Magnum opus | Магнум опус

Киран стал последним из прибывших предтеч.

В вагоне пневмо-поезда он пронесся над изгибами реки, сквозь прозрачные стенки тоннеля наблюдая, как за стенами заснеженного леса мелькали очертания ютерры. Она имела форму полусферы, “срез” которой смотрел вверх, и со стороны казалось, что золото дрожащего в мареве закатного солнца вливалось в нее, как в чашу.

На пирсе, к которому долгой дугой спускался тоннель, уже ждали охранники. Их силуэты — белоснежные, массивные, запакованные в форму до самого подбородка — отражались в темной воде. Один из хранителей, Мигель, стоял у самого края, сцепив руки за спиной.

— Поздравляю с прибытием в ютерру, предтеча Киран, — произнес он, чуть склонив голову.

В копне пышных кудрей его лицо, худое и остроугольное, казалось непропорционально маленьким. Он был высок и из-за струящейся с плеч мантии хранителя казался сотканным из текучей инопланетной субстанции, переливающейся, словно бензиновые разводы. Впрочем, из потоков этого удивительного материала, гладкого и блестящего, как обсидиан, но мягкого, как шелк, навстречу Кирану протянулись обыкновенные смуглые руки с татуировками на предплечьях.

— Я еще попадаю на церемонию первого дня?

— Конечно. Без вас мы бы не стали ее проводить.

Они спустились с пирса и, покинув берег, направились по мраморным плитам сквозь сад, полный цветущих магнолий. В свете заката нежные и белые цветы, и снег вокруг обрели персиковый оттенок — застенчивый румянец весны. Лепестки трепетали над головой, когда ветер скользил по ним, пробуждая в листве шелест, похожий на шепот. Вокруг стояла пьянящая тишина.

— Как добрались? Я слышал, рейс из Дублина задержали из-за погоды, — продолжил Мигель беседу, в которой не было ничего, кроме вежливости.

— Опять жуткий буран, — бросил Киран. В отличие от Мигеля, он еще был в гражданской одежде: твидовом костюме и рубашке. В отличие от морозного Дублина, здесь, на берегу Дуная, в воздухе чувствовалась весна, несмотря на лежащий вокруг снег. — Все утро наблюдал, как суда сносит ветром со взлетной полосы. Климатические установки уже на ладан дышат. Да и заменять их что-то никто не торопится. Прямо-таки второй Зимний Кризис пятидесятых.

Он невесело усмехнулся.

— М-да, похоже, ученые из двадцать первого века были правы, что глобальное потепление в итоге загонит нас в новый ледниковый период, — Мигелю, похоже, было все равно: ни метели в Дублине, ни угроза еще одного Зимнего Кризиса, который двадцать лет назад погрузил весь мир в режим выживания, его не трогали. Но это неудивительно: мысли хранителя, очевидно, занимали предстоящие дни. — Говорят, Арктическая Система Терраформинга уже не справляется с тем, что натворили наши предки. Ну… не будем о грустном, впрочем.

Киран кивнул.

Пройдя по одной из аллей сада, они вышли на длинную площадь, ведущую ко входу. Ее окружал тернистый кустарник, в котором копошились и щебетали пташки, перебиравшиеся по ветвям и поедавшие сочные исчерна-багровые шипы на них.

Ютерра — парящая над землей полусфера, опоясанная тремя кольцами застекленных от пола до потолка стен. По кольцам растекались блики заката, по ту сторону виднелись розовые тени людей, призрачные, растворяющиеся за пеленой света. Киран не сдержался: взглянул вверх, где по ободу упирающейся в сизый небосвод крыши уже зажигались огни. Мигель тоже поднял голову и улыбнулся.

Они стояли у дальнего конца площади, и от ютерры их отделял ряд статуй из серебристого металла: шесть нечеловечески тонких существ с длинными конечностями шли к купели, неся в руках геометрические фигуры горящего алого цвета. Из купели — глыбы белого мрамора, искусно вырезанной в виде семени, из которого показывался крохотный, еще совсем слабый росток — переполняя ее, стекала вода и расходилась по всей площади в закрытых стеклом желобах.

Киран уже бывал в ютерре, но та располагалась в самом сердце России, под сенью Алтайских гор, и статуи там были иными, не менее впечатляющими, впрочем, и циклопических размеров. Но этот сюжет — с дарами и купелью — отчего-то заставил душу Кирана вздрогнуть, а самого его на миг забыть обо всем остальном мире и его вечных проблемах, переходящих из века в век, как наследственная болезнь. Может быть, все потому, что Киран становился предтечей во второй раз, и знание всего, что будет происходить здесь, заставило его сердце сжаться от осознания того, какая любовь скрывалась в этих символах, недоступных для понимания другим. Тем, кто никогда не жертвовал.

Или он просто стал сентиментальнее с возрастом.

Или это всего лишь весна.

