Мадам Ажур

«Терпи, дитя» – поёт мне ветер, нежными поглаживаниями остужая горящую кожу.

Крик застыл в горле, свернувшись тугим комочком. Ладони прилипли к влажному столбу, а колени рыдали кровавыми слезами, оросив мелкий щебень.

— Девять… — вымолвил дрожащий голос, будто бы мне не принадлежавший.

Свист рассек воздух, и, щёлкнув, прожёг новую рану.

Пальцы до боли стискивают дерево, будто надеясь передать ему хоть малую часть ужасной судьбы. Я терплю, пока утихнет жар, и ветер вновь обласкает свежую кровь.

— Десять, — выдавливаю наконец, но не смею расслабляться, пока не позволят.

Бич вновь свистит и отвешивает мне новую порцию страданий.

— Одиннадцать, — на выдохе выпалила я, стиснув зубы, пока мысли метались в поиске ошибки. — Вы очень добры, я усвоила урок, — громко говорю, запинаясь и проглатывая слёзы.

Отец хмыкнул.

Я поворачиваюсь к нему лицом, не вставая с колен. Складываю руки и кланяюсь.

— Спасибо за ваше воспитание. Благодаря нему я стану достойным человеком. Приучусь к труду, скромности и праведности. Простите меня за вашу злобу. Позвольте услужить? — с трудом вымолвила я выученные строки.

— Позволяю, — я вздрогнула, когда отец протянул хлыст.

Принимаю плеть на вытянутых руках. Сквозь ломоту затекших и окровавленых колен, поднимаюсь и целую бич.

— Благодарю, учитель, за ценные знания.

Вновь кланяюсь, и ступаю к корыту в полусогнутом состоянии. В теле поселились жаркие шипы, пронзающие каждую мышцу пламенем самой глотки.

Тщательно протираю кнут сначала влажной, а после сухой тряпицей. Смазываю льняным маслом кожаную оплётку, и вывешиваю на крючок возле двери.

— Позвольте, месье, утешить вас? — беру в руки кувшин, наполненный домашним двухлетним вином.

Отец выставляет чашу. Тонкая золотистая струя колышется в унисон моим рукам. Плечи дрожат, стараясь не упустить ни капли.

— Сходи на рынок, — отец передал список покупок и со скрипом откинулся на стуле, втягивая носом винный аромат.

Удаляюсь в дом так быстро, насколько позволяют раны. Закрыв за собой дверь, не могу сдержать слёз. Хриплый стон вырвался из горла, но медлить было нельзя. В застоявшейся воде смываю слёзы и влажной тканью кое-как промываю свежие раны. Спина неумолимо горит, но продолжаю терпеть, моля Вседержателя о милости. Вода в бадье приобретает мутно-розовый цвет, когда с улицы слышу крик:

— Лорет, шевели задницей!

Бросаю тряпку и наспех натягиваю платье, всячески выворачиваясь, не желая беспокоить спину, сверху набрасываю тёмный плащ. Волосы заплетаю в тугую косу и собираю на затылке в пучок, скрепляя шпильками. Однако непослушные кудряшки не желают покорно лежать и выбиваются из причёски, спадая на лицо.

Подхожу к столику, где теснятся десятки флаконов, и гляжусь в мутное зеркало. После умывания краснота от слёз проходит быстро, но не обида. Вдохнула полной грудью, а на выдохе тихонько прошептала:

— Ш-ш, успокойся, возьми себя в руки, — желание бросить всё и разреветься не пошло на убыль. Тогда я ущипнула себя за предплечье да так, что на кожа покраснела. — Соберись, тряпка!

Я знаю, что по четвергам должна заказать рыбы, свечей и сухофруктов, но на всякий случай заглядываю в список, дабы убедиться. Благо, новых строк не появилось, и я покидаю дом, натягивая фальшивую улыбку.

По пути мне встречаются отцовские клиенты, и я расхваливаю предстоящие ночные игры, приглашая посетить их. И все как один радостно соглашаются. Но стоит окончить мне вежливую беседу, как наигранная улыбка сменяется оскалом и язвительным «Да, конечно!»

