Магнус

Собрав свои пожитки с прежнего места работы, Мёрфи в последний раз окинул взглядом свой старый кабинет, который считал чуть ли не вторым домом.

За прозрачной входной дверцей его кабинета виднелся старый дешевый стол уже пустой, без единого предмета, способного напомнить о том, что здесь кто-то в своё время трудился не покладая рук. Мёрфи сдавал его именно таким, каким когда-то получил от своего начальника: с аккуратно сложенными стопками бумаг, канцелярскими ручками в подставке и всё с тем же скрипучим офисным креслом, да и повидавшим жизни принтером в углу, который никак не мог проработать без замятой бумаги. Сейчас здесь всё казалось нетронутым, будто два с половиной года так и не прошло, хотя Мёрфи работал относительно долго, проводя почти большую часть своей жизни за своим столом работая простым клерком. Мёрфи даже сам удивился этому. Два с половиной года пролетели невероятно быстро, словно кто-то владел его жизнью как плёнкой магнитофона и решил промотать на ускоренной чтобы поскорее узнать финал истории.

Работу, что он выполнял, хватило бы и на ещё десятилетие: бесконечные отчёты, бесконечные формулы заполняли пустующие пробелы листа календаря. Дни и месяцы менялись, лица коллег тоже менялись, но всё равно оставались одинаковыми, несмотря порой на разные имена и возраст. Теперь он понял: даже если бы остался здесь на десять или двадцать лет, разницы бы не было, одни сменяли других, третьи сменяли вторых и всё в таком духе.

В отличие от столовой или туалетов, где оставались следы повседневности, его кабинет застыл, словно замурованный. Только шум вентиляции, стук старого кулера и запах сухой пыли выдавали возраст этого места.

Закрыв дверь в последний раз и машинально проведя рукой по холодной ручке, будто собираясь снова её открыть, Мёрфи глубоко выдохнул. Работу он никогда не любил, но уход всё равно причинял боль. Боль была не от будущего, а от самого факта расставания с привычной, пусть и серой, жизнью.

Ключи и пропуск он оставил в сейфе у начальника. Тот даже не потрудился его проводить. Мёрфи вышел из здания опустошённым, но не оглянулся. Впереди его ждал долгий путь к новой жизни. Жизни, о которой мечтают многие, и о которой мечтал он сам.

Утро следующего понедельника. Отъезд в «Город Будущего».

Обычная автобусная остановка. Крошечный навес, стеклянная стенка с трещинами, мусорная реклама на ней полустёрлась, а на скамейке кто-то оставил смятую газету. Среди сотен таких остановок эта ничем не выделялась. Но именно здесь стоял Мёрфи, так было и вчера, время застыло.

Худощавый, высокий парень, чуть за двадцать. Внутри он всё ещё считал себя живым, быстрым, подвижным — но в полузеркальном отражении стекла видел усталое лицо, с лёгкими тенями под глазами, глазами которых в этом отражении он не смог разглядеть словно их там и не было. В толпе молодых, таких же амбициозных, он терялся. Все выглядели одинаково: серые куртки, одинаковые сумки через плечо, одинаковый беглый взгляд. Поток теней, в котором он становился одной из множества, не по внешности, росту или цвету волос, а именно по одинаковому чувству тревожности.

Его отличием среди сверстников были только навыки. Компьютеры — его стихия. Он схватывал быстро, учился легко, в школе и институте его ставили в пример остальным. Но в огромном мегаполисе даже гении нередко работали курьерами. Здесь не хватало быть умным — нужно было быть нужным. И его задор постепенно угасал.