Вместе с Мигелем Киран поднялся по одному из нескольких висячих мостов, соединявших ютерру с землей. Двери распахнулись с еле слышным вздохом, и мужчины вошли под потоки приглушенного света, лившегося сквозь витражи.

***

Предтечи жили на нижнем ярусе, в номерах, соединенных общей лоджией и выходом к лифту, откуда, медленно спускаясь в стеклянной кабине, можно было попасть в парк с фонтанами.

Когда Киран вошел, из соседнего номера доносились приглушенные отголоски музыки. Внутри было просторно: большая кровать, отдельная рабочая зона с компьютером, пульт для заказов и вызова дроидов-горничных — тонкая панель, выдвигающаяся из потолка или стен по запросу голосом.

Киран принял душ и облачился в одеяние предтечи, готовясь к церемонии первого дня. Твидовый костюм шоколадного цвета сменили рубаха и брюки из легкой серебристой ткани, свет на которой играл, как на мелкой и тусклой чешуе. Костюм приятно льнул к коже, ткань стекала вдоль тела, мягко обнимая его изгибы, и редкие зеленовато-синие тени, пробегавшие по чешуйкам, когда лучи от ламп падали на них под определенным углом, делали любую кожу чуть здоровее на вид.

Одежда предтеч была удивительным изобретением дизайнеров — она красила любого, кто ее носил, вне зависимости от цветотипа внешности или особенностей фигуры. Люди, привыкшие жить в условиях зимы, длящейся по полгода, и дождливого, топкого лета, выглядели в ней свежими и пышущими жизнью, в то время как в любой другой одежде их лица были пастозно-бледными, а вокруг глаз пролегала синева.

Киран снова, как и в прошлый раз, наклонился в зеркалу, рассматривая похорошевшее лицо. Он был все тем же мужчиной средних лет с тонкими черными усами, чуть вздернутым носом, высоким лбом, над которым темнели, пожалуй, чересчур отросшие волосы с пробором по центру. Он носил очки без оправы, потому что они его украшали: со времен прошлого становления предтечей можно было обойтись корректирующим имплантом. Киран сунул палец под линзу очков и протер сшитые веки пустой левой глазницы: почему-то всегда хотелось почесать изнутри, порой даже посещало чувство, будто там что-то есть.

Но в глазнице не было ничего: она опустела, став вместилищем чистой любви, которая не имеет и не может иметь материальной формы.

Киран пригладил волосы и вышел.

Церемония первого дня проходила в красном зале — самом сердце ютерры. Три чаши из алого стекла бесшумно спустились из темного паза в потолке: одна осела в другую, образуя гигантский цветок, в лепестках которого, преломляясь, сплетались во многочисленных пересечениях лучи света. Из ниш появились инженеры — уже больше машины, чем люди, киборги, облаченные в золотое. Глубокие капюшоны были откинуты, подолы мантий тянулись по узким прозрачным мостам и соскальзывали с них — тихий свист шелка, прикасавшегося к полированному стеклу. Киран видел других предтечей, явившихся на церемонию: всего их было шестеро — две молодые женщины, одна в летах, с роскошными седыми волосами, и двое мужчин, один из которых отличался гладко выбритой головой. Всех их Киран заочно знал по именам, но еще плохо понимал, кто из них есть кто: все они выглядели неземными в багровом сумраке зала.

Когда в воздухе разнеслась низкая вибрация, отозвавшаяся в костях, предтечи последовали за инженерами в центр малой чаши, где уже ждали оба хранителя — Мигель и Луиза. Девушка не сдерживала себя и, улыбаясь, стирала с щек ручейки слез. Мигель держал ее за руку и без остановки разглядывал лица предтеч, угольки его глаз сверкали огненными отблесками, но то был огонь согревающий.

Все присутствующие образовали круг в центре чаши. Перед ними медленно и без единого звука вырос цилиндрический пьедестал, на котором мерцала призрачными отсветами призма — пирамида, внутри которой был заключен куб, а в нем — шар, а снаружи, едва прикасаясь к вершинам пирамиды плавно вращались золотые, серебряные и черные рамки.

— Движитель жизни вновь набирает обороты. Мы собрались здесь, в сердце этого божественного механизма, для того, чтобы начать новый цикл. Сегодня начинается отсчет до момента, когда в голубом огне Атанора вновь зародится Монада, созданная из вашей плоти и крови, усилиями инженеров и под отеческим взором Создателя. Мы несказанно тронуты тем, что так много людей год за годом становятся предтечами, вновь и вновь помогая чистой магии свершаться, — голоса хозяев ютерры лились сверху, с невидимых балконов, открывшихся, когда опустились чаши. — Вы все — спасители, пришедшие, как следующая ступень после Иисуса Христа. Вы сотворяете всё из ничего. Каждый из вас — предтеч, хранителей и инженеров — держит на своих плечах будущее человеческого мира. Каждый из вас — причина, по которой случатся самые великие открытия и самые прекрасные события на Земле и во всей Вселенной. Да прибудет любовь в ваших душах, чистота и сила — в вашей плоти, свет — в ваших мыслях. И пусть всякое зло покинет вас вовеки. Мы лично благодарим вас за этот подвиг самопожертвования — величайший подвиг, на который способен человек. Мы и следующие поколения благодарим вас и возносим молитвы о вашем счастливом пребывании в любом из миров. Вы все причастны к чуду.

