Магия на скорости

Дверь внизу глухо дрогнула от тяжёлого удара, будто в неё бросили что-то мягкое, но увесистое.

— Опять эти… — пробурчал сторож, отрываясь от газеты. Со скрипом поднялся со стула, которому было не меньше лет, чем самому зданию. — Мусор под дверь…

Он шаркая двинулся по коридору в стоптанных тапках, не торопясь. За окном тянуло жарой: даже сквозь мутное стекло слышалось, как на улице звенит август — цикады, далёкий лай собак, чьи-то голоса во дворе. Воздух стоял густой, тяжёлый, пахнущий пылью, нагретым асфальтом и чем-то кислым из кухни.

Он отодвинул щеколду, дёрнул дверь на себя — и в лицо ударило не прохладой, а ещё более плотным жаром. Внутри было душно, но снаружи — как в печке.

На бетонной площадке перед приютом воздух дрожал от зноя. Солнце клонилось к вечеру, но всё равно било в глаза, выжигая цвета: небо — белёсое, стены — выгоревшие, ступени — серые, потрескавшиеся.

Сначала он никого не увидел.

Пустой двор. Жёлтая, выгоревшая трава у забора. Пыль, забившаяся в трещины. Машина проехала по улице, оставив короткий запах бензина и горячего металла.

А потом он опустил глаза.

Прямо у порога, почти вплотную к двери, лежал свёрток.

Старое, выстиранное до прозрачности одеяльце, туго, но неумело завязанное. Один край уже распался и волочился по пыльной ступени, впитывая грязь.

Сторож машинально шагнул назад, как от ядовитой змеи.

— Эй… — вырвалось у него.

Свёрток шевельнулся. Едва заметно. Как будто внутри кто-то медленно вдохнул.

Он наклонился. Колени громко хрустнули. Жара ударила в спину, пот потёк по шее.

Ближе запахи стали резче: пыль, горячий камень, старая ткань… но ни запаха молока, ни кислой кожи, ни следа младенца. Только сухой, обожжённый воздух. Словно внутри не было тела — только тень.

— Мэри! — крикнул он в глубину здания. — Мэри, быстро сюда!

Пальцы дрожали, когда он поддел край одеяла.

Там показалась крошечная девичья пятка — розовая, с красными пятнышками. Ступня дёрнулась — медленно, вяло, как будто во сне.

Он осторожно приподнял свёрток. Почти ничего не весил. Но билось. Часто. Упрямо.

И тогда одеяло шевельнулось, и из складок показалось лицо.

Не плачущее.

Не кричащее.

Спокойное.

Глаза были открыты. Широко. Слишком широко. И в них не было ни страха, ни удивления, ни боли. Только внимание. Прямой, неотрывный взгляд. Как будто она уже видела этот мир раньше и ничего в нём не удивило.

— Господи… — выдохнул он.

Из коридора показалась женщина в халате, вытирая руки о полотенце:

— Что ты орёшь, как…

Она увидела свёрток — и замерла на полуслове.

— Дай сюда, — голос Мэри стал другим — коротким, резким, собранным.

Она осторожно подхватила девочку. Кожа под одеялом была сухой, но горячей — как камень, лежавший под солнцем весь день. И странно… ровной. Ни липкости, ни влажности. Как будто тело не потело вовсе. Мэри невольно отдёрнула пальцы — ладонь обожгло, будто она коснулась раскалённого металла.

Одеяло будто прилипло к коже не от влаги, а именно от жара. Мэри дёрнула ткань — и та отслоилась с шорохом.

Под ней — тонкая, почти прозрачная шея, ключицы, рёбра, и красная полоса на шее. След от ленты? Бирки? Верёвки? Или от чего-то, что затягивали надолго, — тихо добавила медсестра, и в её голосе мелькнула тень.

Сейчас её уже не было. Только след.

Ни записки. Ни имени. Ничего.

— Только не на солнце… — прошептала Мэри. — Быстро внутрь.

В приюте было душно, но хотя бы не так ярко. Стены, пусть обшарпанные, давали тень.

— Воды! Прохладной — не холодной! И врача! Живо! — крикнула она в сторону коридора.

Ребёнок не издал ни звука.