Всю жизнь он прожил в маленьком городке на окраине страны, где каждый знал каждого, и каждый день был похож на предыдущий, но делал из Мёрфи главного героя сего сюжета. Теперь же судьба принесла его в гигантскую конструкцию города из стекла и бетона в форме огромного купола доходящего до полутора километров высотой. Это был шанс. Пусть не «один на миллион», но хотя бы ступенька наверх. Все его сверстники мечтали попасть в это место именуемое городом будущего, в которое нужно получить специальное разрешение чтобы попасть, крайне фантастичное место, что даже не имело названия среди СМИ, только лишь упоминание — город будущего…

Город встретил Мёрфи серым. Именно таким он его запомнил, когда впервые сошёл с поезда во время приезда: туман, дождь, запах мокрого асфальта и угольного дыма из бежевых башен стоящих прямо напротив остановки. Совсем не тот радужный мир и чистый воздух что преподносили всем как правду, скорее огромный производственный комплекс с уже пожелтевшими алюминиевыми и пластиковыми стенами и вывесками комплексов. Единственная правда в том, что купол действительно был и настолько толст что в нижних ярусах купола, где стенки были полыми, образовалась целая экосистема растений что жили под линзами стекла в жутком парниковом эффекте, ложь была в том, что никакого закрытого неба нет, дождь снег и всё остальное попадает в этот город.

Одно обрадовало, здесь в самом деле весь общественный автотранспорт работал автономно, ни одного опоздания и когда время указанное на остановке пришло он как раз подъехал, цвета такого же как клоны из великой космической саги, но с теми же подтёками на верхних частях корпуса. И вот Мёрфи вступил в этот мир, сумка за плечом, старая куртка, брюки, купленные на первую зарплату на прежней работе, — нелепая смесь надежды и бедности. Костюм у него, конечно, был — наследие всё с той же работы, и он аккуратно лежал в сумке.

Первое утро в его рабочем блоке плотно отпечаталось в памяти. Коридоры корпорации — ярко освещённые, зеркальные по конструкции, со встроенными в стены экранами, которые резко и неожиданно приветствовали каждого входящего и выходящего из комплекса порой пугая появляясь в неожиданных местах стен, словно надоедливая реклама. Первое знакомство с начальником взбудоражило его макушку как от лёгкого удара током, странный кабинет, похожий скорее на офис колл-центра, чем на место власти придавал ему некоторого своего шарма, в отличии от начальника, который был старше на каких-то несколько лет самого Мёрфи. Возможно от этого Мёрфи и испытал восторг, что такой молодой человек сможет занять высокий пост в столь ранний возраст, хотя на его старой работе начальником был уже полностью посидевший дед под семьдесят. Мёрфи всё казалось в тот момент новым и обещающим.

Когда он получил ключи от квартиры — небольшой, но собственной, хоть и корпоративной — испытал эйфорию упав на двуспальную чистую кровать. Казалось, жизнь разворачивается к нему лицом. Ещё пару лет — и он станет заметной фигурой и точно поднимется возможно даже ещё выше чем его новый начальник, это уж точно. Так он думал.

Но это было до его первой рабочей недели.

Не забывайте о своём здоровье и правильном питании.

Делайте упражнения для кистей рук и глаз.

Двигайтесь.

Гигиена и движение продлят вашу жизнь.

Эта фраза звучала каждое утро. Голос был приятный, женский, но повторялся с такой ритмичностью, что становился раздражающим фоном. Он не бесил, но уводил в прострацию — напоминал, что впереди снова бесконечная череда одинаковых дней, которые повторялись с зарядной переодичностью.

Работа не оставляла времени ни на что. Даже чашка кофе в перерыве была какой-то огромной удачей. В первый день он пришёл нарядный, выбритый, полный надежд и расчитывал показать себя с лучшей стороны не только перед начальством, но и перед своими коллегами. Под куполом корпорации всё выглядело как город в городе: магазины, кафе, бары, даже отели. Но он быстро понял: всё это лишь декорации. Главное — отчёты. Он часто возвращался домой убитый так что даже сил не было зайти в это кафе, а если и получалось, то всё что он брал это пару бутылок слабого алкоголя или же чего-нибудь на перекус вроде энергетического батончика или же кофе с собой.