Последняя фраза была девизом, который произносился на каждой церемонии во всех ютеррах планеты. Как только голоса, говорившие то поочередно, то сплетавшиеся, то дополнявшие слова друг друга, стихли, все стоявшие в круге произнесли: “Sacrifica. Transforma. Crea”.

Инженеры, надев капюшоны и склонив головы в поклоне, протянули многосуставчатые механические руки вперед. В ладонях лежали небольшие миски с карминным порошком. Каждый из предтеч окунул в краску три пальца и отметил на своем теле ту часть, которая должна быть пожертвована.

Окрасив пальцы, Киран на мгновение взглянул на предтечу, которая стояла рядом с ним. Миниатюрная девушка с по-собачьи удлиненным лицом и элегантным подбородком, острым и чуть выдающимся вперед. Она несколько секунд смотрела на пальцы, окрашенные порошком, и одним движением, в котором читалась одновременно гордость и трепет, отметила свой правый глаз.

Киран замер. Девушка обернулась к нему и слегка наклонила голову вбок. Почти не глядя, что делает, он провел длинную красную линию вдоль всего предплечья левой руки. И тогда, проследив его движение от первой и до последней точки, девушка улыбнулась. Ее необычное лицо потеплело, и стали заметны веснушки.

***

Завтра Киран узнал, что ее звали Элк, и решил для себя, что она не просто по-хищному красива — она красива, как охотничья собака, как русская борзая, со всех их грацией и стремительностью. Киран наблюдал из лоджии, как Элк занималась утренней пробежкой в парке у фонтанов. Утреннее солнце превращалось в радуги над ее головой, пока она разминала и проверяла на прочность свое гибкое и жесткое, как тетива, тело.

— Прекрасное место. Жаль только, что в низовье, иначе мы могли бы увидеть отсюда Карпаты, — незаметно появился мужчина по имени Астер. Краска, которую нанесли на вчерашней церемонии, не отличалась легкостью в смывании, поэтому его гладко выбритый череп, чуть вытянутый кверху, украшал узор в виде тонкого венца и солярного символа на месте “третьего глаза”. Это был круг с точкой внутри. — Почему бы вам не выйти и не пробежаться вместе с ней?

Несмотря на отсутствие волос, лицо Астера казалось закрытым. Все его черты были правильными и конвенционально красивыми, но общая геометрия делала их направленными внутрь и почти безжизненными. Он мог бы стать звездой кино или подиумов, но оказался здесь.

— Я не занимаюсь спортом. Не умею бегать и не знаю никаких упражнений. Буду выглядеть идиотом, — Киран пожал плечами.

— Лучше показаться идиотом, чем промолчать и остаться в стороне, — на лоджии были столики, и Астер опустился в кресло у одного из них. Он вызвал пульт управления, сделал пару кликов, и через полминуты рядом появился дроид-официант с двумя стаканами зеленого смузи. — Садитесь. Разделите со мной пару минут.

Киран покорно опустился в кресло напротив. Он понимал эту просьбу, пусть Астер и высказывал ее в несколько высокомерном тоне. Ему уже доводилось общаться с человеком, который носил красный венец с солнцем, и это был болезненно-сладкий опыт, каждую крупицу которого Киран желал сохранить в памяти нетронутой и донести до гробовой доски.

— Вам хотелось бы увидеть Карпаты? — спросил Киран. Он не то чтобы любил зеленый смузи, но здесь подавали только здоровую еду и напитки, поэтому выбора не было.

— Я всю жизнь посвятил развитию математической науки. Построение моделей, анализ данных, решение прикладных и теоретических задач… Все это началось еще в школе: вместо дружбы у меня были учебники, а первую любовь заменила влюбленность в математику. Кто-то говорит, что это наука о цифрах, я скажу, что это наука о красоте мира, в котором мы живем, — Астер не притрагивался к стакану. Он сидел, сцепив пальцы на животе, и слегка покачивал ногой, закинутой одна на другую. Можно было сказать, что он выглядел мечтательно, но его лицо оставалось непроницаемым, а взгляд ничего не выражал: в больших глазах отражались стеклянные грани лоджии и высокое снежное небо. — В университете эта влюбленность перешла в одержимость. Я окончательно оторвался от социума: все это было мне неинтересно. Никогда не путешествовал. Никогда даже не ходил в бар с одногруппниками или коллегами: это казалось пустой тратой времени. Потом мое одиночество нарушили.

— Вы встретили любовь? — беспечно поинтересовался Киран, втягивая густой шпинатно-банановый смузи и время от времени поглядывая на парк. Элк закончила тренировку и побежала — он видел ее растворяющийся в утренней дымке силуэт.

