и её пальцы коснулись его щеки. — А на подушке — мы. Только мы.

Он понёс её через гостиную, мимо кресла, где спал Семён, свернувшись калачиком и пахнущий тухлой селёдкой. Мимо бразильского стола, где остывал горелый стейк. Мимо кухни, где всё ещё пахло луком.

В спальне было темно. Только свет от ночного города проникал сквозь огромные окна, освещая кровать. Их кровать. Их подушку. Их пентхаус. Их жизнь.

Он опустил её на кровать. Осторожно. Так, как опускают самое ценное. Самый важный контракт. Самую главную сделку.

Её белое платье разметалось по шёлковому покрывалу. Её огромные глаза цвета «первый лёд на лужах в Норильске» смотрели на него с такой любовью, что его ледяное сердце, которое уже давно не было ледяным, забилось где-то в горле.

Он наклонился к её губам, чувствуя запах ванили, лука и…

— Мариэлла! Мариэлла, вы меня слышите?!

Голос был далёким. Чужим. Металлическим.

— Мариэлла! Откройте глаза! Давление падает!

Она моргнула. Свет был ярким. Слишком ярким. Белым. Больничным.

— У неё пульс прощупывается! Давайте адреналин!

Потолок. Белый. Плитка. Лампа дневного света. Капельница. Пиканье кардиомонитора. Запах хлорки и лекарств.

Глава 7

— Мариэлла! Вы меня слышите?

Она повернула голову. Рядом стояла медсестра в голубом халате, сжимавшая её руку. Вокруг суетились врачи. Кто-то ставил укол, кто-то смотрел на монитор, кто-то кричал: «Давайте, давайте, она приходит в себя!»

— Где… — прошептала она, и её голос был чужим. Сухим. — Где Семён?

— Семён? — медсестра растерянно переглянулась с врачом. — Какой Семён?

— Кот, — прошептала Мариэлла. — Мой кот. Рыжий. Его похитили… Владик… гараж… селёдка…

Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, подошёл к ней и посветил фонариком в глаза.

— Мариэлла, вы в больнице. Вы надышались дымом. Пожар в вашем цветочном магазине.

— Пожар? — Она попыталась сесть, но голова закружилась, и её опустили обратно на подушку. — Какой пожар? Меня спас… меня вынес на руках…

— Вынесли пожарные, — сказал врач, записывая что-то в карту. — Вы были без сознания. Сильное отравление угарным газом. Три дня в коме.

— Три дня? — Её глаза расширились. Те самые огромные глаза цвета грозового неба, в которых сейчас не было ни грозы, ни неба, только паника. — А Саша? Где Саша?

— Саша? — Врач поднял бровь. — Кто это?

— Александр, — закричала она, пытаясь сорвать с себя датчики. — Александр Ветров! Владелец холдинга «Стальной Орёл»! Он спас меня! Он спас моего кота! Он… он плакал из-за лука! Он покупал леса! Он…

— Тише, тише, — медсестра придержала её за плечи. — Успокойтесь. Галлюцинации после отравления — это нормально. Вам всё показалось. Никакого Александра Ветрова не было. Пожарные вынесли вас, никакого кота они не нашли. Никакого мужчины. Вы были одна.

— Не может быть, — прошептала Мариэлла, и её глаза наполнились слезами. — Он был. Он меня поцеловал. Он… он сказал, что запомнил моё имя.

В этот момент дверь палаты открылась. Громко. С грохотом. Так, будто её выбили ногой.

На пороге стоял мужчина.

Он был высоким. Очень высоким. Широким в плечах. Одет в костюм за миллион долларов, который сидел на его рельефном теле, как вторая кожа. Его челюсть была квадратной и острой. Его глаза были стальными.

— Саша! — закричала Мариэлла, протягивая к нему руки. — Саша, я здесь! Я знала, что ты придёшь!

Мужчина вошёл в палату. За ним следом вошёл другой — огромный, с уродливым шрамом ото лба до колена левой ноги.

— Шрам! — всхлипнула Мариэлла. — И ты здесь! А где Семён? Семён с вами?

Мужчина с квадратной челюстью подошёл к её кровати. Наклонился. Посмотрел на неё. Его стальные глаза были холодными. Ледяными.

— Вы Мариэлла Соболева? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, будто он только что проглотил свою квадратную челюсть.

— Саша, это я, — прошептала она. — Ты не узнаёшь меня? Мы… мы готовили стейк. Ты…

— Я Александр Ветров, — перебил он, и в его голосе не было ни тепла, ни нежности. Была только сталь. — Владелец холдинга «Стальной Орёл». Тот самый, которому принадлежит здание, которое вы сожгли.

— Что? — Она замерла.

— Ваш цветочный магазин, — он достал из внутреннего кармана пиджака папку с документами и бросил её на тумбочку, — арендовал помещение в здании, принадлежащем моему холдингу. Вы устроили пожар. Причинили ущерб на сумму…

Он открыл папку, пролистал несколько страниц и назвал цифру, от которой у медсестры челюсть тоже стала квадратой, а врач начал тихонько выходить из палаты.

— Это… это больше, чем стоит мой магазин, — прошептала Мариэлла.

— Ваш магазин ничего не стоит, — сказал Ветров, и его стальные глаза сверкнули. — Он сгорел. Как и три этажа моего бизнес-центра. Как и система вентиляции. Как и…

— А кот? — перебила она. — Семён? Он… он спасся?

Ветров посмотрел на неё. Посмотрел на Шрама. Шрам пожал плечами.

