Мадалена

Каждая вечеринка заканчивается одинаково: все, что было припасено, оказывается либо выпито, либо неинтересно участникам. Большинство тусовщиков спят где попало, среди них самым везучим достается либо кровать или диван, либо место поближе к милосердному фаянсовому стражу. Но самые стойкие сидят в какой-нибудь прокуренной тесной комнатке, в ванной или на балконе, и продолжают говорить. Им уже не нужно ни вино, ни выдохшееся пиво, главное, чтобы хватило сигарет, которые в какой-то момент становятся общим достоянием и мерилом времени. Когда дотлеет последняя — выбора не останется, придется оборвать нить разговора и выйти из его плетения, выпасть из жизни на день-другой, чтобы воспоминания окончательно растворились в похмелье, а потом вновь приобщиться к размеренному ритму повседневности.

Дом-работа-бар-дом-магазин в выходные-улыбнуться соседке-улыбнуться почтальону-выключить телефон-не читать новости перед сном-не вступать в разговоры о политике на работе-не слушать новости, гавкающие из колонок над барной стойкой-попросить переключить канал на футбол-дом-работа-очередь в магазине-дом.

Но до этих равномерных толчков обычной жизни, больше напоминавших методичное пинание под зад, была еще целая ночь пятницы, а за ней суббота и воскресенье. Мы были теми самыми ночными стражами, что широко распахнутыми воспаленными глазами впитывали рассвет, пока все вокруг дрыхли или пытались заземлиться, укрывались руками от неминуемо настигавших их вертолетов. Нас было пятеро: я, Моника, Чарли, Тим и Ирма. Мы работали в одной компании и часто ходили вместе на обеды. Ребята дружили с института, вскоре это превратилось в дружбу семьями, и я до сих пор не понимала, как оказалась в этой тусовке. Больше всего моя роль напоминала пятое колесо — болтаешься где-то в багажнике, пока не пригодишься. Поддержать разговор у меня не получалось. Ответы выходили какие-то односложные, смех вылетал невпопад, да и сами ребята так хорошо и близко знали друг друга, что им достаточно было доли секунды, чтобы понять, о чем речь, и подкинуть новую тему для разговора.

Я чувствовала себя немного лишней, но уйти отчего-то не решалась. Казалось, как только я встану из-за низкого столика на террасе, как только выпрямлюсь в облаке сигаретного дыма, все заметят меня и поймут, что меня и не должно было тут быть. Что я чужая, какая-то странная, незнакомая, не своя, вклинившаяся в их устоявшийся мир. Но меня так тянуло к ним. Мне нравилось смотреть, как Тим и Ирма нежно перебирают пальцы друг друга, как Моника подначивает Чарли, а тот тыкает ее под ребра, но неизменно подставляет руки, чтобы она не ударилась об какой-нибудь угол или не споткнулась. Моника — наш маркетолог — могла так увлечься, что забывала обо всем, и ее инстинкт самосохранения в эти моменты явно умывал руки. Иногда мне казалось, что если бы не Чарли, она запросто подвернула бы ногу, а то и вовсе свернула шею на ровном месте.

Угольная чернота ночи выцвела до пепельной серости, и на востоке начали расплываться первые красноватые разводы. Разговор сбился с ритма и теперь тянулся, не задерживаясь ни на одной теме надолго, пока Моника, выхватив еще одну сигарету, не спросила:

— А если мы все-таки окажемся в ядерном постапокалипсисе, как в «Безумном Максе», кто чем займется?

Повисла тишина. Весь вечер мы старательно обходили тему политики или будущего. Даже если случайно наступали в нее, как в ледяную лужу, то отряхивались, отшучивались и сворачивали в сторону чего-то не столь удручающего. Но теперь, когда утро запаливало первые светочи, как будто становилось не страшно заговорить и о таком.

— Ну чего? — весело завертела головой Моника, ища, кого бы первым раскрутить на ответ. — Не говорите, что я одна задаюсь этим вопросом.