— Я встретил депрессию. Большое депрессивное расстройство, три года без ремиссий, — лицо Астера впервые двинулось. Он поднял угол рта, обозначая улыбку. — Мой организм не выдержал постоянной нагрузки, и я оказался не способен заниматься единственным делом, которое наполняло меня и давало мне смысл к существованию. Я умер.

— Это был катарсис?

— Не думаю. Я просто умер. Не фигурально. Уволился по собственному — в том числе из университета, в котором на тот момент уже не учился, а преподавал.

Киран бросил на него долгий взгляд.

Астер оставался невозмутимым. Казалось, ему даже нравилось, какой эффект произвел его рассказ.

— Специалисты на обследовании говорили, что у меня уникальный мозг, — наконец произнес он, в той же интонации, в которой говорил до. — Впрочем, как и любой мозг. Но мой выгодно отличается особенностями строения префронтальной коры и височных долей. Это значит, я обрабатываю факты и владею планированием и логикой в среднем лучше, чем большинство людей.

Киран молчал.

— Но, — продолжил Астер, — По-видимому, из-за особенностей, которые делают мою префронтальную кору такой эффективной в планировании и логических операциях, ее связь с лимбической системой нарушена. Я совершенно не распознаю свои и чужие эмоции, знаете ли. Это считается странным в обществе. Надеюсь, впрочем, что это никак не помешает грядущим церемониям.

— Наверное, — Киран наполнил рот смузи и с трудом проглотил. — Ваше присутствие здесь говорит само за себя.

— Да, специалисты на всех этапах обследования одобрили меня на роль предтечи, — Астер кивнул сам себе. — Я хотел бы встретить любовь. Думаю, я хотел бы этого еще сильнее, если бы понимал, как она должна ощущаться. Вы испытывали любовь, Киран?

— Да, — он смутился тому, как неуверенно это произнес. — В общем-то, я часто ощущаю ее.

— Как часто?

— Каждый день…

— У вас есть постоянный партнер? — Астер приподнял брови. По-видимому, это было выражением крайнего интереса.

— Нет.

— Тогда почему вы испытываете любовь каждый день? Разве она не должна вызываться романтическим партнером? Может быть, вы безответно влюблены? Но тогда это должно приносить страдания, я прав?

— Может быть, вы и правы в том, что безответная любовь наверняка приносит страдания, — Киран отодвинул опустевший стакан и в растерянных попытках подобрать правильные слова со вздохом взъерошил на голове волосы, — Но любовь вообще… ее можно испытывать не только к романтическому партнеру. Она разная. Иногда парадоксально разная. Ее можно чувствовать к кому угодно, даже к незнакомцам. Даже к неодушевленным предметам. И просто так — к природе, состоянию, моменту.

Астер неотрывно смотрел на него.

Киран снова вздохнул под тяжестью этого разговора. У него и так не особенно получалось говорить о своих чувствах, тем более, о таких сложных, но сейчас, когда нужно было с ходу объяснить человеку, что такое любовь — которая и в самом деле давала ему чувство того, что он по-настоящему жив, и держала на плаву каждый день — речь и вовсе дала сбой. Все слова казались бесполезными и неуклюжими, они ворочались на языке, как выброшенные на сушу рыбы.

— Не говорите мне, что вы и сейчас испытываете любовь, — наконец проговорил Астер.

Киран отвел взгляд. За прозрачными стенами лоджии стало ярко и бело: небо частично прорвалось синевой, сквозь бреши лилось совсем весеннее солнце.

— К чужим людям… К моменту… — негромко повторил Астер. — Вероятно, это тоже какое-то отклонение. Знать бы только, какие зоны мозга отвечают за чувство каждодневной любви ко всему подряд.

***

В обеденной были зеркальные пол и потолок, а вместо большей части стен тянулись панорамные окна. Забеленные снегом верхушки деревьев единственные ограничивали искаженное и текучее пространство, в котором меж банкеток и прозрачных столиков плавали коренастые дроиды-официанты. Их гусеничные ноги без звука скользили по зеркалам.

У самого окна за хрустальным роялем сидела Ольга — самая старшая из предтеч, женщина с длинными серебряными волосами — и играла второй вальс Шостаковича. Свет и тень вырисовывали ее идеально прямую спину и благородный профиль на фоне бегущих снаружи облаков.

— Она говорит, что ей стало нечего здесь делать, когда дети повзрослели и уехали жить собственную жизнь. Вроде того, что она выполнила свою земную миссию, — негромко объяснял Астеру Ханс, не переставая жевать. Его огромные мускулистые руки без устали подкладывали в тарелку всякого, стоявшего на длинном столе для предтеч: овощные оладьи, салат с грушами и голубым сыром, запеченую рыбу, карри с паниром и чесночными лепешками, даже студень — полезный для донорского организма, но отчего-то избегаемый всеми. — Не понимаю, почему бы ей не заниматься музыкой? Самоотверженная женщина. Я бы так не смог. Моя пекарня, конечно, могла бы выжить и без меня, но я пока не готов с ней прощаться. Да и со всем этим, в целом.

