Мал, мала, меньше

«Суд небес возгласил пророк –

Трепещи, рогатая свора.»

Змея.

Время – это поганая, скрутившаяся в тугое кольцо змея. До омерзения чешуйчатая, до тошноты длинная и бесконечная.

Она всегда пахнет чем-то отвратительным. Перегорелым вином, раскалившейся мостовой, липкими летними цветами. Так, как может пахнуть лишь воистину враг человеческий.

Как чудище о трёх головах.

Плачут бабы, ревут дети, горят города. Чёрный, вязкий как смоль огонь лениво растекается по бесчисленным хатам и храмам, доводя до предела, до самого нельзя. Когда не остаётся уже никакого желания, кроме одного: раздавить, уничтожить, убить эту гадину. Нет ничего праведнее этого желания. Нет ничего прекраснее этого открытого и честного гнева, ничего прекраснее крестящих богатыря священников, что, презрев даже собственные заповеди, благославляют могучего воина, отправляющегося на смертоубийство.

Великое напряжение, счастливая тяжесть богатырской кольчуги.

Степная кобылица летит вперёд, сквозь чёрную смолу, огонь и ветер, пожирая полынью пыль и вёрсты дорог. Секунды и года сплелись воедино, скрутились тугим клубком гордиева узла.

Слава Богу, что философов на этой земле никогда не жаловали. Сталь клинка куда честнее.

Иначе нужно было бы остановиться, нужно было одуматься. Необходимо было бы встать прямо перед Калиновым мостом, осадить лошадь, вглядеться в чудовище, принять его и понять. Какая мерзость, какая дикость, какое воистину предательское варварство.

Никакого прощения. Гадину нужно раздавить. Узел нужно перерубить.

Слава Богу, что богатырь был вечно занят. Размышлять над вопросами вечности совершенно некогда. Вечно в походах, вечно в дружинах. Бесконечные щиты на вратах Царьграда, бесконечные переполненные горечью колчаны, нескончаемое поле лошадиных черепов.

И под каждым из них – новая гадина.

Какой восторг, что богатырь не останавливается. Платком развевается его седая борода, копьё недвижимо, несмотря на бешенную скачку. Нет остановки на Калиновом мосту, мосту между жизнью и смертью.

И богатырь это прекрасно понимает.

Трёхглавое чудовище ревёт и пылкает огнём.

Чудовище?

Богатырь?

Неизвестно. Миф и реальность, сказка и быль, последний отчаянный бой и галлюцинация, все слилось воедино, перемешалось, запуталось сказочным узлом.

С визгом орут огненные звёзды, растапливая далёкий восточный снег. Ночное небо разрезают тонкие линии света. Рёв и крики, стоны и хлопки. Желтоглазая чужая тварь, прячущаяся где-то в темноте, на непреодолимых сопках. Мелкие и колкие, не снежинки даже, льдинки, со всей дури бьют в глаза богатыря.

Богатыря? Разве он не упал замертво тогда, на Калиновом мосту?

Или он упал потом, на Даманском, прошептав перед смертью одно, самое заветное и пустое, предавшее где-то в далёкой Москве имя, и прижав к груди неудобную сталь автомата? Он упал, и что снилось тому богатырю, тому солдату? Новогодний тост, лицемерная пена шампанского, пустые русские поезда, города-герои, что ещё не стали гигантским мрачным концлагерем? Что снилось тому воину на родной земле дальневосточной, когда Змей Горыныч с жутким воем падал в реку Смородину? Или это всё же был вражеский вертолёт, куски обшивки которого метеорами сыпались прямиком в Амур?

Разве можно дать на это ответ? Ради этого ведь нужно остановиться хотя бы на секунду, подумать, проговорить всё с самим собой.

А на Калиновом мосту нельзя останавливаться. Путь между царством мёртвых и живых должен быть преодолён, обязательно преодолён.

Просто потому что узел нужно перерубить. Даже если цена слишком высока.