Когда улочка перетекает в торговую площадь, заворачиваю в лавку «Персиковые цветы». Прилавки устланы спелыми фруктами и ягодами. За ними стоят корзины с гранатами, инжирами, сливами. Желудок скрутило от сладких ароматов, и худо-бедный завтрак встаёт комом в горле.

— Приветствую, месье Жуан. Хочу сделать заказ на курагу, финики, изюм, а также сушеные абрикосы и инжир по двадцать фунтов каждого.

— Мадам Лорет, вы и сами уже расцвели, точно налившийся персик, — отвешивает месье комплимент, который предпочитаю не замечать.

С улыбкой и интересом разглядываю товар, интересуюсь происхождением плодов и датой поставки. Торговцам льстит внимание, особенно если его проявляет красавица, а уж куда она смотрит – дело второстепенное. Но не позволяю себе лишнего. Отец этого не любит.

— Сезон заканчивается. Мой товар дорожает, но для месье Арно и его очаровательной мадам Лорет, я готов дать скидку, как постоянным… и любимым покупателям.

— Вы так любезны. Месье Арно будет счастлив, — притворно улыбаюсь я, предвещая, как буду оправдываться перед отцом, когда счёт окажется больше положенного. Все знают – у месье Жуана скидок не бывает.

— Четыреста восемьдесят марок для всех клиентов, вам я готов отдать за триста восемьдесят.

Сохраняю дурацкую улыбку и согласно киваю. Через две луны снова встану у столба, когда выяснится денежный перерасход. Пусть Вседержатель будет милосерден, и перерасход окупится в ближайшие праздники. Тогда вместо десяти плетей, получу всего пять.

— Счёт пришлите в игорный дом «Медная Лисица», — выдавливаю я на последних силах и покидаю лавку, с облегчением сбрасывая улыбку.

По дороге к пристани, заказываю свечи и масло у милейшей мадам Шерон, ещё одного игрока «Лисицы». Никогда бы не подумала, что женщина может хлестать за партиями пинты эля, и при этом умудряться сохранять рассудок. Кажись, будто только мадам Шерон осуждала отца за его деяния, но я не смела с ней соглашаться. У отца везде глаза и уши. Со временем милейшая постоялица перестала что-то говорить, но и по глазам ясно – она мнения не изменила. Пожалуй, это единственное, что греет мне душу.

Прохожу мимо причала, когда вижу ещё одного постояльца. Не хочу с ним иметь никаких дел, но узнай отец, что я неприветлива с клиентами – отвесит пару ударов.

С широкой улыбкой я подхожу к нему.

— Приветствую, месье Фил. Этой ночью произойдут грандиозные ночные игры, по масштабу своему соизмеримые с Жатвенным турниром. Ни одного игрока не обидят выпивкой, закусками и деньгами.

— Ах, мадам Лорет. Передайте отцу мой поклон. Разумеется, я приду. И ещё… — Фил подошёл ближе, чуть наклонился и я рефлекторно отступила, склонив голову. Он возвышался на две головы. Руки задрожали, когда я подумала, что он может со мной сотворить. — Передай отцу: если хочет заработать больше, пусть сделает тебя главным призом. Я с удовольствием спущу на это все марки.

Его вид, его голос, его выражение… от него разит мерзостью. И это вызывает у меня отвращение. Неловко киваю и бормочу:

— Это очень мило. С нетерпением ждём вас, месье.

Разворачиваюсь на пятках, чтобы уйти, когда он выпаливает:

— Сегодня тебе наверняка сильно досталось. Будь я твоим мужем – никто тебя и пальцем бы не тронул.

Медленно оборачиваюсь и, глядя прямо ему в глаза, со всей уверенностью заявляю:

— Месье Арно добр и справедлив. Попрошу не высказываться о моём отце в таком тоне. До вечера, месье.

Фил усмехнулся, вытаращив глаза.

— Строптивая сучка!

Я вздрогнула, осознав, что сказала. Шаг сам собой замедлился. Месье Фил не упустит возможности мне насолить. Наверняка, этим вечером он первым делом метнется к моему отцу жаловаться на мою “грубость”. Или нарочно станет хватать за неприкосновенные места, отвешивать мерзкие комплименты недостойные девицы.

