Маг в отпуске.

Я — придворный маг.

Это не профессия. Это диагноз.

Если точнее — я маг при дворе, но не по назначению. Назначение у меня вообще странное: формально я нужен, чтобы иногда помогать, редко мешать и никогда не задавать вопросов. Неформально — чтобы, если что, было на кого посмотреть с выражением «ну мы же говорили».

Моя работа начинается поздно. Не потому, что я ленив, а потому что утренние решения при дворе обычно принимаются людьми, которые ещё не проснулись, но уже уверены в своей правоте. Вмешиваться в этот процесс — всё равно что пытаться чинить часы, когда их носят на цепочке и одновременно бегут.

Я просыпаюсь тогда, когда дворец уже устал от самого себя.

Утром я пью чай. Чай у меня особенный: без магии. Это принцип. Всё, что начинается с магии до завтрака, заканчивается дополнительными обязанностями после ужина. Проверено.

Потом я иду по коридорам. Коридоры знают меня в лицо. Это плохой знак. В нормальном дворце маг должен быть фигурой мифической: «говорят, он существует». Когда тебя узнают лакеи, чиновники и мебель — значит, ты слишком часто латал трещины в реальности.

Отношение к моей работе простое:

— Если всё хорошо — значит, маг не нужен.

— Если всё плохо — значит, маг виноват.

Меня это устраивает. Ответственность без полномочий — лучшее место, чтобы наблюдать.

С императором у нас отношения… рабочие. Он — человек, который привык, что мир либо подчиняется, либо объясняется. Я — человек, который знает, что мир чаще всего издевается. Мы нашли компромисс: он не требует от меня невозможного, я не требую от него разумного.

Он называет меня по имени. Это опасная привилегия. Люди, которых император называет по имени, либо очень нужны, либо очень временные.

С окружением сложнее. Совет смотрит на меня как на предмет мебели, который однажды начал разговаривать. Тайная служба — как на переменную, которую невозможно вынести за скобки. Придворные — как на источник слухов, пока я молчу, и катастроф, когда говорю.

А вот с Линой у меня отношения… неправильные.

Публично Лина — никто. Одна из тех женщин при дворе, которых никто не запоминает: скромная, аккуратная, всегда где-то рядом и никогда в центре внимания. Часто рядом с императором — но так, будто это случайность.

На самом деле Лина — телохранитель. Настоящий. Из тех, кто замечает угрозу раньше, чем мысль о ней оформляется в голове нападающего.

Наши отношения начались с того, что она спасла мне жизнь. Продолжились тем, что я спас ей репутацию. Углубились тем, что мы оба решили, что это была ошибка, и закрепились тем, что начали шутить друг над другом в ситуациях, где нормальные люди молятся.

Она не любит магию. Я не люблю оружие. Мы терпим друг друга из любви.

Лина знает мой распорядок лучше, чем я. Я знаю, по звуку её шагов, в каком она настроении. Это не романтика. Это взаимное привыкание к опасности.

В тот день дворец был… неспокоен.

Это чувствовалось сразу: слишком много быстрых шагов, слишком мало разговоров, слишком часто закрывающиеся двери. Охрану снимали с привычных постов и отправляли куда-то за пределы дворца — молча, без объяснений. Караулы менялись чаще обычного. Курьеры бегали так, будто опаздывали на собственную казнь.

Я остановился у окна и увидел, как во внутреннем дворе формируется отряд. Не парадный. Рабочий. Без знамён, без шума, без зрителей. Такой отряд не собирают для учений.

— Ты это видишь? — спросил я, не оборачиваясь.

— Вижу, — ответила Лина. Она стояла у стены, будто всегда там была. — И мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал я. — Значит, всё в порядке. Когда нам что-то нравится, обычно начинается пожар.

Она фыркнула. Это у неё означало смех.

В коридоре пробежал человек из тайной службы. Потом ещё один. Потом третий, но уже медленно, потому что понял, что бежать поздно.

— Дворец собирается куда-то уехать, — заметил я.

— Или кого-то вывезти, — сказала Лина.

— Или спрятать.

— Или показать, что он не боится.

Мы переглянулись. Последний вариант был самым плохим.