Ханс многозначительно положил в рот сдобренную соусом лепешку. Он выглядел так, будто владел фитнес-центром, а не пекарней, но ел так, словно владел сетью ресторанов. Киран поздоровался и сел на свободную банкетку рядом. Ханс незамедлительно пододвинул к нему миску с карри.

— Никогда раньше не пробовал эту штуку. У нас в Байройте такого не готовят, — заявил он, — Но это просто класс. Попробуй, братишка.

Он похлопал Кирана по спине. Нилам, сидевшая напротив, улыбнулась.

— Это вы еще не пробовали зеленый карри с ягненком, — она была такой миниатюрной, что приборы в ее руках казались комически большими. — Вот, где объедение.

Пару часов назад, прогуливаясь по ютерре, Киран видел ее медитирующей в спортивном зале. Она сидела затылком ко входу, и на ее спине отчетливо виднелись красные знаки. Затем она легко, будто это ничего не значило, оперлась обеими руками на коврик, перевернулась и вытянулась ногами вверх. Киран замер у входа, а Нилам, увидев его, улыбнулась так же, как сейчас. Ее волнистые черные волосы были собраны в пучок на затылке, а лоб украшала бинди.

Ненадолго за столом стало шумно. Все обсуждали национальные блюда, ели, задавали друг другу случайные вопросы о жизни до ютерры.

Все шестеро предтеч задержатся здесь лишь на несколько дней, но останутся связанными навсегда — даже если им не повезет стать друзьями или полноценной семьей. Каждый понимал это и старался ускорить знакомство, хотя атмосфера за столом была такой, будто они все уже давно друг друга знали, а вопросы требовались лишь для того, чтобы поддержать диалог. Только Кирану не всегда удавалось ввернуть пару слов в общую беседу, но он всегда страдал этим социальным недугом: с детства ему постоянно казалось, что еще не время говорить, а когда это время вроде бы наступало, диалог иссякал сам собой.

— Мой дядя служил в охране ютерры недалеко от Акюрейри, — Элк говорила медленно и глухо. Ее голос оказался гораздо глубже и бархатнее, чем можно было предположить по внешности, полной изгибов и острых углов. Она сидела рядом с Кираном и раскатывала по бокалу безалкогольный глинтвейн, уже расправившись с обедом. — Однажды ему даже довелось увидеть Атанор, в котором растождествленная плоть превращается в Монаду. Он описал его, как самый совершенный механизм, который только возможен — как будто его собирали инопланетяне, а не люди. Дядя всегда мечтал, чтобы кто-то из нашей семьи тоже стал предтечей, и пять лет назад сам исполнил эту мечту. После смерти жены отдал свое сердце Монаде.

В образовавшейся паузе все взгляды невольно обратились к Ольге.

— Она не собирается присоединиться? — аккуратно спросил Киран.

— Наверное, нет, — пожала плечами Нилам. — Я ни разу не видела ее с кем-то в компании. По-видимому, она предпочла провести эти дни в уединении и покое.

— Дядя был таким же. Рассказывали, что он не общался с другими предтечами, пока готовился к растождествлению, — Элк задумчиво качнула головой. — Может быть, не хотел ни к кому привязываться перед уходом.

— Он был бы жутко горд тобой, сестрица, — уверенно сказал Ханс.

Музыка смолкла.

— Гордость… Такое маленькое чувство для такого большого дела, — мягко произнесла Ольга и опустила крышку клавиатуры. — Старшие поколения сеют свои тела для того, чтобы они проросли потомками. Это наш долг.

— Разве вам не страшно умирать? — вдруг спросил Астер.

Его лицо по обыкновению было лишено эмоций, но голос звучал громче обычного.

— Такой уход — не просто смерть. Это достойное завершение.

Ольга поднялась, оправила одеяние, облегавшее ее статную фигуру, и покинула обеденную.

— Благодарю вас за то, что украшаете мои дни. Я буду просто наблюдать за вами: мне этого достаточно, — произнесла она, уходя.

Киран взглянул на Элк. В ее широко распахнутых светло-карих — желтых и прозрачных, как янтарь — глазах отразилось нечто неописуемое.

***

Вечером, когда уже близилось время сна перед последним подготовительным днем, Киран вышел в парк с фонтанами, повинуясь необъяснимому предчувствию. Там в мерцании фонарей искрились веера водяных брызг, в которых терялись и таяли редкие снежинки.

Запрокинув голову, Элк полулежала на дальней скамейке под каштанами. Как и Киран, выходя, она сменила одеяния предтечи на обычные вещи: на ней был свитер, брюки и длинное шерстяное пальто, в которых она казалась больше и не такой серьезной. Ее взгляд блуждал в ночи, выискивая меж крон одинокие звезды.

— Часто бывает так, что люди становятся предтечами дважды? — спросила Элк.