Нет, не так.

Сначала облапает, если отвечу, то побежит жаловаться месье Арно. Если не отвечу – отец заметит и впадет в ярость.

Тяжёлый выдох оставляет на языке привкус горечи. В обоих случаях выход один – наказание. Как-то раз мадам Шерон спросила, какого жить с мыслью, что наказание неизбежно? Я промолчала. Не нашла, что ответить. Это… жизнь? судьба? Такой путь избрал Вседержатель. Разве смею я воспротивиться воле божьей?

Я обещала себе, что это испытание. Временное испытание. Я верила, что возвращение мамы станет моей наградой. Прохождение испытаний поощряются, так ведь? Так?

Неудобные башмаки шоркали по грунтовой дорожке, взметая пыль и песок.

Мама…

Отец – сколько себя помню – каждый день говорил: мать вот-вот вернётся, а ещё он говорил, что я поразительно на неё похожа. Не забывал он о ней во время уроков и наказаний. Каждый удар прутика для занятий или хлыста для наказания сопровождался возгласом: «что подумает мать?»

В какой-то момент я уверовала в его ожидание. Каждый вечер выглядывала в окно, пытаясь уловить во мраке рыжую копну. Каждое утро надеялась, что увижу мать, влетая в общую комнату. Мои надежды бились ежедневно, беспощадно и с треском. Однажды я имела смелость заявить о своей ненависти. Избитая до полусмерти, харкающая кровью позже пожалела, что Вседержатель не смиловался и не призвал мою душу на хребет перерождения.

Мать сбежала и больше не вернётся. Но чем дольше я об этом думала, тем страшнее становилось. Мысль о том, что матушка действительно вернётся грела душу и я приняла это.

Я храбрая, я сильная. Мама вернётся и будет меня любить, как прочие матеря лелеют своих детей, как некогда бабушка любила меня, пока Бог не призвал её одной ночью…

Заказав партию рыбы, побрела обратно, наслаждаясь прохладным утром. Время до уборки в игорном доме ещё есть, и вместо заботы о ранах, предпочитаю прогуляться вдали от духоты, смрада и воплей. Обхожу «Медную Лисицу» по главной улице, дабы отец не заметил, и сливаюсь с толпой. Дома постепенно кончаются, открываются бесконечные поля, фруктовые сады, а за ними – лес. Густой, зелёный, простирающиеся на сотни, а то и тысячи лиг. Простой и свободный.

Мысль о побеге никогда не была так заманчива. Раньше я боялась. Что делать ребёнку в лесу? Куда податься? Я совершенная неумеха в охоте, рыбалке, собирательстве. Да и в лесу не была ни разу. Только если с бабушкой прогуливалась по окраине, но сколько лет назад это было…

Сейчас же мне известно – в двадцати пяти лигах по северной тропе есть монастырь. По слухам монахи затворники, ведущие очень скучный и строгий образ жизни. Добираться тяжело, возможно придётся голодать, терпеть некоторые издержки набожности, но всяко лучше, чем терпеть ежедневную ругань и порку.

— Лорет! — раздался позади разъяренный крик.

Я оборачиваюсь и мои глаза округляются от ужаса. Отзвук бешеной скачки по сосудам достигает головы, когда вижу быстро приближающегося отца. Беспросветный ужас застилает глаза и я бросаю наутёк, расталкивая людей на пути. Сердце стучит, гудит в груди, подгоняет. Я несусь очень быстро, молясь, чтобы он не догнал. Не догнал. Умер. Сейчас. Умри, прошу тебя! Сбрасываю плащ, путающийся в ногах. Оглядываюсь. Он близко! Очень близко. Поднимаю юбки и бегу! Бегу! Бежать, нужно бежать! Перед глазами всё расплывается. Слёзы застилают глаза. Что со мной станет, если он догонит? Нет. Нет. Нет!

Падаю со звоном в ушах, сталкиваясь с чем-то твёрдым и металлическим.

— Лорет! — вскрикнул он ещё громче.

В панике, хватаю мужчину, с которым столкнулась, за руку и сквозь слёзы кричу:

— Пожалуйста, помогите! Помогите, прошу! Не отдавайте меня! Сделаю всё, только не отдавайте!