— Ну… — Ирма умудрилась как-то вывернуть руку, чтобы оплести ею плечо и предплечье Тима, как виноградной лозой. — Мы поговорили с моими родителями и в случае чего поедем к ним за город. У них есть небольшая ферма, будем помогать им. Может, подтянем двоюродных и троюродных сестёр с братьями.

— Клан фермеров, — оценила Моника. — Это круто, что вы подготовитесь. А ты, дорогой?

Чарли пожал плечами.

— Механиком устроюсь, — сказал он, как будто это было сущим пустяком — из руководителя отдела корпоративной безопасности так легко стать механиком. Хотя, если взглянуть на Чарли — рослого и плечистого, с густой кудрявой бородой и коротким ежиком волос, — то невольно появлялась мысль, что ему больше подошла бы жизнь где-то в лесу.

— Тачки чинить? — скрывая зависть под насмешкой спросил Тим. Чарли также спокойно пожал плечами.

— Не только тачки. Электрику, приборы. Я все-таки инженер по первому образованию.

Тим совсем стушевался со своим гордым званием старшего юриста. Моника пристроила голову на плече у мужа и улыбнулась спокойно и ласково.

— А я всегда говорила, что нужно выходить замуж за инженера — в случае чего он заставит ездить даже ведро.

Чарли выдал короткий рокочущий смешок, будто в его широкой грудной клетке завелся моторчик, и поцеловал Монику в светлую макушку.

— А ты, Бет? — голубые, как сорбет на заправке, глаза Моники нашли меня.

Я словно очнулась ото сна, но нужные слова не шли. Я думала над ответом на вопрос Моники еще когда она в первый раз взрезала им мерный ритм разговора, но сколько-то убедительного варианта не находилось.

— Наверное, — начала я, стискивая пальцы в замок, — я просто буду первым человеком, который завернется в простыню и ляжет на землю.

— Ну не-е-ет, — протянула Моника и улыбнулась. — Не говори глупостей, Бет.

— Я просто офис-менеджер, — попыталась возразить я.

— Вот именно. Ты знаешь наш офис лучше всех, ты сможешь превратить его в убежище, заняться распределением ресурсов, — начала накидывать идеи Моника, не обращая внимания на то, что мерцающее кольцо, обхватившее сигарету, подбиралось к ее пальцам. — Соберешь свою общину. Как тебе?

— И буду организовывать тимбилдинги, — хмыкнула я. Все внутри сжалось от пристального взгляда Моники. Это чувство появлялось каждый раз, когда она заводила разговор — не только со мной, каждый невольно хотел сжаться под ее мерцающим льдом взглядом. Она так легко говорила о сложных вещах, как будто это было очередной дурацкой задачей, которую нужно решить, и от этого казалось, что она ни к чему не относилась серьезно. Не испытывала сжимающего горло страха, не переживала за свою судьбу, за будущее своей семьи. Просто делила вещи на две понятные категории: результат и средства для его получения, и каждый чувствовал себя лишь инструментом в ее картине мира.

Моника сделала последнюю затяжку, бросила окурок в высокую траву и потянулась за следующей сигаретой.

— Такой человек как ты мне бы пригодился, — сказала она, но мысль не продолжила, выжидающе посмотрела на остальных, растворяющихся в предрассветных сумерках.

— А чем бы ты занялась? — спросил Тим.

— О, — она вытянулась вверх и расправила плечи, как будто собралась показывать презентацию. — Я бы создала секту.

Снова немая пауза.

— Секту? — усмехнулся Чарли.

— Именно, — кивнула Моника. — Я считаю, что конец света — самое лучшее время, а у секты гораздо больше шансов выжить по сравнению с обычной кучкой выживших.

— Потому что их объединяет идея? — хмыкнул Тим.