— Наверняка.

Киран поднялся на бордюр и сел на спинку скамейки, тоже посмотрел вверх. В черноте едва-едва пробивались крупинки света.

— Я слышала, что когда-нибудь небо опустеет. Вселенная расширяется, и объекты в космосе всё удаляются друг от друга. Уже сейчас большая часть звездной карты, которую мы видим — это мертвые светила. До нас доходят остатки их излучения из прошлого, но рано или поздно последний фотон достигнет Земли, и исчезнут даже призраки, — устало проговорила Элк. — Мне кажется, космос похож на наш человеческий мир. Мы постигаем тайны природы, развиваем науку, расширяем горизонты. Но с каждым десятилетием — или даже с каждым годом — лишь удаляемся друг от друга. И все, что у нас есть сейчас — это призраки былого единства. Скоро и их не останется.

— Мы съехались сюда из разных стран, чтобы создать Монаду, — возразил Киран. — Это не единство?

— Это долг. А для кого-то — спасение. Единственный приемлемый выход, когда нет смысла жить дальше, — Элк села и посмотрела на Кирана. — Кто ты такой?

— Школьный учитель истории из Дублина, — отведя взгляд, пожал плечами Киран. — Человек. Чаще всего тот, кому непросто говорить о чем-то, кроме ирландской истории. Извини.

— Интересно, что ты назвал целых три характеристики, но ни разу не сказал “предтеча”, — Элк снова улеглась, подложив руки под затылок. — Скоро мне удалят глазное яблоко, и из этого каким-то образом получится величайшее чудо. Почему я ничего не чувствую по этому поводу?

— Чувства не всегда легко понять… сразу. Все большое видится издалека.

Киран искоса разглядывал ее лицо. Элк была чуть младше, но в ее чертах читалась та жесткость, которой никогда не было и не будет у него. Он знал это. Его типаж не располагал к тому, чтобы вызывать влюбленность или хотя бы уважение с первого взгляда. Его типаж располагал скорее к тому, чтобы сразу понять: это школьный учитель истории. Скорее всего, он проверяет домашние задания, лежа в кровати, постоянно шутит на уроках, дает детям поблажки и все еще не понимает, зачем появился на этот свет, куда делось обещанное будущее, полное открытий и достижений, но самое главное — почему в шестнадцать он ощущал себя более взрослым, чем сейчас.

— Если все большое видится издалека, тогда почему мы до сих пор не исправили ошибки прошлого? Почему все еще продолжаем их совершать, снова и снова, будто история всего человечества — это какая-то шутка? — Элк умехнулась, но лицо ее почти сразу опять стало спокойным и сумрачным. — Мы воспринимаем все это как комедию, но это самая настоящая трагедия. И никто ничего не хочет сделать с этим, потому что все заняты другим. Зарабатыванием денег. Захватом ресурсов. Удержанием власти. Словно за столько тысячелетий не придумали других развлечений. А страны всё удаляются друг от друга. Люди больше не хотят мира, в котором нет границ и царит гармония между народами.

Киран обернулся к ней. Элк сверлила его взглядом, словно спрашивая, почему он, историк, лично ничего не смог с этим сделать.

— Люди теперь жаждут границ. Границы стали синонимом успеха и валютой, мерой на чаше весов, хотя это всего лишь воображаемая черта или пунктир на карте. И чем больше этих пунктиров, тем дальше друг от друга страны. Дальше и дальше и дальше. Никто больше не зажигает фонарей, не посылает сигналы на другие берега. И вот — кромешная ночь, в которой совсем нет звезд.

Элк поднялась на ноги и сунула руки в карманы. Становилось холодно, над фонтанами поднимались облака пара.

— Это циклы, — сказал Киран. — История, как и Вселенная, циклична. И нам не повезло попасть в тот период, когда инерция большого взрыва разносит нас в разные стороны. Но когда-нибудь гравитация станет сильнее, и мы снова сблизимся.

Некоторое время Элк размышляла над его словами. А затем коротко кивнула и не торопясь зашагала по парку. Киран с минуту сидел, наблюдая, как она удалялась, но когда Элк вдруг обернулась — выскользнул из-под каштанов и нырнул вслед за нею во мглистую беззвездную ночь.

***

Проснувшись еще в глубоких предутренних сумерках, Киран лежал в холодной постели и слушал пустоту своих мыслей. Всю ночь ему снилось странное: сад, полный единорогов — то же причудливое сновидение, что посещало его в каждую годовщину первого становления предтечей.

Спустя два часа раздался сигнал — в номер въехал дроид и привез одежду для финальной церемонии.

Растождествление и конъюгация Монады.

Киран резко сел в постели: его продрало морозом, но вслед за ледяной волной по телу пронеслись искры обжигающих мурашек. Предплечье, отмеченное краской в первый день, вспыхнуло, а вместе с ним зажглась и пустая глазница — словно чаша, она наполнилась потусторонним пламенем, которое окончательно испепелило все мысли и чувства, кроме тягостного и прекрасного ожидания чуда.