Ни хныканья. Ни вздоха. Только смотрела — прямо. На лицо Мэри, на потолок, на свет. С каким-то непонятным, неуместным осознанием.

И не было ни слёз. Ни блеска на коже. Ни дрожи.

Воздух вокруг неё чуть дрожал — не от зноя улицы, а словно от чего-то, что жило внутри свёртка.

— Она даже не плачет… — прошептала Мэри. — Совсем.

— Где нашли? — спросила медсестра, торопливо поднимаясь по ступеням.

— У двери. В тени. Хотя, ты же видишь… — Мэри коротко кивнула на обожжённую кожу.

— Пара дней от силы, — пробормотала медсестра, касаясь тонкой ручки. Та сжалась на её пальце. Не слабо. Не рефлекторно. А осознанно. Как будто чувствовала, обдумывала.

На запястье — нитка. Красная. Без слов. Без смысла.

— Как запишем? — спросил сторож, мнущий кепку в руках.

— Пока никак, — отрезала медсестра. — Сначала пусть… поживёт.

Мэри держала руку на крошечной спине. Под ладонью билось сердце — не испуганно, не слабо. Просто… ровно. Как у сердца, которое не боится.

За окнами звенело лето. В её руках была девочка, которая не плакала, не потела, не пахла, но смотрела так, будто понимала.

Имя придёт позже.

Но уже сейчас Мэри знала: эта девочка не обычная. И никогда не будет.

Жар под кожей

Жара стояла такая, что воздух над асфальтом дрожал, как над раскалённой плитой. Тени были редкостью и расплывались от жары, будто плавились сами по себе. В приютском дворе пахло нагретым железом, пылью и чем-то резиновым — старые качели давно заржавели и скрипели на ветру, но никто на них уже не катался. Скрип был просто частью фонового шума.

Она стояла у забора, цепляясь пальцами за ржавую сетку. Пальцы были тонкие, костлявые, слегка ободранные на костяшках. Вконец выгоревшая футболка висела на ней, как тряпка. Волосы, которые в тени выглядели просто рыжими, на солнце вспыхивали алыми, будто в них застрял огонь.

За сеткой проезжали машины. Каждые несколько минут дорога оживала: гул двигателей, крики детей из соседнего двора, редкие смехи прохожих. И каждый раз, когда мимо проносился мотоцикл, сердце в груди у неё будто вздрагивало.

Не страх — зов. Неясный, но сильный.

— Опять тут? — раздалось за спиной.

Она не обернулась. Узнала голос сразу. Здесь голоса запоминались быстро — приют учил слушать, прежде чем смотреть.

— Эй, морковка, я с тобой разговариваю!

Шаги — тяжёлые, уверенные. Быстрее, чем у её сверстников. Уже почти подростки. Те, кто командовал. Те, кто без взрослых чувствовал себя хозяевами мира.

Кто-то дёрнул её за волосы.

Острая боль разорвала кожу головы. Она судорожно вдохнула, но не издала ни звука.

— Смотри, стоит, как дура, — сказал один, тот, что с шрамом на губе. — Солнце башку припекло?

Она медленно разжала пальцы, отпуская сетку. Металл отозвался на кончиках пальцев неприятным зудом.

Обернулась.

Перед ней — трое. Они всегда ходили вместе. Вместо имён — прозвища: Шрам, Чёлка и Сухой. Настоящие имена давно стерлись из памяти остальных — они сами себя так называли, будто это давало им вес.

— Чё ты всё одна? — спросил Сухой и сплюнул в сторону. — Дружить никто не хочет?

Она молчала.

Тишина повисла между ними неприятной ниткой. У неё был странный взгляд — не детский, не испуганный. Прямой. Будто она смотрела не на них, а сквозь.

Это их бесило сильнее, чем любые слова.

— Ты слышишь вообще? — Шрам шагнул ближе. — Или глухая?

Он ткнул её пальцем в плечо. Лёгкий толчок, чисто чтобы показать, кто тут главный.

Она не шелохнулась.

Глаза — очень светлые, почти сияющие на солнце — смотрели ровно, будто оценивая расстояние до выхода. Она не злилась. И не боялась.

Просто стояла.