— Идея — это верхушка айсберга, — Моника причмокнула, выпуская изо рта сигарету и принялась водить ею в воздухе, обводя дымом контуры своей мысли. — У секты есть еще и организационная структура, иерархия. Идея просто придает этому всему смысл. Представь, что ты только выбрался из подвала, твоего дома больше нет, все твои пожитки помещаются в носовой платок, а каждый прохожий готов тебя зарезать просто так, на всякий случай. Ты сбиваешься в кучу с такими же «везунчиками», но что дальше? Сколько из людей, потерявших все, согласятся скинуть свои пожитки в общий котел, чтобы выжить могли все? Сколько будут готовы по-настоящему помогать друг другу? А еще эта вечная борьба за власть…

Она махнула рукой и сделала еще одну затяжку. Продолжила:

— А секта дает этому всему смысл. Зачем мы скидываемся в общий котел? Чтобы построить новый лучший мир. Кто сказал, что это должны быть именно мы? Пророк, которому было видение в сполохах ядерного взрыва. Или лучше пророчица, потому что мужчины уже натворили дел. Это привлечет достаточно людей, чтобы аккумулировать ресурсы, разделить выживших на группы. Часть будет заниматься фермерством, часть — охраной. Секта станет не просто людьми, а сообществом, в котором все защищают друг друга, и вскоре новых людей будет привлекать не только идея, но и безопасность, гарантии.

— Маркетолог, — хмыкнула Ирма, выхватывая последнюю сигарету.

— Чтобы выжить одному, достаточно знать точные науки, но чтобы выжили многие — нужен маркетинг, — она отсалютовала Ирме и разговор потек дальше.

Хоть мы все были изрядно пьяны, этот разговор остался в моей памяти. Он вспыхивал урывками, когда через несколько месяцев посреди рабочего дня зазвучала воздушная тревога. Когда мы выбрались на подземную парковку под офисом и провели там несколько дней, а может, неделю. Когда в нашем городе остановились электростанции. Когда люди начали сбиваться в группы и рыскать по улицам в поисках еды, лекарств, питьевой воды, бензина, чтобы уехать куда-то, где в теории может быть безопаснее. Мы до последнего обитали в офисе, но очередной обстрел заставил нас разбежаться кто куда, и в суматохе мы так и не смогли найтись вновь.

Два месяца я жила на складе при ветеринарной клинике. Мы организовали медицинский пункт, потому что в отличие от обычных врачей, ветеринаров не призвали в Центр. Иногда появлялись собаки и кошки, но чаще все-таки люди. Мы штопали, прижигали, давали антибиотики. Потом на нас налетели какие-то отморозки, искавшие лекарства. Под дулом пистолета я отдала им весь запас слабительного в упаковках из-под пенициллина и пообещала принести еще с дальнего склада. Они сказали поторапливаться, не делать глупостей и пристрелили главврача. Я сбежала через окно склада.

Город стремительно пустел. Обстрелов больше не было. За нами никто не возвращался, нас никто не искал. Военные появились один раз, чтобы забрать врачей, и пообещали прислать за нами позже. Никто не приехал.

Побережье покрылось ковром из мертвых рыб. На них, как на мягкие подушки, выбрасывались киты. Горы мяса тухли под испепеляющим солнцем, но есть его было нельзя. Вместе с последними обитателями города мы рыскали по заправкам и ларькам в поисках чипсов и просроченной тушенки, а когда поняли, что на километры все вычищено, мы отправились дальше. Прочь от побережья, к лесам, где еще могло быть безопасно.

Попутчики менялись, но ни с кем не было желания задерживаться надолго. Одни ожидали, что я всажу им в спину нож, другие и сами были не против сделать это, если ситуация потребует. Солнце заходило и поднималось. Я надеялась встретить хоть кого-нибудь. Кого-то, с кем безопасно будет остаться, кто согласится продолжить путь, не держа за пазухой камня, кто выслушает мою историю и расскажет свою просто затем, чтобы остаться в коконе чужой памяти. Но люди приходили и уходили, как только понимали, что выживать дальше вместе не получится или нет смысла.