Закончив с утренними процедурами, Киран вновь облачился в одеяния предтечи, на этот раз дополненные украшениями из тонких рубиновых нитей, которые кольцами охватывали шею, руки и голову и сверкающим кровавым дождем спускались до самого пола.

В воздухе, звенящем от тишины, ощущалось присутствие праздника. Дышалось тяжело от волнения и сладких благовоний, чад от которых струился повсюду, в коридорах и залах, где из невидимых динамиков в стенах лилась музыка поющих чаш, калимбы и ханга.

Поднимаясь на верхний ярус ютерры, Киран думал о Нилам, скрестившей ноги в позе лотоса, и об отметинах на опаловой коже ее спины. Об Ольге, играющей на фортепиано. О Хансе и его пекарне где-то в далеком Байройте. О том, как Астер напряженно и в то же время отсутствующе смотрел на других людей, когда те говорили о том, что их по-настоящему волнует. Киран думал об Элк и ее правом глазе, желтом, как янтарь. Их лица, жесты, голоса и то, как их тела оседали и двигались в пространстве, какое ощущение они оставляли, когда появлялись рядом или уходили — все это воспряло в воображении так живо и ярко, будто происходило наяву. А потом пришли образы растождествления.

Киран зажмурился — в висках заломило.

Великое дело, ужасная жертва. Нужно отдать что-то, чтобы получить что-то — так работает Вселенная. Иногда она дает больше, иногда меньше вложенного, но становление предтечей — это та жертва и та плата, которая окупается не сторицей, а неисчислимо большим. То, что получает отдающий здесь, невозможно сравнить с его жертвой: это больше, чем дар, больше, чем честь, больше, чем просто жизнь. Любовь в абсолютном ее проявлении.

Это Бог.

На верхнем ярусе в широком зеркальном коридоре уже ждали инженеры. Снова облаченные в ядовито-желтые мантии, они стояли напротив дверей, каждая из которых была отмечена знаком планет.

В зал со знаком Луны должны были войти Луиза и Мигель — и отдать свою кровь.

В зал со знаком Юпитера должен был войти Киран — и отдать свою плоть и кожу.

В зал со знаком Сатурна должна была войти Нилам — и отдать свою почку.

В зал со знаком Меркурия должна была войти Элк — и отдать свой правый глаз.

В зал со знаком Марса должен был войти Ханс — и отдать свою кость.

В зал со знаком Венеры должна была войти Ольга — и отдать свое сердце.

В зал со знаком Солнца должен был войти Астер — и отдать свой мозг.

Киран приблизился к своей двери, ответил на короткие поклоны инженеров и вошел. Внутри было помещение, не похожее на церемониальные залы — простой медицинский кабинет с несколькими тумбами, стеллажами и большим креслом, левый подлокотник которого соединялся с хирургическим столом, где уже лежали инструменты.

С потолка лилась та же музыка, что и по всей ютерре, но запаха благовоний уже не было. Киран опустился в кресло. Его тело мгновенно обхватили широкие эластичные ремни, не дававшие совершить и малейшего движения. Сзади послышались клацающие и постукивающие шаги инженеров — они немедленно окружили Кирана и принялись совершать последние приготовления перед растождествлением.

Откуда-то донесся шорох — и комната на мгновение наполнилась полупрозрачным паром. Все, что находилось внутри, было продезинфицировано.

Предплечье Кирана лежало на отмеченной зоне: кисть, запястье и локоть стягивали ремни, кровь в руке уже начинала туго и болезненно пульсировать, вены взбухали, а кожа наливалась пунцовым. Один из инженеров вытянул из-под мантии механический манипулятор с тремя хваткими пальцами и пунктиром отметил на предплечье большую прямоугольную зону.

Из спинки кресла выдвинулся силиконовый валик. Киран закусил его и тяжело втянул воздух ноздрями. Ремни жутко сдавливали тело, но по-другому было нельзя. Процедура требовала того, чтобы тело предтечи оставалось максимально чистым: присутствие анестетиков или иных веществ могло навредить формированию Монады или вовсе сделать это невозможным.

Трое инженеров склонились над Кираном. Из-под их капюшонов холодно поблескивали многослойные линзы зрительных анализаторов.

Растождествление началось.

Тончайшие скальпели прорезали эпидермис, под который тотчас с разных сторон нырнули плоские металлические инструменты, отделившие его от мышц.

Это было не так, как в прошлый раз.

Гораздо, гораздо хуже и страшнее.

Шевеление металла в плоти не ощущалось: организм выбрасывал огромные дозы адреналина, не позволявшие мозгу до конца осознавать, где и как от него отделяли куски. В прошлый раз Киран молился, но сейчас он был пуст — целиком, как может быть пуст человек, находящийся в напряжении такой степени, при которой сознание сужается в точку — в прицел, наведенный на действие. Только это действие невозможно было совершить — оставалось лишь наблюдать за собой, считать капли пота, падавшие на бедра и скатывавшиеся по металлизированной ткани одеяний. Считать фрагменты мышц и кожи, отделенные и разложенные по контейнерам.