— Говорят, — протянул Чёлка, — что тебя нашли возле ворот приюта. Типа прямо под дверью положили. Как котёнка ненужного.

— Ага, — подхватил Сухой. — Потому что ненормальная. Волосы ненормальные. Глаза ненормальные.

Его палец снова ткнулся в её щёку.

И в ту же секунду под рёбрами у неё что-то дёрнулось. Гулкое, горячее. Как будто в глубине груди кто-то резко ударил по раскалённому железу.

Жар начал подниматься.

Она знала это ощущение. Иногда лампы мигали, когда она злилась. Иногда двери хлопали сами. Иногда дети отлетали так, будто их толкнуло ветром.

Она не понимала, почему.

Просто знала: это нельзя показывать.

— Отстаньте, — сказала она тихо.

Голос вышел хрипловатым, но ровным.

— А то что? — ухмыльнулся Шрам. — Сказку расскажешь?

Он опять потянул её за волосы. Голова дёрнулась назад. Она услышала собственное резкое дыхание.

Жар вспух под кожей. Мир будто на секунду стал плотнее.

Она стиснула зубы. Сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Я сказала, отстаньте.

Слова вышли чуть громче — и воздух вокруг будто дрогнул.

Шрам замер. Ненадолго. Но достаточно, чтобы остальные тоже зависли.

Потом хмыкнул, отступил. Дёрнул её в последний раз — уже чисто ради принципа — и ушёл, толкая плечом остальных.

— Странная, — бросил Чёлка.

— Ведьма, — прошептал какой-то малыш неподалёку, думая, что его не услышат.

Она снова повернулась к забору.

Но больше не касалась сетки.

Пальцы дрожали.

Жар внутри не хотел исчезать. Ещё долго он стоял под кожей, как уголь, которому не дают разгореться.

Зимой приют становился другим. Не домом — домом он не был никогда — но своего рода капканом. Коридоры казались уже, комнаты — холоднее. Полы вздувались от сырости и скрипели. Батареи еле теплились, как будто стеснялись греть.

В спальне пахло влажными одеялами, старым деревом и чем-то кислым. Дети ворочались, кто-то тихо всхлипывал во сне. Один из малышей храпел так громко, что воспитательнице приходилось каждый вечер его переворачивать.

Она лежала на нижней койке, лицом к стене. На стене — трещина, похожая на молнию. Она часто следила за её изгибами, пытаясь угадать, на что она похожа — на дерево? Реку? Нервы?

Однажды ночью, когда все спали, она уставилась на трещину слишком долго. Луна светила в щель между шторами, и вдруг световая полоса на стене дрогнула — не от ветра, а будто кто-то сдвинул её на сантиметр в сторону. Рэй моргнула. Полоса вернулась на место. Она не испугалась. Просто отвернулась к стене. Никто не проснулся.

Её волосы в темноте почти не сияли. Только если лунный свет попадал через щель между шторами, пряди вспыхивали красным отблеском.

Она не спала.

Иногда сон не приходил вовсе. Иногда — наоборот — накрывал так глубоко, что она не помнила ночей. Но сегодня — тишина, безмолвие, и в этой тишине мысли были громче.

Она перевернулась на спину.

Потолок серый, пятнистый. Луна рисует бледные полосы на стенах. Её глаза — светятся чуть-чуть. Едва. Но ночью этого хватало, чтобы других детей тревожило.

Однажды соседка по кровати увидела её взгляд во тьме — и закричала, разбудив полспальни. После этого девочка стала спать подальше, хоть и койки были разделены.

Но ей было всё равно.

Одиночество она не замечала. Она выросла в нём.

Она подняла руку. Коснулась своих волос. Они были мягкими, но слишком яркими. Так говорили все. Слишком. Её всё в этом мире было «слишком». Слишком рыжая. Слишком светлоглазая. Слишком молчаливая. Слишком странная.

Она медленно разжала ладонь.

Иногда воздух вокруг становился плотным, как будто его можно было потрогать. Иногда тени казались живее. Иногда она чувствовала… что-то. Как будто мир дышал рядом.

Она не знала слова «магия». Никто в приюте не знал. Но это слово будто где-то внутри неё уже существовало — тихое, горячее, непонятное.