Асфальтированные дороги сменились тропами среди высоких стволов, потому что так стало безопаснее. Клещи и дикие животные были куда меньшей угрозой по сравнению с людьми, которые могли встретиться на перекрестках или за заборами частных домов.

Хотя в одном таком доме я провела почти полгода, работая за кров, еду и отсутствие чужаков. Это была маленькая община, состоявшая в основном из женщин и детей,поселившихся в трёх домиках на бывшей туристической базе. Мы помогали друг другу, расчесывали волосы, делили еду, держались вместе, слушали друг друга и все как одна чувствовали себя живыми, настоящими, куда более реальными чем то, что творилось вокруг нас. Будто под пристальными взглядами друг друга мы оказывались в безопасности и уже не летели в бездну.

В сарае мы отливали пули и мешками продавали их грузной бритой женщине, пропахшей серой. Она приезжала довольно давно, сперва раз в месяц, потом раз в две недели. Потом она стала ездить к нам постоянно и заказывать все больше. Через заклеенные изолентой окна мы видели, как она закидывает мешки в свой покоцанный пикап. Вскоре на мешках стало появляться тавро: «Оружейный завод сестры Мадалены». Потом слова закруглились в красивую печать, а в их контуре появилось лицо. Красивое женское лицо с высоким лбом, прямым носом и мягкой улыбкой. Длинные волосы, заплетенные в косу, опускались на грудь, почти неразличимую в свободном одеянии, но я знала: эти волосы цветом напоминают выжженую солнцем пшеницу, а глаза — россыпь осколков стекла. И все-таки я спросила у Аниты, которой принадлежал наш цех:

— Кто такая Мадалена?

Анита почесала колено там, где начинался протез.

— Ты сколько в лесах провела, что не знаешь про Мадалену? — скрипнула она. Остальные работницы сделали перерыв, зная, что Анита не упустит возможности в очередной раз поведать историю Мадалены.

— Не знаю, — пожала плечами я и с усмешкой подумала, что раньше, во времена офиса, дресс-кода и квартальных отчетов, принялась бы оправдываться и юлить, а теперь же просто констатировала факт. Всем было на самом деле плевать. И мне тоже.

— Мадалена — это наша старшая сестра. Для всех нас. Почти святая, — торжественно начала Анита.

— Да просто святая, — откликнулась одноглазая Луиза. По две недели она работала на общей кухне, и в ее смену все они ели самое жирное мясо, смеялись и не могли вспомнить, почему раньше стремились купить все обезжиренное.

— Пусть так. Когда был первый взрыв, Мадалене явилась Новая Богиня и указала путь к Убежищу. Через три дня у Мадалены кончились еда и вода, и Богиня разбила землю возле ее Убежища, и оттуда хлынул подземный поток, вода в котором не была заражена, а потом привела животных и приказала Мадалене убить одного из них сразу, а остальными накормить всех женщин, которые придут к ней. И еще через три дня к ней явились три женщины: старуха, мать и дочь. Муж, что был с Мадаленой, хотел прогнать их, но Мадалена впустила их в свой дом и накормила, как велела Богиня, и все три пуьницы оказались Ею. Богиня сказала, что Мадалена прошла испытание и теперь она поведет людей в новый мир.

«Твою мать, она и правда это сделала», — только и подумала я.

— Сейчас они строят новую общину, — сказала подслеповатая рыжая Сара. — Чтобы впустить туда больше людей.

— У них есть свой охранный корпус.

— И собственные плантации.

— И лекарства.

— И машины на ходу.

— Мадалена обещала взять всех нас под свою защиту, — страстно проговорила Луиза. — И в милости Богини отвести нас в новый мир.

— А нельзя просто прийти и сказать, что веришь в Богиню? — спросила я. Конечно, это было бы слишком просто.

