Максим

Мы часто его пугали. Он в свою очередь покупался на наши несложные приёмы. Это было чем-то вроде развлекательной программы: придумать новый оригинальный способ напугать Максима. Довести его до слёз. Заставить обделать штаны – так он тоже умел делать. Мы придумывали зловещих мертвецов, которые якобы охотились за ним. Разбрасывали в его дворе символы, предвещающие вторжение потусторонних сил. А также с помощью детской эрудиций воплощали в жизнь фокусы с левитацией каких-то предметов или с таинственным исчезновением или появлением. Мы могли за вечер сколотить крест и ранним утром поставить его во двор к Максиму (иногда нам приходилось отвечать за шутки перед его родителями). Утром мы, обычно втроём, с Вольдемаром и Лёшей, приходили к нему на крыльцо и громко стучались в дверь, с разорванной обшивкой. Он выходил гулять, маленький и слегка болезненный. Затем под предлогом показать задний двор, мы шли туда и обнаруживали возле его сарая крест с угрожающей надписью. Мы рассказывали сказки, что теперь мертвец охотится за ним. Ведь этот крест – метка смерти. Он на наших глазах превращался в комок плачущих и дрожащих соплей. Потом, его сестра, которая тоже была в деле, начинала громко шуметь в сарае, и мы убегали, прятались в заранее условленном месте, таща Максима за собой, говоря, что нельзя разделяться. А потом в том, условленном месте, в поле за прудом, мы якобы обнаруживали новые проклятые вещи, чем ещё больше доводили Максима…

Не то что бы это сильно веселило, но зачем-то мы это делали. Для древних людей охота была не столько желанием выплеснуть агрессию и кого-нибудь проткнуть копьем, сколько своего рода азартной игрой, в которой к тому же можно отточить свои навыки. Посостязаться как в спортивном соревновании. Тут тоже мы состязались в фантазии и красноречии. Ведь нужно же было придумать жуткую и правдоподобную историю про мертвецов или чупакабру. Может быть поэтому. Когда я рассказывал эти воспоминания в своём общежитии, Дарина сказала, что в детстве Максим всего так боялся, потому что уже тогда у него были отклонения. Просто дети часто этого не замечают у сверстников. И что скорее всего его родители были алкашами – а так и правда было.

Позже мы с Максимом встретились в психбольнице. Я там был всего лишь на неделю, а он даже не мог сказать какой сейчас месяц. Наверное, люди сходят здесь с ума намного сильнее, чем на воле. При прочих равных. Бедлам.

Это было в десятом классе. В десятом классе мы поссорились с Вольдемаром из-за девушки. Это была моя одноклассница. Милая светлая девочка, с просторной щелью между передними зубами, пишущая стихи и энергично обсуждающая музыку и литературу. Возможно, это была моя первая безумная любовь. Я помню стихи, которая она нам читала на уроке литературы. Это были стихи про тишину, которая существовала в образе мышки, которую звали Бетти. Пересилив все мальчишечьи страхи, я всё-таки вытащил её погулять. Хотя первую четверть, я даже боялся написать ей. Просто сидел вечерами, или перед сном, разглядывая её фотографии в вк. Причём, у неё было всего несколько фотографий в ужасном качестве, но в которых я утопал, находя новые и новые детали.

В первую нашу встречу, я всё-таки струсил позвать её один на один: один на один я нервничал. Позвал для первого раза Вольдемара. Затем она настояла, чтобы во второй раз он снова был. В третий они пошли гулять уже без меня. Так иногда бывает. Мой жалкий заплаканный змеёныш оказался где-то в конце февраля на лесной дороге. Там, осознавая всю свою никчёмность, он запланировал залезть в петлю. Всему миру на зло. Чтобы так было: они приходят в школу, эта смазливая парочка, за ручку. День начинается и проходит как обычно. Вот урок математики, физики… Во время литературы, классной руководительнице звонят, она поднимает трубку. Вдруг её лицо меняется и она шепчет: «Антона больше нет…». И пусть делают с этим что хотят, пусть их совесть грызёт до конца жизни. Но сына пусть назовут в честь меня.