По началу всё было лучше, он ждал своё первое задание с азартом. Но часы над рабочими местами, отсчитывающие секунды, стали единственным движением которое он отчётливее замечал. Коллеги сидели неподвижно, будто каменные, не отрываясь от мониторов. Их рыбьи взгляды он заметил лишь позже. Неужели и его вскоре будет не отличить от них?

Прошло две недели, а ощущение было, что он работает здесь всю жизнь. Каждый день — одинаков: в семь утра он уже встал, умылся, перекусил доставляемым завтраком для сотрудников состоящим из клейкой массы бобов или же риса или ещё чего, вкус был не отвратный, но едой это назвать было трудно, однако отдать должное стоило от такой еды ещё долго не приходил голод. После он выходил из своей комнаты и оставлял дверь открытой, так как делают остальные живущие рядом с ним соседи, так проветривалось помещение и ко всему прочему робот уборщик заезжал чтобы навести порядок. Воровство здесь невозможно, повсюду камеры и стоит только войти в личное помещение кому-то не относящемуся к хозяину практически всегда дверь автомат закрывается и приезжает наряд в течении минуты - так по крайней мере говорят по корпоративным каналам. После завтрака он спускается на лифте, потом несколько движущихся дорожек и эскалаторов и вот он уже к восьми на работе, а к половине девятому на распределении задач у начальства с остальными коллегами. К девяти часам поступают первые отчёты. Они создаются строго по шаблону: одинаковые слова, одинаковые формулировки. Даже если новый отчёт полностью повторял предыдущий — нужно писать с нуля, так как клавиатура научилась считывать скорость и силу написания текста и вкладывать это в документ как обход антиплагиата, так что просто скопировать файл не получится, даже по словам, это тоже к слову говорят, но не по телевизорам, а на выдаче заданий, сомневаться в этом не приходится так как Мёрфи верит многому что говорят и пока он не удостоверится в обратном.

После плодотворной работы, уже в половине первого — перерыв. Десятки работников синхронно отодвигали стулья и шли в столовую, не обгоняя и не открывая рты чтобы перекинуться парой слов до самого места приёма пищи, представляющей собой такой же офис со стульями, только заместо компьютеров и мониторов, стоят подносы со сбалансированным обедом. Их всех рассаживали по отдельным ячейкам. Еда горячая, полезная — но серо-блеклая, безвкусная. Аппетит пропадал сразу как только делал первый укус.

После обеда — снова отчёты. До девяти вечера. Шесть дней в неделю. В единственный выходной город замирал: магазины закрыты, улицы пусты, а ночью под ногами ощущались толчки — то ли землетрясения, то ли взрывы. Никто не знал точно. Со временем это стало обыденностью.

Никто за две недели не обменялся с ним даже парой слов. Попытка заговорить с соседкой обернулась тяжёлым вздохом. В обеденном зале люди и вовсе теряли дар речи. Мёрфи чувствовал себя единственным живым человеком в мире антиутопии.

Хотя…

Он замер, держа у лица банку дешёвого пива, и вспомнил случай. Это было в субботу вечером, когда он возвращался через один из боковых коридоров. Там, в глубине, он увидел группу людей, которые явно не принадлежали к его серой массе.

Они разговаривали свободно, смеялись, перебивая друг друга. Их речь звучала живой, наполненной интонациями — непривычной среди тишины рабочих отсеков. На них были обтягивающие чёрные костюмы, похожие на спортивную форму, и странные приспособления, напоминающие наколенники рыцарей. Их обувь бросалась в глаза особенно: тяжёлые бутсы, поношенные, с трещинами на коже, но при этом выглядели как новые.

Они не были похожи на работников отдела. Скорее всего, это были те самые, кто спускался на нижние уровни — для испытаний новых разработок. Люди, которые жили другой жизнью, с доступом, недосягаемым для таких, как он. Мёрфи даже позавидовал им, быть может не будь он таким слабым физически, то мог оказаться среди них, или быть может если бы он не был гением среди своих одногодок то и вовсе никогда не оказался в этом месте.

