Маленькая жизнь

Когда падет последний лист на этом старом, подгнившем у корней дереве — я умру.

Для меня это так же очевидно, как и то, что в скором времени пойдет дождь.
Я поднимаю голову и принимаюсь считать, но из-за больных глаз постоянно сбиваюсь, и приходится начинать заново.

Три дня назад их было почти сто, в этом я уверена. Теперь они облетают быстрее.

В мои годы долго фокусироваться на чем-то одном сложно, тем более задрав голову кверху, поэтому я быстро бросаю это занятие, пока не началось головокружение.

Одно знаю точно — листьев на моем дереве осталось не так уж и много. Не больше двадцати. Думаю, за выходные все они падут до единого; с этим справится любой, даже начинающий порыв ветра.
По изменившемуся, душному воздуху делаю вывод, что скоро, к тому же, начнется дождь.

Меня никто не слушает. Обидно, потому то чаще всего я оказываюсь права, а все вокруг, словно не замечая этого, удивляются, как малые дети: батюшки, дождь! Я смотрю на них и молчу. В моем возрасте не хочется никого осуждать. Осуждение — удел молодых, а я уже и не вспомню, сколько мне на самом деле лет. Вроде не так уж и много, но ощущаю я себя на все сто, это уж точно.

Хоть убей, не могу понять, когда же успела так быстро состариться. Как-то неожиданно все получилось: раз — и уже старуха.

Думаю, старость стала неожиданностью для каждого в этой клинике. Это я сказала так — клиника. На самом же деле это просто красивое название обычного приюта для всех старых, дряхлых, больных и неугодных, которых семьи привозят сюда подыхать. Моя Джози страшно ругается, когда кто-то говорит «подыхать», она предпочитает выражение «отойти в мир иной». Бедняжка! Разницы-то, собственно, никакой: как ни назови – все одно помрем. Клиника – место окончательное, отсюда не возвращаются, и все местные это знают. Стены здесь пропитаны запахом болезни и страха вперемешку с хлоркой и чистотой.

Я сижу под своим деревом и принюхиваюсь к дождю. Замечаю краем глаза, что в мою сторону топает медсестра - толстуха такая, аж страшно - и делаю вид, будто только что задремала. Они тут все очень пекутся о нашем сне, но приближается время обеда, и сестра ласково говорит:

— Берта, милая, сегодня подадут ваши любимые кукурузные крекеры. Пойдемте, не то мисс Молли заберет все.

Я приоткрываю один глаз, выдавая свою заинтересованность, и радостная сестра, пользуясь шансом, уводит меня внутрь дома. Мне не нравится, как все они прознали, что я на дух не переношу Молли, и теперь частенько пользуются этой уловкой. По дороге смотрю на то, как опадает еще один яркий листочек, и даю себе срок в два дня.
Да, к понедельнику меня не станет. С этой успокаивающей мыслью иду набивать живот кукурузными крекерами, пока Молли не утащила все самое вкусное в свою комнату. Нет, не подумайте, она славная, правда славная, только немного нервная и жадная до истерики. Она не многим младше меня, но ведет себя как ребенок.

У меня и самой дети есть, даже внуки и правнуки, которых мне, конечно же, никто не показывал, так что я знаю, о чем говорю. Джози считает, что даже после смерти я буду продолжаться в них, и это приносит ей утешение. Что ж, надеюсь, им всем достанутся мои кривые зубы и рыжина - иначе как еще понять, что я продолжаюсь в них.
Как выглядела моя родная мать, я не помню, а отца никогда и не видела. Если честно, я даже не помню, в каком году родилась, но, если в детстве нам с братом и сестрами приходилось прятаться по холодным подвалам, пока снаружи сновали люди с оружием, - думаю, было то довольно давно, и времена эти были варварские.
Однажды, еще совсем малышкой, я набралась смелости и украла ломоть хлеба у страшного человека, и он ударил меня сапогом, да так, что я отлетела на другой конец улицы, но мы хотя бы в тот вечер не умерли с голоду. А потом эти люди забрали мою мать и сестер, и больше я никогда их не видела.

Помню, нас с братом тоже забрали к себе какие-то люди, когда в нашем доме случился пожар. Оружия у них не было.