Когда сквозь впившиеся в валик зубы к полу протянулась нить вязкой слюны, Киран случайно бросил взгляд влево. На фоне окровавленных мускулов, вздрагивавших, раздвигаемых инструментами, темнели веревки сосудов и розовели две лучевые кости, изогнутые и отчего-то показавшиеся до странного тонкими. Киран вспомнил о Хансе и о том, что он в эту минуту жертвовал для Монады бедренную кость.

Киран закрыл глаза — этого было достаточно, чтобы провалиться в благостное забытье.

Он отдал достаточно боли и заслужил благословение.

***

Его разбудили мысли об Элк, прорвавшиеся сквозь расползающиеся по швам сновидения, в которых смешались воспоминания о щипцах, погруженных в глазницу, Алтайские горы на фоне пронзительной летней лазури, музыка ветра и бесконечно вращающийся деревянный волчок.

Киран резко сел в кровати и тотчас застонал, подняв над одеялом забинтованную руку: предплечье, на которое были нарощены новые биополимерные мышцы, опалило жгучей болью.

Импланты будут приживаться еще какое-то время, но и после этого останутся фантомные боли, но кроме них — память, которая постепенно обретет оттенки нежности и благоговения.

Время уже подбиралось к полудню. Киран спешно привел себя в порядок и отправился наверх, хотя ноги были еще ватными, а перед глазами периодически проносились волны белого шума. Покачиваясь и морщась от прикосновений одежды к ранам, он добрался до центрального яруса и вошел в красный зал, где, по счастью, только собирались оставшиеся после растождествления предтечи. Нилам и Ханса дроиды катили на инвалидных креслах. Вместо Ольги и Астера стояли две алые урны с прахом. Они находились по обе стороны от четвертой чаши, совсем маленькой, появившейся в зале за ночь.

Это был каплевидный сосуд, подключенный к системе жизнеобеспечения — и внутри него витала Монада.

Она покачивалась в крови, смешанной с искусственной внутриутробной жидкостью и прочими органическими растворами, на легких волнах, которые воспроизводили сердцебиение матери.

Собранное из плоти предтеч существо, уже наполненное непостижимой космической силой жизни, но еще такое крохотное, почти бесформенное, не похожее ни на что на Земле. Однако — уже имеющее отдаленные человеческие очертания. Может быть, лишь наблюдатель видел в этом комке мяса сходство с младенцем, потому что ждал этого. Луиза обнимала сосуд, прижавшись к нему всем телом, и поглаживала пальцами Монаду через стекло. Мигель стоял позади, положив руки на плечи жене и также неотрывно глядя на то, что теперь определяло их жизнь.

Увидев приближающегося Кирана, Луиза сделала ему жест — позвала подойти и обнять Монаду.

— Мы назовем его Хуан. Хуан Веласкес, — произнесла хранительница, когда Киран оказался рядом. Она осторожно взяла его за кисть левой руки и поднесла ее к стеклу. Сосуд был теплым и казалось, что по его стенкам проходят едва ощутимые вибрации. — Наш общий ребенок. Наш сын.

Киран сглотнул перехватившую горло судорогу.

— С днем рождения, Хуан.

Как и после прошлого растождествления, в этот раз встреча с Монадой вызвала в нем одновременный прилив пронзительной любви, от которой хотелось плакать, и страха, пробиравшего изнутри инфернальным холодом. Но сегодня Киран не ушел, едва прикоснувшись к сосуду — он прижался к нему лбом и на секунду прикрыл глаза.

Новый человек внутри спал и видел сны о будущем, которое никогда не наступит.

Потому что история всегда обманывает ожидания. Какой бы прекрасной жизни люди не желали своим потомкам, все происходит совсем иначе.

Последний человек, выношенный в живой утробе, внутри собственной матери, скончался от старости девяносто три года назад. С тех пор каждый начинал земной путь так — в виде зародыша, болтающегося в крови своих хранителей. И продолжал его в большой семье, где, кроме хранящих свое чадо матери и отца, всегда были предтечи. Четверо взрослых людей, подаривших свои плоть, кости, жилы и органы, чтобы новый человек мог видеть, слышать, дышать и передвигаться. И две урны с прахом, в алтарном углу дома — те, кто отдал самое главное, чтобы следующие поколения могли появиться на свет.

Киран открыл глаза и обернулся.

Позади стояла Элк. Правую сторону ее лица закрывала повязка, а единственный теперь глаз блестел от слез. В зрачке, расширенном от нахлынувших чувств (и немного от обезболивающих), отражалась Монада.

— Это самое красивое, что я видела, — устало проговорила Элк.

Она смотрела Кирану в лицо. Он протянул руку, погладил ее по щеке под повязкой.

И коротко кивнул.