Мёрфи уже почти забыл об этом, но воспоминание вернулось острым, как скол стекла. Оно тревожило, но и манило.

Допив последнюю банку, он лёг в постель. Глаза закрылись сами собой. Сон накрыл мгновенно.

ПОДЗЕМНЫЙ КОМПЛЕКС.

23:02:17

— Поднимите уровень ионизации до тридцати процентов, — без выражения произнесла женщина за главным пультом. Голос её был уставшим, но твёрдым, как старая деталь, которая всё ещё держит натяжение пружины. Перед ней тянулся ряд мониторов, отражая в тёмном, матовом стекле отсек, уходящий в глубину — словно чёрная вода, в которой мерцали электронные рыбы. За стеклом простиралось огромное ровное поле, составленное из продолговатых металлических плит по аналогии с атомным реактором, но только в сотни раз превышая размер; они были уложены так плотно, что казалось — это единый массив. Где-то под ними, в тех самых швах и зазорах, скрывалось «Ядро» установки. Многие говорили о нём как о сердце, но никто толком не знал, чем оно является — реактором, накопителем, остатком древней технологии. Только одно знали все: с ним шутки плохи.

Рядом, чуть пониже по пульту, сидела ассистентка — молодая женщина в наушниках, с выползшими из-за уха прядями светлых волос; она перебирала клавиши с нервной деловитостью своими тонкими пальцами и одновременно говорила в трубку с характерным треском старого проводного соединения, и каждый её отчёт звучал ритмично и чётко: сухо, по слогам, без интонации.

— Уровень ионизации — тридцать процентов. Приступаем к подаче фтора и люминесцентной жидкости в балластные секции, — отчеканила она, и звук её слов дрожал от внутренней скорости, как натянутая струна.

Женщина за пультом кивнула, не отворачивая головы. Её руки лежали на краю стола, пальцы указывали на экран с разноцветными графиками и бегущими числами. По складкам под глазами можно было прочесть бессонные ночи, и изредка она проводила ладонью по виску — рефлекс, которым успокаивали себя те, кто долго проработал на этом уровне и часто стал страдать от колебаний поля.

Шум начал нарастать тонким гулом, сначала едва заметным, как дыхание вентиляции на большой скорости, затем — более уверенно: вибрации стали трясти стекла, панель под ногами едва дрожала. Все присутствующие без лишних слов надели шумопоглащающие наушники — это был почти ритуал из обязательных строгих правил безопасности не столь самих сколько для сохранения возможности прекратить работу в случае необходимости и предотвратить катастрофу. На посту управления работали в утолщённых костюмах — не ради эффекта, а от необходимости: без таких вставок человеческое ухо и лёгкие могли пожаловаться на невозможность выдержать звуковые и тепловые волны.

— Поле подготовлено, — доложила оператор электромагнитной станции, не поднимая головы. Её пальцы машинально перебирали кнопки, хотя все команды она знала наизусть. В её голосе сквозила привычка штампов — это помогало держать мысль в порядке во время хаоса от страха совершить ошибку.

— Охлаждение — в штатном режиме. Освещение стабильное. Радиация в пределах допустимого, — вторила ассистентка, стоя позади начальницы и не отрываясь от таблиц на экране, которые мигали зелёными и жёлтыми полосками.

— Пусть запускают. Но начнём не с восьмого участка, а с шестнадцатого и двадцать второго. Старт — с десяти процентов, — приказ прозвучал негромко, почти как самоконтроль. В этих кратких словах ощущался и расчёт, и усталость: менять порядок мероприятий — значит учитывать опыт прошлых провалов и мелких триумфов.

— Поняла, — отозвалась ассистентка, и её голос дрогнул, как будто от напряжения.

На мониторах появилось движение: поверхность, как по волшебству, начала вибрировать. Металлическое поле мерцало тускло-голубым светом, с примесью болезненного зелёного; сияние расползлось по кратеру и вскоре полностью окутало обозначенные участки мутным свечением. Счётчики на боковых панелях начали ползти вверх, число за числом.