Замираю и медленно поднимаю взгляд, когда кожаная перчатка касается моей щеки и вытирает слёзы.

Он высокий. Очень высокий. В мои четырнадцать все взрослые высокие, но этот…попади оно в глотку… огромный, как медведь. По чёрному доспеху струятся длинные волосы. Каменное, идеальное лицо с лёгкой щетиной на нижней челюсти не выражает эмоций, как и глаза, которые бесстрастно исследуют меня.

— Благодатная почва, — губы незнакомца тронула лёгкая улыбка, но она всё ещё разила холодом.

Я встрепенулась, когда раздался животный рёв, и сильнее вжалась в своего защитника… как мне хотелось верить.

— Не трожь её!

Незнакомец заслонил меня собой и отец остановился.

— Это моя дочь! Отпусти её!

— Теперь она моя дочь, — ответил мужчина.

Тут же моей руки коснулась другая – женская. Симпатичная молодая девушка в фиолетовых одеяниях, украшенных цветами, потянула меня за собой. Её лицо излучало свет, добро и мне мигом полегчало. Стало… спокойно. Я сделала шаг навстречу.

— Стой! Вернись сейчас же! — крик донёсся до моих ушей, но я не повернулась, будто завороженная. За ним последовал ужасный хрип и моё лицо исказилось, хотелось обернуться и посмотреть, чем вызваны такие звуки. Однако женщина не позволила, мягко коснулась моего подбородка, манила за собой, очаровывала светом фиалковых глаз.

— Не бойся, милая. Наш господин добр и на словах, и на деле, — успокаивала меня женщина. — Верь мне.

«Верь мне» – эхом отозвалось в разуме и я ступила следом в пламенный обруч.

***

Господин пал. Силы почти на исходе. Обсидиановый цветок – последняя надежда ковена.

Меня окружили чароборцы. Я уворачивалась, металась, словно пойманная ласточка, но это лишь отсрочка. Нужно действовать. Сил почти не осталось, придётся выкручиваться другим способом.

Выпад противника пришёлся по лицу. Рдеющие струйки пропитали белый ворот платья. Лезвие скользнуло, будто по маслу, оставив на моей щеке и губах рану. Саднящую, пульсирующую, плачущую боль перекрывает страх и ярость, наполняющие меня решимостью.

Новый выпад. Уклоняюсь понизу, оставляя одного противника позади. Второй ловит меня, замахнувшись клинком на уровне шеи. Я выставила руки и ажурная накидка сплелась в прочный доспех. Лезвие, соприкасаясь с зачарованным узором, покрывается сияющими символами, и рассекает ткань, но не оставляет ни следа на моём теле. Накидка ярко алеет, затем тухнет, распадаясь на завитки, дрожащие, будто пушистая бахрома. Первый чароборец успевает нанести удар, прежде, чем я среагировала и увернулась. Клинок цепляет скулу, затем волосы, достигая шёлковой ленты. Толкнула чароборца плечом. Волосы разметались и краем глаза уловила ниспадающую прядь.

Пока кольчужные трутни отходили от выпадов, успела дать дёру. Забежав в тронный зал, я взлетела по ступеням. Над троном покоилась угасшая сфера, тесно связанная со своим властителем.

Собрав крови с губ, я внедрила ладонь в сферу. Она обволакивала кожу, словно вода, кровь разнеслась по её спиралям, достигая желанного – обсидианового цветка. Тот, кружа в медленном танце, сел на кончики пальцев, и я с осторожностью прижала его к груди.

Опустилась и вжалась в трон, когда подоспел отряд чароборцев.

— Не самое безопасное место для тебя, — цветок пульсировал энергией, трепетал от аромата ведьминской крови.

Бутон распустился, став ещё краше, лепестки и сердцевина заалели. Взмах ладони и вокруг выросла стена, затем купол. Звуки, запахи, цвета притупились за толщей льда. Ледяная крепость, ледяная обитель. Холод коснулся кожи. Стужа пробралась в лёгкие и сонливость захлестнула мой разум. Я с радостью поддалась, зная, что обсидиановый цветок – сердце господина – в безопасности.