Из соседней кровати послышался сонный шёпот:

— Ненормальная.

Слово было привычным, почти безвкусным. Как вода.

Она повернулась к стене и закрыла глаза.

Но не уснула.

Осенью всегда пахло сырыми куртками, мокрой обувью и дешёвой тушёнкой. Столовая была огромной, гулкой. Ложки звенели о металлические тарелки, голоса сливались в одно. Воспитательницы ходили кругами, раздавая добавку тем, кто просил громче всех.

Она сидела в углу. Как всегда. На краю стола, ближе к стене. Перед ней — тарелка с кашей, уже холодной и слипшейся.

Кто-то прошёл мимо, толкнув локтем. Кто-то специально пролил компот на край стола.

— Ой, прости, — сказала девочка лет тринадцати. С улыбкой, в которой не было ни извинения. — Тебе идёт красное.

Компот стекал на пол красной лужицей. Малыши перешёптывались. Кто-то фыркнул.

Она подняла взгляд.

Глаза — спокойные. Холодные.

Девочка, не выдержав этого взгляда, смутилась. Тихо взяла тряпку и вытерла.

— Вот и всё, — прошептала она, уходя быстрым шагом, как будто сама от себя убегая.

Стол остался пустым.

И она тоже.

Но одиночество было тихим, привычным. Как собственное дыхание.

Коридор пах краской и влагой. Краска местами облупилась, обнажив старый голубой слой под новым серым. На полу — следы ботинок, обрывки бумаги, чей-то потерянный носок.

Она шла с книгой. Старой, потрёпанной. Нашла её в кладовке за коробками со спортинвентарём. На обложке название почти стерлось. Но внутри было много текста — и ей этого хватало.

— Ага! — услышала она знакомый голос. — Книжная идёт.

Те же трое перегородили проход. Шрам ухмыльнулся, Чёлка скрестил руки. Сухой пнул пустую банку, чтобы привлечь внимание.

Она остановилась.

Не потому что боялась — потому что знала: не пройти.

— Чё читаешь, ведьма? — Сухой попытался вырвать книгу. Она удержала. Но он всё равно выбил её из рук. Книга упала, хлопнув об пол.

Она наклонилась — и в тот момент её толкнули. Резко. Спина ударилась о стену. Воздух вышибло.

— Давай проверим, — сказал Шрам, подходя ближе. — Ты правда ненормальная?

Его рука потянулась к её волосам.

Жар поднялся стремительно. Слишком. Слишком быстро.

Она втянула воздух. Лёгкие горели.

Она знала, что может. Стоит позволить — и коридор дрогнет. Мальчишки рухнут на пол. Лампы вспыхнут.

Но тогда будет хуже.

Поэтому она закрыла глаза.

И представила, как жар уходит вниз, в бетон. Как растворяется, как гаснет.

Когда открыла глаза — Шрам отдёрнул руку. Неосознанно. Будто его щёлкнуло током.

— Чё ты… — начал он, но не договорил.

Она подняла книгу.

Пошла дальше.

Тишина следовала за ней дольше, чем обычно. Даже Сухой не стал бросать ей вслед очередное «ведьма».

В тот день в коридоре пахло не кашей и мокрой тряпкой, а чужими духами.

Рэй сидела на подоконнике и делала вид, что читает. Книга была старая, пахла пылью и клеем, буквы чуть плыли — не от того, что было скучно, а потому что воздух вокруг стал другим. Слишком чистым. Слишком аккуратным.

По лестнице поднимались шаги — мужские, тяжёлые, в такт каблукам женщины. Они ещё не дошли до поворота, а она уже знала: это не очередной проверяющий, не соцработница, которую все здесь боялись. Такие приходили по-другому — врывались, а не входили.

Эти поднимались как люди, которые пришли выбирать.

— Рэй, слезь с подоконника, — прошипела мимо воспитательница, не глядя на неё. — И книгу отнеси в комнату. Быстро. И волосы пригладь.

Рэй вздёрнула подбородок, но книгу всё-таки закрыла. Волосы пригладить не получилось: они как жили своей жизнью, цепляясь за воздух, за свет, за любую попытку привести их «в порядок». Она провела ладонью по пряди — как будто пригладила пламя.