— Какой кот? — спросил Ветров.

— Мой кот, — её голос дрогнул. — Рыжий. Он… он единственный мужчина, который меня никогда не предавал.

— У вас нет кота, — сказал Ветров, и в его голосе не было ни капли сомнения. — По документам. Никакого кота. Только долг. Большой. Очень большой.

Мариэлла смотрела на него. На его квадратную челюсть, на его стальные глаза, на его губы, которые он сжал в тонкую линию. Это были те же губы, которые целовали её. Те же глаза, которые плакали из-за лука. То же лицо, которое улыбалось той улыбкой, только для неё.

— Ты не помнишь? — прошептала она. — Совсем не помнишь?

— Я помню только факты, — сказал Ветров, закрывая папку. — Факт первый: вы арендовали помещение. Факт второй: вы устроили пожар. Факт третий: вы должны моему холдингу сумму, которую не сможете выплатить никогда. Даже если будете работать в три смены до конца жизни.

— Я не устраивала пожар! — закричала она. — Это мой бывший! Владик! Он вышел из тюрьмы! Он угрожал! Он…

— Владик? — Ветров повернулся к Шраму. — У нас есть должник по имени Владик?

Шрам полистал свой блокнот. Почесал шрам. Потом затылок. Потом снова шрам.

— Нет, босс. Нет такого. Есть Владимир, который должен нам за аренду склада. Есть Валентин, который должен за поставки металла. Но Владика нет.

— Слышали? — Ветров посмотрел на неё. — Нет никакого Владика.

Мариэлла закрыла глаза. В её голове всё смешалось: пожар, лук, стейк, кот, селёдка, поцелуй, леса, газеты, Норильск. Это был сон. Всё это было сном. Её больное сознание, надышавшееся дымом, придумало идеальную историю. С мачо, который плачет. С котом, который говорит глазами. С любовью, которая топит лёд.

— Вы заплатите, — сказал Ветров, и его голос был твёрдым. — У вас есть месяц. Если нет — я заберу всё, что у вас есть. И то, чего нет. Это юридически точно.

Он развернулся и направился к выходу. Шрам двинулся за ним. На пороге Ветров остановился.

— И ещё, — сказал он, не оборачиваясь. — Котов не держите. Они портят имущество. А за испорченное имущество придётся платить отдельно.

Он уже почти вышел, как Мариэлла шепнула:

— Я знаю твою тайну, Саша.

Ветров замер на пороге. Его квадратная челюсть сжалась с такой силой, что даже автор на секунду задумался: а не слишком ли часто он упоминает эту самую челюсть? Но нет. В самый раз. Шрам за его спиной тоже замер — так замирают охранники, когда чувствуют, что сейчас либо начнётся взрыв, либо босс заплачет. Или и то, и другое одновременно.

— Вы сказали? — Ветров обернулся, и его голос был низким, хриплым, будто он только что провёл трёхчасовые переговоры с китайскими партнёрами и понял, что всё равно подписал не тот договор. — Какую тайну?

Мариэлла лежала на подушке. Её белое больничное платье делало её ещё более хрупкой, ещё более нежной. Её огромные глаза смотрели на него с такой уверенностью, что его ледяное сердце, которое уже давно не было ледяным, пропустило удар.

— Тайну, — повторила она, и её губы изогнулись в улыбке. Той самой улыбке, которую он видел во сне. В своём сне. В их сне. — Ты плачешь из-за лука.

— Я не… — начал он, но она перебила.

— Ты покупаешь леса и ешь холодные стейки.

В палате повисла тишина. Такая тишина, что было слышно, как пикает кардиомонитор за стеной, как Шрам переминается с ноги на ногу за спиной босса.

— Я люблю лук, — сказал Ветров, и его голос дрогнул. Дрогнул так, как не дрожал даже в подпольных боях, когда ему ломали рёбра.

— Врёшь, — сказала Мариэлла, и её пальцы, способные нежно поливать фиалки, сжали край больничной простыни. — Ты врёшь так же плохо, как тогда, когда плакал из-за лука.

Ветров стоял на пороге. Между ними было три метра больничного линолеума, которые казались ему длиннее, чем расстояние от Земли до Луны. Между ними был Шрам, который стоял как вкопанный и старался даже не дышать. Между ними был долг. Контракт. Папка с документами. Пожар. Три этажа бизнес-центра. Система вентиляции.

Он вышел, захлопнув дверь.

— Шрам, — Ветров посмотрел на своего верного охранника, и в его стальных глазах было что-то такое, что Шрам ещё ни разу не видел. — Узнай.

— Что, босс?

— Узнай, — сказал Ветров, и его голос стал низким, хриплым, будто он только что проглотил пакет соли для посудомоечной машины, — умеет ли она готовить борщ.

Шрам замер. Потом улыбнулся. Его шрам стал ярко-красным.

— Понял, босс, — сказал он. — Узнаю.

— И если не умеет, — добавил Ветров, открывая дверь в палату, — она мне подходит. Ненавижу борщ.

— И тогда? — осторожно спросил Шрам.

Ветров посмотрел на дверь, за которой лежала его Мариэлла. Его Мариэлла, которая, возможно, не умела готовить борщ, но умела любить так, что его ледяное сердце растаяло за семь глав.

— Тогда мы будем есть стейки, — сказал Ветров, и его губы изогнулись в той самой улыбке, которой предназначена только для нее. — Холодные. До конца жизни.

Если выдумали, что у автора кончилась фантазия... то нет. История Шрама на подходе.