Сначала росла влажность — так, что на стекле образовывались капли, словно в комнате вдруг появилась миниатюрная атмосфера. Затем скачками поднималось давление, оно буквально давило на корпуса, заставляло микроклапаны стенать. Толчки шли один за другим, доносившись из глубин корня установки. Появились ещё признаки: выделение паров, резкий подъём температуры, всплески радиации, шумовые волны, которые усиленно сдерживали защитные перегородки. Из стен под самым основанием кратера стали выступать расплавленные прослойки металла; лавоотводные каналы отводили их вниз — к дренажным ходам, там, где инженеры когда-то предусмотрели место накопления.

— Температура у основания поля — двенадцать тысяч... тринадцать... четырнадцать, — оператор за столом говорил ровным, отстранённым голосом, будто перечислял показатели в чужой комнате. Его пальцы были спокойны; рука систематически фиксировала тексты, но взгляд скакал от слежения за графиками, до записей в журнале, которые в этот раз вели себя вне имеющихся показателей в силу эксперимента.

— Держать хотя бы минуту. Иначе испытание не засчитают, — начальница слегка приподняла голову, и у неё на лице прочертилaся тень едва скрываемого раздражения. Её глаза оставались прикрытыми, но команда получила отклик: оператор ускорил шаг.

— Остатки фтора? — она спросила, не убирая трубку с уха.

— Заполняемость — тридцать процентов... Уже двадцать. Температура... тридцать четыре тысячи, — ассистентка говорила сбивчиво, не могла справиться с хаосом в голове и от тяжести своей ответственности: числа сливались в поток, и в этом потоке чувствовалась неуверенность. Тридцать четыре тысячи внутри поля — и в комнате повисло молчание: такие цифры звучали, как попытка вдохнуть под водой на глубине нескольких метров.

— Глушите, — женщина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Как же давно у неё не было хорошего сна. Всему виной было это «поле», которое никак не поддавалось теории и потому требовало новых ухищрений.

— Температура падает. Двадцать тысяч и ниже, — донёсся отчёт с облегчённым тоном.

— Соедините меня с главным диспетчером первого поста, — сказала начальница устало, и в её голосе слышалась просьба чтобы всё прошло хорошо.

Ассистентка зашуршала кабелем, втыкая штекер в разъём. Вызов шёл по старой линии: здесь, в толще породы, не доверяли ничему, что не пропитано металлом. Проводные вызовы — древняя аппаратура, но эффективная.

— Не отвечают, — коротко сказала она после паузы, и в её голосе задрожала нить тревоги.

— Дай сюда, — начальница выхватила трубку, прижимая её к уху, и её взгляд метался по списку дежурных. — Кто сегодня на первом?

— Паркер и два младших помощника, — ответили ей.

— Чёрт... Соедините со вторым постом. Они рядом, должны держать связь. Наверное, опять кабель в породе перегорел, — она говорила скорее себе, чем кому-то ещё.

В трубке закрутился шум, будто подслушанный в ветреную погоду, потом голос второго поста хрипло отозвался:

— Второй пост на линии.

— Что с первым? Они засекли скачки температуры? — начальница требовательно приподняла голову.

— Сейчас... — пауза. Микрофон будто накрыло ладонью. — Я... не наблюдаю первый пост.

Эти слова повисли как ледяной шарик в зале. Начальница резко поднялась и повернулась к экранам. Но на мониторах — и в самом деле — ничего. Плотный туман исчез бесследно, словно растворился; изображение пустого сектора выглядело неправдоподобно: ровная металлическая поверхность, будто пост никогда и не существовал.

— Датчики? — коротко спросила она, и в её голосе раздалась нотка паники, которую она сразу же приглушила.

— Не отвечают, — ассистентка понизила голос, и ручка в её руке заскрежетала по бумаге, внося запись.

Со второго поста донеслось искажённое сообщение:

— Мы не наблюдаем активность, но получили данные. Давление — в пределах нормы. Радиация — тоже. Но по температуре... значения обрываются. Нету данных.