В кабинет заведующей её позвали через десять минут. До этого времени её будто не существовало: по коридору прошли, мимо дверей, мимо детских кроватей и чужих глаз. Разглядывали стенды с рисунками, задавали заведующей вопросы — тихим, аккуратным голосом. Мужчина иногда хмыкал, женщина кивала, сжимая на груди папку с документами.

Когда дверь кабинета открылась, Рэй стояла уже прямо напротив. Ей не говорили «иди сюда», но она знала, что позовут. Как знала заранее, когда сейчас ударит гром, когда сейчас заорет соседский ребёнок, когда сейчас опять сломается стиральная машина.

— Это Рэй, — сказала заведующая так, будто предупреждала. — Ей одиннадцать лет.

Мужчина посмотрел на неё первым. Глаза — внимательные, усталые. Сначала — на лицо, потом обязательно — на волосы. Все так делали.

Он не сказал «ведьма». Это слово здесь обычно летало из других уст.

— Здравствуй, Рэй, — произнёс он, чуть мягче, чем говорил до этого. — Можно?

Она кивнула. Сказать вслух почему-то было сложнее.

Женщина шагнула ближе. От неё пахло чем-то сладким, дорогим, не из их мира: ваниль, цитрус, ещё что-то, что Рэй не могла назвать. Живот от этого запаха скрутило, как от слишком горячего чая.

— Можно я присяду рядом с тобой? — спросила женщина, показывая на стул сбоку.

«Как будто я могу запретить», — подумала Рэй, но снова кивнула.

Женщина села. Стул под ней чуть скрипнул — обычный звук, но Рэй дёрнулась: в этот момент где-то над головой тихо щёлкнуло, и лампа под потолком вспыхнула ярче, чем должна. Свет полоснул по глазам, по волосам, по белой папке в руках заведующей.

Жар под кожей шевельнулся. Чуть-чуть. Как будто кто-то внутри повернул голову.

— Ты любишь читать? — спросила женщина, кивая на книгу в её руках.

— Да, — коротко ответила Рэй.

Она ненавидела такие вопросы. «Любишь ли ты», «чем ты увлекаешься», «есть ли у тебя друзья». Как будто от правильного ответа что-то зависело.

Мужчина подошёл ближе и прислонился к шкафу за спиной заведующей. Дерево тихо стукнулось о стену. Воздух зарядился, как перед грозой — прозрачный и вязкий.

— Учишься хорошо? — продолжил он, будто по списку.

— Нормально, — сказала она.

В этот момент женщина протянула руку и осторожно коснулась локтя Рэй. Пальцы холодные, аккуратные. Контраст.

Жар под кожей дёрнулся сильнее.

Лампа над ними мигнула. Один раз. Второй. Третий. Звук, как от комара, застрявшего внутри стекла. Рэй привычно зажмурилась — знала, что будет дальше, хотя ни разу не могла остановить.

Щёлк.

Свет погас.

На секунду стало темно. Не по-настоящему — щели двери, окно под потолком, всё равно что-то давали, — но лампа умерла. В следующий миг стеклянный плафон треснул с сухим чпоком, и на стол посыпались осколки.

Женщина резко отдёрнула руку. Мужчина выпрямился, ударившись плечом о шкаф.

— Чёрт, — выдохнула заведующая, резко привстав. — Опять... Простите. Старый дом, проводка…

— Это не страшно, — сказал мужчина, морщась и стряхивая с плеча крошки стекла.

Но в его голосе появилась осторожность. Та самая, которую Рэй слышала, когда взрослые разговаривали о ней, думая, что она не слышит.

Женщина молчала. Пальцы сжимали ручку папки так, что побелели костяшки.

Рэй сидела прямо, стараясь не дышать глубоко. Внутри всё уже стихло. Жар под кожей снова притворился спящим. Как всегда — «это случайно», «так бывает», «никто не виноват». Кроме неё.

— Вы не поранились? — спросила заведующая, уже вытаскивая тряпку из ящика.

— Всё в порядке, — ответила женщина, но выговорила слова так, будто они были тяжёлые. Голос ушёл чуть выше. — Просто… неожиданно.

