Маг. Одаренный

На Северном кладбище всегда холодно. Здесь даже в самый теплый летний день прошивает насквозь холодный ветер. Злобным призраком, подобно баньши, он набрасывается на любого, кто осмелится нарушить его покой. Забрать всю радость, счастье — вот его цель. Изымая из души всё светлое и радостное, он обнажает трагедию, которая, казалось, уже прошла, заставляет пережить её заново. Сколько бы ни было лет человеку, он вернётся в тот день, когда лишился тех, чьи тела покоятся в этом мрачном, сером месте. Это непреложный закон.

Легенды Северного кладбища гласили, что Северо-Михайловский храм был пристанищем для тех, кто бежал от войск царя во время опричнины. Во время вооруженной погони в нём укрылись более пятидесяти женщин и несколько человек, признанных военными преступниками. Послушники храма крепко заперли ворота, закрыли все ставни. Дубовая дверь выдержала огромную мощь ударов, но была бессильна против языков пламени. Поджог совершили с нескольких сторон храма, пламя охватило стены, окна, запасной выход. Никто из служивших монахов и укрывшихся там беженцев не смог живыми покинуть это место. Так возник Северо-Михайловский склеп, воздвигнутый на месте сгоревшего храма. Теперь, через многие годы, он стал пристанищем бомжей, наркоманов и сатанистов. Проходя мимо него, кажется, что это и есть сердце погоста, питающееся не только душами, но и кровью живых.

С какой бы стороны я ни шёл на кладбище, постоянно видел заостренную эмблему из серого камня Северо-Михайловского склепа. Словно страж, он следил за каждым входящим. И сейчас его застывшее присутствие впивалось в мой затылок. А тут ещё и дождь. Пока мелкая, неприятная морось, но недолог тот час, когда она превратится в ливень, прогоняя всех пришедших проведать родных и близких.

Я поправил зонтик, стёр с горячего лица влагу. Вытащил пачку сигарет и вновь вернулся к серым фотографиям на каменных плитах. Почистить бы, помыть. Краску обновить. Буквы уже практически не видны.

— Прости, мама, я сегодня без цветов. Через неделю загляну, наведу красоту. Зато вот, сигареты купил. С кнопкой. Поделите как-нибудь с папой? Целая пачка.

Я помолчал. Нет, конечно, я не ждал ответа. Просто пережидал комок в горле.

— Знаете, я бросил. Разок накурился до обморока, и всё, как отрезало. Способ так себе, но мне помог. Теперь даже от запаха тошнит.

Прикрыл глаза, поднял голову к небу.

— У меня девушка появилась. Настя. Умная, красивая. Грамотная. Вам… Вам бы понравилась.

Вздохнул. Не то, чтобы девушка, и не то, чтобы умная и красивая…

— Работа появилась. Деньги есть.

Только вот на что я их трачу? Алкоголь, игры да онлайн казино. Как был инфантильным игроманом, так и остался. Хотя мне хватает… Потихоньку худею из-за скудности еды, рискую заработать язву, питаясь всяким разным быстрым питанием. Да какая уж разница?

— В спортзал хожу. — будто оправдываясь, добавил я. — Брюшко не запускаю.

Где бы ещё взять деньги на этот спортзал? Зарплату библиотекаря не назвать большой. Да что там, она даже до средней не дотягивает. Если действительно с небес что-то видно, не разверзнутся ли хляби небесные, не польётся ли дождь, что будет низвергаться на землю сорок дней и ночей, за такую наглую ложь? Как же я привык всем рассказывать красивые истории про свою жизнь… Наверное только библиотекарь может додуматься рассказывать всем, что на кладбище, где лежат родители, похоронено много известных людей, и приводить в пример самоубийство известного писателя и поэта Михаила Исхатинского. Хотя полиция придерживается другой версии, несмотря на предсмертные строки, найденные при нём:

«Я не боюсь, глаза закрыв,

Идти туда, где нет надежды

Пусть упаду в крутой обрыв,

И люди в траурных одеждах

Пройдут со мной последний путь…»

Правоохранительные органы ссылаются на то, что писатель планировал закончить жизнь иначе — выйдя из окна высотного здания. О чём говорится в его строках, написанных незадолго до трагических событий:

«И падает ангел бескрылый

В раскатанный снизу асфальт,

Не в мягкость душистых лилий,

А в острые кубики смальт…»

Как бы там ни было, но то, что со смертью творческого человека не всё так однозначно, только добавляет вес к известности кладбища, и моим словам. Типичная, сладкая, продуманная ложь… Иллюзия, любимая иллюзия хорошей жизни, пыль, бросаемая всем в глаза. Только такому мерзкому человеку, как я придет в голову хвастаться местом захоронения родителей...