— Ты что? — всплеснула руками Анита. — Богиня требует жертвы, чтобы одарить своей милостью. Мадалене пришлось отдать ей своего мужа. А нам достаточно тридцати мешков пуль.

«Чтобы мы и дальше отливали эти пули но уже под крылом Богини», — подумала я про себя.

И мы продолжили работать. Община стала присылать нам продукты в знак добрых намерений и даже ящик шипучих витаминов, когда у троих из нас началась цинга. Мы работали в две смены, не покладая рук, стараясь успеть наполнять мешки. Приходили новые женщины, кого-то хромая Анита подбирала прямо в лесу, как и меня когда-то.

Луиза умерла на исходе осени — инсульт. Лора, молодая женщина, пришедшая к Аните с маленьким сыном на руках, ушла охваченная горячкой от пневмонии. Нам не хватало теплых вещей. Мы грелись, когда рубили деревья, чтобы топить печи, простужались, валились с ног, но стоило почувствовать себя хоть немного лучше — поднимались и принимались за работу.

Тридцатый мешок мы отдали как раз вовремя: дни становились всё короче, и косые струи дождя начали распадаться на мелкие снежинки. Когда жухлую траву покрыли острые иглы инея, из Убежища прислали грузовик за нами. Несколько часов мы тряслись в занавешенном тентом кузове и пели. Женщины из бригады рассказывали об Убежище, перебирали факты и небылицы, как четки, молясь, чтобы самое лучшее оказалось правдой. Они говорили о чистой воде, о банях и душевых, о лазарете и даже школе, в которой учились дети. Они пытались вспомнить, что из прошлых школ могло пригодиться им в новом мире. Они рассказывали, что для мужчин есть отдельное поселение и только лучших из них Мадалена допускает к женщинам.

А потом мы приехали. Убежище напоминало элитный загородный поселок с особняками в три этажа, домиками для прислуги и гаражами. Вокруг него неровной, но непрерывной, линией тянулись несколько колец забора: деревянные колья, опутанные колючей проволокой, каменный забор, оставшийся со старых времен. Поселок располагался на возвышенности, и с холма была видна равнина, по которой змеилась река, бродили осмелевшие без постоянного шума машин животные.

Нам разрешили выйти из грузовика, размять ноги и идти дальше самостоятельно. В нос ударили запахи скотного двора — вокруг облицованного мрамором особняка лоснящимся ковром лежали коровы, чуть позади них копошились свиньи, блеяли овцы.

Мы долго поднимались в гору по скользкому начавшему леденеть асфальту. Протез Аниты постоянно соскальзывал, и я первой предложила ей помощь. Не то, чтобы мне было жаль оружейницу, но рядом с ней можно было идти во главе нашей небольшой процессии. Как будто так я могла увидеть больше, чем остальные.

На заборах и балконах болтались разрисованные простыни с фрагментами молитв Богине или просто ее заветами: «Береги сестру свою, как мать и дочь», «Мы — жизнь, ее начало и конец» и что-то еще, такое же возвышенное, нанесенное на белую ткань алой краской. Нам навстречу шли женщины с чистыми расчесанными волосами, они несли корзины шерсти, пластиковые пакеты с едой, канистры воды. Они улыбались. Сперва мне показалось, что их лица просто перекосило жутким спазмом, а потом память подкинула название этой гримасы, почти противоестественной нашему новому миру. Улыбка. Они были дружелюбны, здоровы, довольны.

На самой вершине нас встретила Мадалена. Моника. Она почти не изменилась с нашей последней встречи, только румяна, красная помада и алые ногти исчезли из ее образа. Идеальная укладка сменилась косой, а строгие костюмы — свободным и простым платьем, сшитым то ли из штор, то ли из простыней. Несмотря на кусачую прохладу, ничего теплого Моника не надела, и оттого выглядела еще трогательнее с раскрасневшейся от холода кожей.