Новый плафон ещё не успели принести, и остаток разговора шёл при косом дневном свете. Он делал лица плоскими, серыми. Мужчина продолжал задавать вопросы — о школе, о поведении, о «характере». Женщина почти не говорила.

Рэй отвечала правильно. Она это знала. Не грубила, не спорила, не молчала демонстративно. Не говорила, как иногда хотелось, что ненавидит всех их с их папками и вопросами.

Когда их попросили выйти, она вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене. Сердце стучало где-то в горле.

Из кабинета доносились голоса. Сквозь дверь различались отдельные слова:

— …тихая, да…

— …сложная история…

— …инциденты…

— …понимаю ваши опасения…

Рэй не слышала фраз целиком. И так было понятно.

Через несколько минут дверь открылась. Пара вышла вместе с заведующей. Лица — вежливые, собранные. Мужчина кивнул ей, проходя мимо, женщине хватило смелости улыбнуться — чуть дрогнувшими уголками губ.

— Всего тебе хорошего, Рэй, — сказала она. — Ты… умная девочка.

«Но не наша», — договорила Рэй про себя.

Они ушли, унося с собой запах чужих духов и какую-то ещё одну возможность, которую она даже не успела представить. Коридор снова наполнился обычными запахами: каши, хлорки, мокрых носков.

Заведующая вернулась через пару минут. Лампу менять не стали — просто выключили остатки проводки, оставив кабинет в полумраке. Она посмотрела на Рэй устало, без злобы, но и без тепла.

— Свободна, — сказала она. — И книги в коридоре не держи. Это не библиотека.

Рэй кивнула и пошла по знакомому маршруту: до лестницы, вниз, в спальню. Книга тяжело лежала в руках, как кирпич.

На пролёте между этажами она остановилась, прислонилась лбом к шершавой стене.

— Я не просила, — прошептала ей куда-то в штукатурку. — Я вообще ничего не просила.

Стена, как всегда, промолчала. Только где-то глубоко, под слоем краски и бетона, на миг отозвался тихий, едва слышный жар — как будто кто-то внутри снова повернул голову и снова сделал вид, что спит.

Глава — «Шум зовёт»

Она не знала, зачем вышла за ворота.

Не было плана, не было побега, не было даже чёткого «я хочу». Просто утро было слишком тесным. Воздух — липким. Приют — давящим, как низкий потолок. Все звуки внутри — знакомые до отвращения: шаги воспитательницы, скрип дверей, кашель, ложки о металл.

А снаружи — что-то гудело.

Не громко. Пока ещё далеко. Но этот гул она слышала не ушами — под рёбрами. Он шёл волнами, как жара от асфальта, как тот внутренний огонь, который она училась гасить, прятать, загонять вниз.

Она вышла просто потому, что ноги понесли.

Ворота были открыты — редкость. Рядом стояла машина с облезлым логотипом благотворительного фонда, водитель курил, отвернувшись. Никто не посмотрел на неё. Никто не остановил.

Она шагнула на улицу — и мир сразу стал другим.

Город жил своей жизнью. Пыль, бензин, выхлоп, горячий металл. Магазины с мутными витринами. Мужчина, ругающийся с кем-то из окна. Дети, гоняющие мяч. Женщина с авоськой, из которой торчал батон.

И звук.

Теперь он был ближе.

Не ровный, не один. Несколько — рвущихся, резких, хриплых. Как будто воздух рвали на части.

Она шла на звук, не ускоряясь. Просто знала направление. Как птицы знают, куда лететь.

Чем ближе — тем больше людей. Парковка, забитая машинами. Кто-то ел прямо из бумаги. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Воздух стал гуще — в нём было масло, резина, бензин, пот, сигареты.

И — металл.

Он был везде.

За поворотом открылась площадка.

Асфальт — тёмный, неровный, местами залитый масляными пятнами. Ограждения из старых покрышек. Самодельные трибуны. Люди стояли плотной массой, будто их притянуло сюда магнитом.

А дальше — трасса.

И они.

Мотоциклы.

Не глянцевые. Не из журналов. Грубые. Тяжёлые. Разные. Чёрные, синие, красные. Потёртые. С залатанными баками. С цифрами, нанесёнными неровно, от руки.