Подливала масла в огонь мать. Она, хотя я об этом не знал первое время, имела доступ к моему аккаунту в вк и читала все мои переписки. В том числе и с девочками. Все мои неловкие разговоры и шутки, которыми я старался очаровать Чернову, она пересказывала моим родственникам. И порой, мне казалось, что у меня начинается шиза или паранойя, когда ловил в словах родственников странную двусмысленность, намекающие на мои отношения с какой-то одноклассницей. Когда я узнал, что вся моя личная переписка оказалась в руках семьи, это было последним ударом по юному, тревожному и уязвлённому сердцу.

Но повешения не произошло, хотя знакомство с удавкой состоялось. В последний момент – передумал. Развернулся и ушёл от злополучного сука, оставив петлю так и висеть в лесу пугать детей и бабок. Долго в тот мартовский день я стоял и размышлял о жизни. Думал, что я тот человек, не заслуживающий любви. Умру я в одиночестве и никому не нужным… Ну и так далее в том же духе. Чувство изоляции и одиночества разрушает разум также, как и голод и обезвоживание разрушает организм. Если бы не Егор Летов, я бы, наверное, всё-таки действительно покончил с собой. Проблема подростка была решена намного проще: разрубил обе руки до состояния кровавой каши, по-нелепому был найден не вовремя родителями, отправлен на беседу с тёткой-психиатром. Тётке психиатру я рассказал ещё пару вещей, которых никто не знал: про мою попытку с петлёй и балавство с таблетками. В первый день, когда Чернова мне отказала, я прочитал в инструкции к ибупрофену что-то вроде «если вы приняли больше 3 таблеток за раз, обратитесь к врачу» и сожрал 90 штук. Конечно, ничего не произошло, я просто отрубился на крыше заброшенного санатория и проспал всю ночь на холоде, но мне кажется урон моей печени, который я нанёс тогда, тянется со мной всю оставшуюся жизнь. Может быть это событие определило для меня дальнейшую нестойкость к ядам и отравлениям. В общем-то, для тётки это был рядовой случай, тем не менее при личном разговоре с родителями она порекомендовала неделю диспансеризации. Они согласились. Это была весёлая и поучительная неделя.

Правда, я ожидал самого худшего. Самого худшего не произошло – мы жили в достаточно нормальной атмосфере. Мне показалось, что то место, где я оказался некий предбанник. Под порогом зазеркалья. Однако, там дальше, через несколько поворотов по коридору, за железной дверью или через мрачные, слабоосвещённые переходы в подвале, мы выходили в совсем другое пространство. Нечеловеческое, неподчиняющиеся никаким законам, в том числе и физики. Там жило безумие и призраки.

Я увидел Максима в коридоре. Он был мне совсем не удивлён. Он сказал мне «привет» таким способом каким говорят человеку, с которым ты уже сегодня виделся в первой половине дня. Возможно неоднократно. Я же его видел впервые за пять лет.

– Ты чего тут делаешь? – спросил я неопределённо. Не знал радоваться мне или пугаться. Чего ожидать от него.

– Хуйнёй страдаю, – сказал Максим.

– Что?

– Я в военкомате медкомиссию не прошёл.

– Как не прошёл?

– По психиатру. Сказал, что у меня слабоумие, вот я тут и оказался. На руки мои сначала смотрел, говорил, что я колюсь. Но на самом деле, у меня просто синяки.

– И как тебя лечат, – усмехнулся я. – Заставляют играть в шахматы?

– Нет… Таблетки дают. Какие ещё шахматы, ты что прикалываешься?.. Хотя шахматы у нас тоже есть.

Как позже оказалось, в шахматы лучше всех играют шизы. А с Максимом мы в тот день разошлись в разные стороны коридора. А потом увиделись только через восемь лет. Он был такой же. Разве что вид у него был болезненный и пьяный. Он стоял где-то на обочине и когда увидел меня, то осведомился почему я не предупредил его, что сегодня буду в этом районе. Ведь он мог бы мне помочь дотащить вещи. Насколько до меня доходили слухи дом его сгорел и жил он теперь в деревне, за городом. Транспорта у него не было. Даже велосипеда. Поэтому он ходил в город пешком. В будние дни он ходил на работу – работал он пекарем на хлебопекарне, а в выходные дни ходил за пивом. Как не проезжаешь мимо перекрёстка так и видишь: Максим в город идёт. Или из города. А дорога там была не близкая, около пяти километров через поле и лесок.

