Магический бой. Академия благородных девиц

Если я сегодня умру, то точно не от магии. И в этом будет высшая форма насмешки судьбы, потому что погибнуть на двухсотом Турнире Магии от банального корсета звучит куда унизительнее, чем от огненного вихря или пробитого защитного контура. Корсет впивался в рёбра с упорством коллектора, пришедшего за долгом, о котором я даже не подозревала, и, кажется, всерьёз намеревался нарушить наставление нашего куратора раньше срока — «не покалечиться и не умереть». С учётом конструкции платья первое уже выглядело достижением, а второе — вопросом времени и силы затяжки шнуровки.

Мы стояли посреди Великой Арены, и если бы не осознание, что нас вот-вот представят миру как официальную боевую единицу, я бы, пожалуй, оценила архитектуру. Арена была круглая, как идеально вычерченная печать призыва, и такая же древняя по ощущениям. Белый мрамор трибун поднимался ярусами всё выше и выше, пока верхние ряды не растворялись в лёгкой дымке защитных куполов, которые переливались в небе тонкой сеткой рун. Над нами мерцал главный барьер — прозрачная, почти невидимая паутина заклинаний, способная удержать направленный разряд молнии, волну пламени и даже неконтролируемый выброс силы, если кто-нибудь из участников решит, что правила — это лишь рекомендация, а не закон.

Двести тысяч зрителей. Двести тысяч глаз, устремлённых в центр круга, где стояли четыре команды: три привычные и одна лишняя, то есть мы. В платьях цвета топлёного молока, с кружевными зонтиками, которые, по мнению попечительского совета, придавали нам «образ достойных воспитанниц», и в шляпках с вуалью, скрывающей половину лица. Вуаль, надо признать, была единственным благословением в этом ансамбле, потому что позволяла морщиться, скалиться и закатывать глаза без риска немедленно войти в хроники турнира как «девица с неподобающей мимикой».

— Если я чихну, — прошептала слева Вив, едва шевеля губами, — разорвет либо корсет, либо меня, и это будет самая быстрая дисквалификация в истории турнира.

— Не чихай, — тихо ответила я, стараясь дышать урывками между репликами, чтобы хватало воздуха, и я не грохнулась в позорный обморок. На турнире это будет не впервые, но позор от этого не меньше. — Это могут расценить как попытку стихийной атаки. К нам и так слишком много внимания.

Роуз едва заметно хмыкнула, и под её вуалью блеснули глаза — расфокусированные, слегка отсутствующие. Она уже просматривала вероятности, я это чувствовала почти физически, потому что рядом с пифией воздух всегда становился странно вязким, как будто будущее не определилось, куда ему течь. Дора стояла чуть дальше, держа зонтик так, будто это временная замена боевого молота, и, судя по тому, как напряглись её плечи, мысленно прикидывала, сколько секунд ей потребуется, чтобы превратить этот мрамор в удобную россыпь строительного материала. Мия же выглядела так, словно её вывели не на арену всемирного масштаба, а на бал, где она планировала выбрать себе развлечения на вечер, и это, как ни странно, раздражало меня меньше всего — по крайней мере кто-то из нас наслаждался моментом.

В центре арены стоял распорядитель игр — высокий мужчина в мантии глубокого синего цвета, расшитой золотыми символами Турнира. Символы мерцали, переплетаясь в сложные формулы усиления звука, и когда он заговорил, его голос, обрамлённый магией, разлился по арене бархатной волной, касаясь каждого яруса, каждого уголка, каждого нетерпеливого зрителя.

— Дамы и господа! Добро пожаловать на двухсотый, юбилейный Турнир Магии!

Трибуны взорвались так, что звук ударил в грудь, и я на секунду всерьёз испугалась, что корсет воспользуется моментом и сомкнётся окончательно. Гул был живым, плотным, он перекатывался по мрамору, отражался от купола, поднимался вверх, и в этом грохоте я вдруг остро осознала масштаб происходящего: весь мир действительно смотрит, и мы действительно стоим в самом центре его внимания, пусть и в качестве сомнительного украшения программы.

Я медленно повернула голову, позволяя себе украдкой изучить соперников. Слева располагалась Академия Стихий — в чёрно-синих мундирах, с открытыми руками и фокусирующими магию браслетами на запястьях, готовыми в любой момент направить поток огня или ветра в нужную точку. Они стояли расслабленно, уверенно, как люди, пришедшие не участвовать, а подтвердить статус победителей. Их капитан улыбался толпе, и толпа отвечала ему восторженным рёвом, в котором не было ни тени сомнения. Эти десять лет побед были не просто статистикой, они стали традицией, а традиции редко уступают новичкам в кружевных платьях.

Справа выстроилась Академия Запада. Серебристые плащи, строгая геометрия линий, минимализм в движениях. Они выглядели так, будто уже просчитали все возможные исходы турнира и выбрали самый рациональный, а остальное сочли шумом. Чуть дальше — Академия Светлых Искусств, светлые ткани, мягкое сияние защитных амулетов, спокойные лица людей, уверенных, что добро по определению должно победить, желательно красиво и под одобрительные аплодисменты.

И мы. Четвёртый участник. Причина, по которой Турнир трёх академий больше нельзя так называть, сколько бы ностальгирующие хронисты ни пытались игнорировать этот факт.

Я украдкой посмотрела на нашего куратора. Элрой Стоун стоял в стороне от нас, всего на полшага позади. Казалось, что пространство вокруг него само выстраивается по стойке смирно. Высокий, с прямой спиной, в чёрном форменном мундире Академии Стихий, с серебряным гербом на груди, который ловил солнечный свет и отражал его холодным отблеском. От него веяло силой не в виде вспышек или показных эффектов, а плотным, почти материальным давлением, как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, и даже птицы предпочитают скрыться с ее пути.

Лицо его было спокойным, безупречно неподвижным, словно вырезанным из камня, ни раздражения, ни презрения, ни хотя бы намёка на участие. И всё же я знала — не потому что он сказал это вслух, а потому что вчерашняя встреча всё ещё отдавалась во мне негодованием, — что он считает нас обузой, ошибкой, приговором собственной репутации. Возможно, именно это осознание жгло сильнее корсета: быть для человека такого уровня не союзником, не соперником, не вызовом, а проблемой, которую придётся терпеть.

Турнир ещё не начался, а я уже чувствовала, как внутри меня поднимается знакомое упрямство, тихое и тёмное, готовое доказать, что нас рано списывать. Если мир решил смотреть на нас как на недоразумение, значит, ему придётся смотреть внимательно и до самого конца.

— Если я погибну, — прошептала справа Роуз, не шевеля губами, — то исключительно от удушья, а не от магии соперников.

— Не драматизируй, — отозвалась я, поправляя кружевной зонтик, который совершенно не сочетался с боевой ареной размером с небольшой город. — Нам же ясно сказали: главное — не покалечиться и не умереть.

— Ах да, — фыркнула Вив. — Сберечь репутацию Его Каменного Величества.

Я снова скосила взгляд на нашего куратора.