Я остановилась, глядя в лицо этой женщине, и от знакомого желания сжаться под ее взглядом стало почти спокойно, привычно, хорошо.

— Приветствую вас в убежище, сестры. Теперь вы в безопасности. Проходите в наш храм, — она указала на особняк за своей спиной. Он напоминал замок, у него даже было несколько башен, в которых горел настоящий электрический свет.

В просторном зале были разбросаны подушки, а к хрустальной люстре был прицеплен холст — очередная простыня, расписанная от руки. Линии складывались в портрет, одновременно напоминавший Пресвятую Деву и индийскую богиню Кали. Моника рассадила всех на подушках лицом к Богине и продиктовала молитву, сопровождавшуюся пением и хлопками. Голоса взлетали куда-то вверх, звенели в стенах, и выбивали из нас слезы, которые почему-то не могли пролиться раньше.

Потом пришла прислужница и предложила нам пройти к дому оружейниц,туда уже подвели электричество, чтобы мы могли согреть воды и как следует помыться. Все засуетились, потянулись к Монике с благодарностями и попытками поцеловать ей руки, а я не могла пошевелиться.

После всех переходов, всего пережитого ужаса, драк на полу разворованного супермаркета за последнюю банку ветчины, усталость охватила все мое тело и придавила к земле. Я смотрела на Монику, сиявшую в лучах любви тех, кому она обещала безопасность. Как в офисе, после успешного совещания, она была горда собой и снисходительна, будто ее вообще не задевали кошмары, что терзали их. Моника поймала мой взгляд и улыбнулась. Хищно, уверенно, и тут же спряталась под миролюбивой маской. Лайла просила святую благословить ее, предсказать, сумеет ли она еще иметь детей. Моника с готовностью отвечала каждой, но я уверена, от нее не ускользнуло, как я первой покинула ее «храм».

Она сама нашла меня той же ночью. Я ходила по улице, вилявшей от участка к участку и заглядывала во дворы сквозь кованые ворота. В одном стояли парники, в другом бассейн превратили в большую прачечную. В поздний час дома почти никто не покидал, но то тут, то там мелькали женщины в черной одежде с ружьями наперевес. И вдруг белым пятном из темноты вышагнула Моника.

— Осматриваешься? — спросила она и в ее словах не было ни капли прошлой елейности и милосердия. Вся она — как сжатая пружина, как взведенный курок.

— Как тебе это удалось? — спросила я, обводя рукой ее убежище. — Куда делись все люди, что жили здесь.

— Тебя это и правда волнует или ты просто ищешь, чем занять свой мозг? — спросила Моника. Я помотала головой.

— Здесь есть еще кто-то из наших?

— Увы, нет, — без особого сожаления произнесла Моника. — Тим и Ирма решили остаться на семейной ферме, их смела банда где-то полгода назад.

— А Чарли?

Святая пожала плечами.

— Не думай о тех, кто остался позади. Ты так цепляешься, что не видишь главного, Бет. Ты жива — и этого достаточно. Этому нас учит Богиня.

— Ты ее выдумала, — сдавленный смешок вырвался из моего горла против воли. Она не могла верить в свою же сказку! Она была гребаным маркетологом, она продавала таблетки для похудения и сверкала улыбкой перед камерами журналистов, когда нас обвиняли в том, что мы своей рекламой навязываем женщинам комплексы.

Лицо Моники посуровело, но лишь на секунду. Борозды морщин тут же разгладились и сменились мягким смирением.

— Я предлагаю тебе выбор, Бет. Служи мне, прими Богиню, следуй ее заповедям: береги себя, заботься о себе и своих сестрах, делай то, что пристало женщине — любыми способами обеспечивай безопасность своей семьи. Либо убирайся отсюда и продолжай думать, что с этим миром не так. Здесь это уравнение решили за тебя. Понимаешь?

Я кивнула.

— Больше никаких вопросов, — предупредила Мадалена.

От автора