В психбольнице давали хорошие лекарства, от которых спокойно спалось. Вместе с тем все эмоции притуплялись, поэтому привыкание к реалиям стационара проходило быстро и безболезненно. Позже я узнал, что это были за таблетки: антидепрессанты и нейролептики. В качестве антидепрессанта у нас обычно используют амитриптилин. Амитриптилин! Если вы откроете инструкцию к нему, то обнаружите список побочных эффектов размером с Евгения Онегина, один из которых «суицидальные мысли». Для меня долгое время оставалось большой загадкой зачем человека с депрессией и суицидальными попытками лечить лекарством, который может поспособствовать ухудшению его здоровья. Как я понял амитриптилин дают всем, это стандартный (дешманский) антидепрессант. Последний человек из моего окружения, которому прописали этот препарат покончил с собой в лесу. Он объелся таблеток (в том числе этого триптелина) и вскрыл вены ручкой. Его звали Рома.

Психиатры говорят, что выбор антидепрессантов или других психотропных препаратов – процесс крайне сложный и индивидуальный. Обычно это делается методом проб и ошибок. Тебе дают таблетки и смотрят: помогают или нет. Если нет, то меняют. Вот и всё лечение. Некоторые друзья-психологи (Дарина, например) считают, что это не лечение, а всего лишь обезболивание. Паллиативная помощь. По-настоящему проблемы можно решить только синтезом препаратов и грамотной психотерапией. А в большинстве случаев, можно обойтись только психотерапией. У меня, к сожалению, опыта психотерапии со специалистом так и не состоялось. Но препараты за своё студенчество я успел употребить самые разнообразные. Занимался самолечением.

Когда меня выписали, оказалось, что Вольдемар уже расстался. Он так расстался, что сам угрожал всем своей смертью и даже удалил страницу в ВК. Конечно, он тоже порезал вены – так было модно. И конечно, мы с ним встретились, и он спросил меня: «Зачем ты это сделал?». А я ответил: «Из-за учёбы». Он сделал вид, что поверил мне. Но уже в мае, когда за окном расцветала прекрасная черёмуха, а мы курили какие-то отвратительные папиросы и пили водку на трубах теплотрассы, смотрели на грязное поле, на котором велись строительные работы, он сказал мне: «а всё-таки ты это сделал из-за нас». Я промолчал.

Расстались они непонятно из-за чего. Потом они ещё пару раз сходились и расходились. И так много-много раз.

Вдруг откуда-то взялся Максим. Он шёл мимо, видимо со смены или на смену. Но вид у него был совсем необычный: пиджак, хорошо уложенные волосы, брюки. Как будто он шёл с выпускного или снимался в фильме про людей в чёрном: на его носу сидели непропорционально огромные чёрные очки.

– Что ребят, отдыхаете? – спросил он.

– О, Макакиес, давай к нам. Водку будешь? – выпалил Вольдемар.

– Буду, – с готовностью сказал Максим и залез на трубы. Он никогда не отличался физической формой, но тут он буквально очутился с нами за один прыжок. Будучи нетрезвыми, мы не обратили на это внимания. – Я вам скажу вот что, друзья. В каждой шутке есть доля правды. Иначе она бы просто не была шуткой. Но в каждой правде есть доля шутки. Иначе это не было бы правдой. Правда – это когда пошутил создатель вселенной. Если будете относится к миру как к чьей-то иронии – вы всё поймёте очень быстро.

– Ты ебнулся, макак? – спросил Вольдемар. Было слышно, что он еле сдерживает рвотные позывы.

– Шутка, ребята. Всё шутка… – сказал он заговорчески глядя на меня и подмигнул. Затем он опрокинул бутылку водки и выпил значительную часть. Даже без запивки.

Этот день мы больше никогда не вспоминали с Вольдемаром. Более того, он его забыл. А я всё-таки не могу понять откуда Максим тогда взялся и почему его речь была на удивление чистой и грамотной. Совсем не похожей на речь психически нездорового человека.