Помню долгую дорогу в грузовике и остановки на заправочных станциях; пахло бензином и жареными на костре сосисками, которыми нас иногда угощали, так что было довольно неплохо, хотя все же немного страшно. Люди вокруг говорили, что началась война, и нам остается только бежать. Надо бежать, Берти, говорили они. Но никто не говорил – куда. А потом мы оказались в приюте, и я впервые увидела здешних людей: спокойные, чистые, тихие, совсем не похожие на всех, кого мы встречали раньше.
Мы с братом не знали местного языка, и первое время совсем не понимали, что нам говорят и за что бьют. В отличие от брата, меня быстро забрала к себе семья Гартманов, - они хотели рыженькую девочку и не могли взять сразу двоих.

Мои приемные родители оказались приятной вкусно пахнущей взрослой парой. Они занимались газонами и держали маленький цветочный магазинчик ну углу улицы. На заднем дворе дома был небольшой сад, и там постоянно летали бабочки. Как же я любила бабочек, словами не передать! Часами могла сидеть в саду и смотреть, как они порхают от одного цветка к другому. Еще у них была взрослая дочь, Джози.

Гартманы основательно подготовились к моему приезду и очень волновались, когда я первое время писалась и плакала по ночам, не понимая, куда подевался брат. Впрочем, я была совсем крохой и, к своему стыду, довольно быстро его позабыла. У меня появился настоящий дом, пахнущий цветами, своя собственная кровать и даже плюшевый медведь, от которого я была без ума. Мама и Папа Гартманы воспитывали меня как родную, и я всех их просто обожала. Особенно Джози.

Когда я со временем поднаторела в языке и стала различать отдельные слова, с удивлением обнаружила, что Джози зовет меня не Берти, как все вокруг, а Медвежонок. От того, что точно таким же словом она называла плюшевую игрушку, которую я любила, своим крошечным умом я быстро пришла к простому выводу - Джози любит меня. И с тех пор мы стали неразлучны.
Вся моя жизнь прошла вместе с Гартманами. Но тут, какими словами ни расписывай, все равно не расскажешь. А пожила я красиво, можно сказать, славно пожила. Я всегда была очень привязчивой, прямо-таки прилипала к людям. Хотите верьте, хотите нет, но раньше я была настоящей стройной красавицей - все заглядывались. На меня и сейчас мужчины посматривают, особенно Клаус, старик-немец с больными коленями и печальными глазами, а я смеюсь: катаракту свою подлечи, ничего женского во мне не осталось. Ни одного женского органа.
Иногда я размышляю о том, являюсь ли женщиной по праву рождения или теперь я просто бесполое существо. Бесполое, больное и старое. Думаю, отринув пол, я стала всего лишь жизнью, теплившейся в поломанном теле.

У меня все чаще болят сердце и суставы, зрение становится хуже, отказывают ноги. Здесь все гордо зовут меня долгожителем, будто это главное достижение. Не припомню, чтобы прикладывала для этого хоть какие-то усилия.

В детстве я частенько носилась по двору и одним махом перелетала через забор в погоне за соседскими курами – вот тогда действительно было, чем гордиться. Хотя мама часто хмурилась и просила меня быть хорошей и послушной девочкой, и я старалась изо всех сил, правда старалась. Целую неделю я была послушной, но в воскресенье пошел дождь, и я извалялась в луже по самые уши, а папа лишь расхохотался, увидев меня, и сказал: «Вы посмотрите на этого счастливого грязного Медвежонка!». А потом они с мамой целый час поливали меня из шланга на заднем дворе, пока отец улыбался и приговаривал: «Нам стоило бы поучиться у Медвежонка умению радоваться жизни».
Больше всего я любила, когда Мама чистила мои уши, так что в тот вечер я абсолютно точно была счастлива, хотя и вела себя плохо. Как же так получается? Живешь, стараешься, а потом выясняется, что вовсе не так и важно, хорошо ты себя вела или плохо, если тебя все равно любят и чистят твои грязные уши.

К моему приходу остается только один кукурузный крекер, треснутый пополам. Я многозначительно смотрю на раздутые щеки Молли. Перехватив мой взгляд, она вжимает голову в плечи и удирает в свою комнату, чтобы в тишине и покое полакомиться припасами. Я не обижаюсь, пускай ест, если так хочется. Меня не волнует, у кого из нас больше крекеров, все равно скоро помрем и сравняемся по нулям. Я не виню Молли, но в глубине души все же надеюсь, что вечером ей сделают клизму. Они тут просто обожают делать клизмы, такая вот местная забава.