— Значит, перегорели, — сказала начальница, но в её словах слышался вопрос. — Почему сразу все и только они?

Тишина ответила ей — в комнате звенела лишь аппаратура, и этот гул казался тогда нелепым. Все обменялись взглядами: обрыв — слишком резкий, чтобы быть случайностью. Ощущение сковывало грудь: в этом была логика, но логика чужая, как будто кто-то перечеркнул известную таблицу.

— Запишите: первый пост отсутствует. Причина не установлена. Каналы контроля — обрыв, — приказала начальница, голос зазвенел, но в нём читалась усталость и официальная маска. Ассистентка внесла запись в журнал, стараясь не выронить ручку; её пальцы дрожали, но она справилась.

Некоторые сели, кто-то опёрся о пульт, кто-то глубоко вдохнул — медики бы сказали: стрессовая реакция. Из всех присутствующих только один мужчина остался неподвижен — старый техник с шрамом над ухом, который с детства любил слушать радио. Он подошёл к одному из старых пультов, положил ладонь на охлаждающую решётку и, не отрывал взгляда от экранов.

— Возможно, это просто оптическая иллюзия. Поле могло вызвать и многое другое необъяснимое, вплоть до визуализации возгорания, уже проходили это, но в этот раз решила стереть лишь датчики температуры, что питались через первый пост, а сам пост растворить. Удивительная выборочность.

— Ага, а первому посту решили просто выдернуть переговорный кабель из сети и воспользовался моментом чтобы испортить наш эксперимент... — пробормотал другой, и в эти слова вкралась обида: если это чья-то рука, то это предательство, и с ним придётся разбираться.

— Нет, — начальница покачала головой. — Слишком аккуратно. Перегрузка была синхронной. Это не ручная и даже не человеческая работа. Скорее … — она замолчала, глядя на пустую сетку камер. — Пропишите: «возможная аномалия поля». Сразу же отправить уведомления всем дежурным операторам и диспетчерам, чтобы проверили состояние своего оборудования и датчиков. Проверить резервные каналы — оптические и спутниковые. И уведомить штаб.

Они включили старые протоколы, раскладывали по столу бумажные версии журналов — здесь, где цифровой поток мог лгать, бумага давала ножку надежды. Кто-то налил крепкого кофе, и запах его, горький и тёплый, на секунду разбавил настрой в помещении. Ассистентка нажала на клавишу ручного перезапуска камер, пальцы её дрожали так, что пришлось нажимать дважды на экран чтобы запустить.

— Попросите на площадку выслать робота-фиксатора, — сказала начальница тихо. — И никому — никому не говорить про отсутствие поста, даже по внутреннему каналу. Пусть этим займётся техническая служба.

Она взяла трубку и набрала номер, который не часто использовали: номер старого научного отдела, где хранились записи о прежних опытов. Когда соединение было установлено, она услышала ответ, и её плечи дрогнули — за этим голосом шла история, которую здесь следовало беречь.

— Поняла, — коротко отозвалась ассистентка. — В журнале пометка: «первичный сектор — не отвечает. Внешние проверки запрошены. Копия отчёта направлена в штаб. Ограничить доступ». Она прикусила губу и добавила: — Также отмечено: аномалии в спектре — присутствует шум, не поддающийся фильтрации.

Начальница отодвинулась от пульта, наконец открыв глаза. На её лице появилась усталая решимость, которую нельзя было не заметить.

— Это не просто сбой, — сказала она в полголоса. — Кто-то или что-то пытается сказать нам: прекратите заглядывать под занавес. И судя по всему это только предупреждение.

Слова повисли в комнате, и каждый понял, что это уже не просто техническое задание. Поле — это история. Оно требовало ответа; оно могло дать его, но цену ответа никто ещё не считал. Время на часах застыло, словно произошёл магнитный импульс, но никто не обратил на их внимание, так как все пользовались своими электронными.

23:17:02