— Всё хорошо. Правда. Друзья есть. Хорошие, правильные ребята. Откладываю немного, хочу в Америку слетать…

Резко замолчал, чувствуя, как на лице складывается плаксивое выражение. Вспомнилось, как откладывал лет в двенадцать деньги с Дня рождения. Думал, что тридцати тысяч точно хватит на поездку в Штаты. Со всей семьёй прогуляться по местам различных фильмов и сериалов, которые мы с удовольствием смотрели в вечера, когда собирались вместе…

— Мужчины не плачут. Я помню, папа. Я не плачу, это просто дождь.

Криво улыбнулся собственной цитате. И с тяжёлым сердцем опустил голову. Сколько живу, столько и твержу о собственном цинизме, но почему его не хватает именно сейчас?

— Уверен, у вас всё хорошо. На небесах никто не мучается. А о могилах я позабочусь. Что мне осталось ещё? Только вспоминать былое. Как-то живу, и не знаю, а ради чего всё это? Снова вас гружу своими проблемами. Простите.

Дождь усилился, вдали ударил раскатистый гром. Пришлось открыть зонтик. Распечатал пачку, запихав в джинсы обёртку. Достал сигарету.

— Обычно едят и пьют, но я без еды.

Покопавшись в карманах легкой летней куртки, вытащил пластиковую зажигалку, которую купил по дороге. Зажёг, затянулся,закашлялся. В голове сразу стало мутно. Во рту появилась горькая слюна, которую я поспешно сглотнул. Потом поднялся и обошёл могилу, положив зажённую сигарету на плиту и пачку рядом. Помнится, мама также делала, когда навещала кладбище родителей. Руки дрожат. Сигарета крепкая, наверное.

— Пойду я.

Ливень зарядил стеной, и я осмотрелся. Ходить по могильным камням — последнее дело, а шлёпать в протёртых до дыр в подошвах мокасин по черной грязи не хотелось. Не искать же укрытие в Северо-Михайловском склепе, в самом деле? Выход нашелся неподалёку. Он выглядел как дыра в ограде, ведущая к нормальной дорожке из асфальта. Во много раз быстрее, чем путь через все кладбище. Я не преминул им воспользоваться.

Проход между могилами, ведущий к заветной ограде, знатно зарос, поэтому пришлось давить высокую траву. Добравшись до железных прутьев, обмотанных колючей проволокой, похоже, служившей защитой от мародёров и бомжей, я прикинул, как бы так ловчее пролезть через отверстие, чтобы не разорвать одежду и не испачкаться. Боком начал протискиваться, отодвигая гибкую сталь рукоятью зонтика.

«Царапины останутся, но ничего, будет выглядеть импозантной древностью. А вот с курткой лучше аккуратнее… Несколько тысяч можно потратить гораздо эффективнее», — следуя этим мыслям, замер в дыре, осторожно следя за тонкими шипами, натягивающими ткань, и краем глаза увидел яркую вспышку.

Меня тряхнуло, швырнуло сначала назад, потом вперёд на резко покрасневшую ограду. Одновременно стало горячо-горячо, будто меня бросили в костёр. Я пытался кричать, но из широко открытого рта не доносилось ни звука. Глаза перестали воспринимать картинку перед собой, а в ушах с запозданием грохнуло. Подрагивая всеми мышцами, тело стало заваливаться на бок, повисая на проволоке. Сверху лицо заливал дождь, шипящий, будто кислота. В груди поселилась боль, а сердце зашлось, как ненормальное. Зашлось неправильно — я чувствовал это всеми фибрами, но ничего сделать не мог.

Руки не слушались, бессильно колотя асфальт. Меня вообще ничего не слушалось, просто содрогалось без контроля и смысла. Живот, шея, голова — всё болезненно пульсировало в своём темпе. В теле пронеслось понимание, что я ослеп, но это понимание не принесло никакого страха. Шок, наверное…

Не знаю, сколько ещё я так пролежал, тщетно пытаясь вернуть власть над собой. Слишком долго, чтобы счесть это лёгкой смертью. Хорошо хоть, страха и боли не было — лишь отчаянная борьба и желание выжить. Не ощущался холод или жар — лишь невесомость, и движение. Не знаю, с чем я сражался, от чего убегал, но воспалённое сознание отдавало команды двигаться, постоянно ныряя в темноту. Бесполезные, конечно.

А потом я отключился окончательно.