А вообще в клинике не так уж и плохо. Недавно у Клауса, (австриец он что ли), был день рождения, и мы все надевали праздничные колпачки. На моем были улыбающиеся рожицы, а на колпачке Молли – воздушные шары. Терпеть их не могу. Вздрагиваю всякий раз, когда они лопаются, могу даже описаться под себя. С детства боюсь громких звуков. Папа говорил, что я нервная, а мне кажется, это из-за того случая, когда на наш дом упал снаряд с неба и начался пожар. До сих пор на дух не переношу петарды и салют.
Все считали меня отважной девочкой, но на самом деле я была не такой уж бесстрашной. Помню, когда была маленькой, мама частенько разрешала мне спать в их кровати во время праздников. Папа по началу ворчал, но через какое-то время сам прижимал меня к себе и гладил по спине пока я не усну.

Да, я была самым счастливым ребенком на свете.

Когда родители Гартманы уходили на работу, я забиралась на их кровать и утыкалась носом в отцовскую подушку, лишь бы подольше сохранить его запах. Иногда мне по-прежнему чудятся папины руки на спине. Удивительно, ведь его давно и в живых-то нет, а ощущения от его поглаживаний успокаивают.

Я возвращаюсь в свою комнату и вижу у кровати неровную стопку кукурузных крекеров. Хорошая все-таки старушка, эта Молли. Зря я про нее так. Настроение сразу как-то улучшается, и на душе становится так тепло. Беру крекеры и устраиваюсь у окна, глядя на свое дерево.
Снаружи начинается дождь, и я чувствую удовлетворение от того, что была права. Наблюдаю за тем, как сверху падают холодные кусочки неба, и ветер безжалостно срывает листья, а вместе с ними уносит и годы моей жизни: раннее детство, когда малышке с торчащими ушами пришлось пережить ужасы войны, бомбардировку, голод, потерю близких, приют. Юность, когда она строила жизнь, любила, теряла, находила утешение в мелочах. Были смех и слезы, рождение детей и их первые шаги, их собственные победы и потери. Были ночи, когда казалось, что сердце разорвется от горя. Но утро все равно наступало. И в нем всегда находилось что-то хорошее. Радость и грусть могут жить в одном сердце, — этому меня научила Джози. Я смотрю на оставшиеся листья и гадаю, наступит ли для меня еще одно утро, чтобы я могла любить ее и быть рядом?

Джози приходит вечером и плачет. Удивляюсь, неужели я так плохо выгляжу для того, кто завтра умрет? Странные все-таки создания, люди - такие хрупкие и так любят все усложнять. Зачем-то плачут перед тем, что и так неизбежно. Я не жалею, что не увижу завтрашний день. Я видела тысячи рассветов, разве этого мало? Видела, как солнце поднимается над рекой, разливаясь золотом по воде. Видела, как первый снег ложится на землю большими хлопьями. Видела лица тех, кого любила, — смеющиеся, злые, уставшие, прекрасные.
Завтра меня не станет. Но я уже была дождем, травой, музыкой, снегом на Рождество, бабочкой на цветке, плачем новорожденного, запахом перед грозой. Я уже была всем, чем можно быть. Как это прекрасно — знать, что все уже случилось. И потому — я не боюсь. Я только переживаю за Джози, потому что не знаю, справится ли она без меня.
Однажды бедняжка до слез распереживалась, когда я проглотила какого-то жука, и полдня мы провели в больнице. А сколько крику было, когда я поймала змею! Боже, вы бы слышали. Змеи мне всегда нравились, а вот кошек я просто терпеть не могла. До трясучки не выносила, уж не знаю, что такого они мне сделали в прошлой жизни. Когда родителей не стало, Джози забрала меня жить к себе, и ее мужу пришлось избавиться от кота, хотя Джози вообще-то их очень любит и была бы не против завести парочку. Я разрешила притащить в дом этих пушистых тварей только после своей смерти. Вредная я была, куда уж без этого. А еще ревновала ужасно, поесть любила, да так переедала порой, что начинало тошнить и пучить. Особенно от бананов и желтого перца. Если так подумать, мне вся желтая еда нравилась. Особенно кукурузные крекеры.

После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на дереве осталось всего два листа. Все еще темно-зеленые у стебелька, но тронутые по краям желтизной распада, они храбро держались на ветке.