Они стояли в ряд — и даже в покое казались живыми.

Она остановилась.

Всё внутри будто щёлкнуло.

Первый рёв ударил неожиданно. Не просто громко — в тело. Асфальт под ногами дрогнул. Воздух взорвался. Люди заорали — от восторга, от привычки, от того, что иначе было невозможно.

Рэй не вздрогнула.

Она почувствовала, как жар внутри — тот самый — не вспыхнул, не вышел из-под контроля. Он встал в резонанс.

Как будто наконец нашёл, под что подстроиться.

Один мотоцикл сорвался с места — и звук прошёл через неё, как ток. По позвоночнику. По рукам. По горлу. Сердце забилось не чаще — ровнее. Чётче.

Она вдруг поняла: ей не хочется отступить.

Когда мотоциклы рванули все сразу, это было похоже на взрыв, растянутый во времени. Не хаос — порядок на грани срыва. Они входили в поворот, наклоняясь так низко, что казалось — сейчас упадут, разобьются, разлетятся на куски.

Но не падали.

Люди кричали. Кто-то ругался. Кто-то хлопал. Кто-то свистел.

Рэй стояла неподвижно.

Глаза — широко раскрыты. Не от удивления. От узнавания.

Она вдруг ясно увидела траектории. Кто где войдёт. Кто выйдет слишком широко. Кто рискнёт. Кто сдержится. Это было не знание — чувство. Как с лампами. Как с дверями. Как с жаром.

Только здесь — никто не говорил ей «ненормальная».

Здесь все были на грани.

— Эй! — кто-то крикнул рядом. — Девчонка, осторожно, ближе не лезь!

Она даже не поняла, что подошла почти к самому ограждению.

Мужчина лет сорока, в замасленной куртке, смотрел на неё с раздражением и удивлением одновременно.

— Ты чья вообще?

Она посмотрела на него — и не ответила.

Он хмыкнул, пожал плечами и отвернулся.

Мотоцикл пролетел так близко, что поток воздуха ударил в лицо. Запах бензина был резким, горячим, почти сладким.

Рэй глубоко вдохнула.

И впервые в жизни поняла, что дышит по-настоящему.

Когда заезд закончился, мир будто выдохнул. Звук осел. Люди зашевелились. Кто-то полез под ограждение. Кто-то пошёл за пивом. Кто-то спорил о повороте.

Она осталась стоять.

В ушах звенело. Внутри — тишина. Не пустая. Собранная.

— Понравилось? — спросил кто-то.

Она обернулась.

Парень. Старше её. Грязные руки. Ссадина на щеке. Глаза — живые, быстрые.

— Да, — сказала она.

Слово вышло просто. Без сомнений.

— Первый раз?

Она кивнула.

Он усмехнулся:

— Видно.

— Почему? — спросила она.

— Слишком смотришь, — ответил он. — Большинство просто орёт.

Она снова посмотрела на трассу. Мотоциклы стояли, остывая. Металл щёлкал, будто живой.

— А ты? — спросила она.

— Я езжу, — сказал он. — Пока не быстро. Но езжу.

Жар внутри неё дрогнул.

Не вспыхнул. Не вырвался.

Сместился.

— А… — она запнулась. Слова были непривычные. — Это страшно?

Он пожал плечами.

— Иногда. Но если не страшно — значит, делаешь что-то не так.

Она кивнула.

Это было понятно.

Когда она уходила, звук ещё долго жил в теле. В ногах. В груди. В пальцах.

Приют встретил её привычной тишиной. Запахами. Теснотой.

Но что-то изменилось.

Она легла на койку и закрыла глаза.

И вместо трещины на стене увидела поворот.

Вместо лампы — траекторию.

Вместо жара — скорость.

Она не знала слов «гонки», «спорт», «двигатель».

Не знала, что такое карьера, путь, будущее.

Но знала одно — абсолютно ясно:

есть место, где её огонь не ошибка.

Есть шум, в котором она не лишняя.

И есть скорость, которая не разрушает — а собирает.

Впервые в жизни она уснула быстро.

И ей снилась не приют.

А дорога.