Они упадут сегодня.

На завтрак были овощи и свежий кукурузный хлеб. А еще нам дали по шарику шоколадного мороженого, моего любимого. Прямо праздник какой-то. Несмотря на мороженое, с каждым часом мне становится хуже. Я уже почти ничего не вижу и не чувствую своих ног. Я прикладываю последние силы, чтобы добраться до дерева и устроиться у его корней.
Завтра меня здесь не будет, но это дерево продолжит стоять, Клаус и Молли продолжат воровать друг у друга крекеры. Джози будет продолжать жить.

Однажды это дерево зацветет вновь и даст новые побеги. Вот еще один полетел. Теперь нас осталось двое. Я не боюсь. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему земному. Болезненная фантазия, калейдоскоп памяти завладевает моим разумом все сильнее по мере того, как одна за другой рвутся все нити, связывавшие меня с жизнью и людьми. Тело больше не слушается, но воспоминания такие яркие…

В детстве я мечтала о собственном доме и саде с розами - благодаря Гартманам, эта мечта сбылась.

Я мечтала о любви.

Меня любил прекрасный человек.

Думаю, смерть не страшна, если ты знаешь, что был любим до самого конца. Когда попаду на небо, то, надеюсь, моя настоящая и приемная матери и отец, мои братья и сестры тоже там будут. Надеюсь, в следующей жизни у меня будет шанс начать все сначала и еще немного побыть молодой и здоровой. Мне бы еще хоть немного времени, чтобы сказать и сделать все то, на что не хватило смелости…

Время неумолимо бежит вперед. В эти последние минуты я думаю о том, как быстро все закончилось. Только вчера я была маленькой девочкой, уткнувшейся носом в подушку с папиным запахом, а сегодня уже старуха, доедающая свое последнее шоколадное мороженое.

Джози найдет меня вечером в саду. Надеюсь, она простит мой уход. Не плачь, Джози, уже завтра ты сможешь завести кота.

А теперь иди домой, поужинай со своей семьей.

Ты хорошо потрудилась, дорогая, теперь ты готова меня отпустить. Разреши себе новую любовь, не думай, что предаешь меня. Благодаря тебе моя жизнь была полна любви и света. Мы обязательно однажды увидимся вновь. Я буду тебя ждать, мой самый любимый человек.

На локоть садится бабочка она красивая пахнет небом и похожа на волшебство мир полон волшебства если не искать объяснений надеюсь Джози тоже когда-нибудь увидит мир таким теплое летнее солнце греет мои бока и я улыбаюсь чувствую руки отца на своей спине спокойно и хорошо пахнет кукурузным хлебом и мамиными духами значит я все сделала правильно и могу отдохнуть как же я люблюбабочекиволшебство

***

В обед Джози вышла в сад и застыла, выронив пакет с крекерами. Под голым раскидистым плющом мирно спала Берта, а рядом с ее хвостом лежал одинокий лист.

— Медвежонок, — прошептала Джози, падая перед ней на колени.

— Двадцать лет. Настоящий долгожитель для крупной породы. — сказала толстая медсестра, подбоченившись.

— Ретриверы разве такие уж крупные? — Удивилась Джози сквозь слезы.

— Ну, явно крупнее, чем пудели. — Толстушка задумалась. — Вы же видели Молли? Так эти двое забавно ладили, еду друг дружке таскали. Ох, и бедняга Клаус ужасно расстроится, у них же была такая любовь…

— Доги вообще ужасно чувствительные.

Джози осторожно погладила седую морду. Вспомнила день, когда родители принесли маленькую Берту из приюта. Она казалась куда более неуклюжей, чем большинство щенков. Она не прыгала и не кувыркалась подобно другим собачьим детенышам, — блуждала по комнате, внимательно изучала новый мир, врезаясь во все, что оказывалось у нее на пути: стулья, столы, людей, стены. Берта была настоящей маленькой личностью. Настоящим членом семьи Гартманов.

— Спи спокойно девочка. Джози тебя никогда не забудет.

— Она прожила счастливую жизнь. — мягко сказала медсестра. — Во многом, благодаря вам.

— Счастливую маленькую жизнь. — откликнулась Джози и провела рукой по нагретой на солнце рыжей шерсти.

Казалось, Берта мирно спит и улыбается своим снам.

А по саду порхает бабочка.