Маленькая трилогия. Часть первая. Каждый охотник желает знать где сидит фазан

2011-2012

Все совпадения описанных событий с реальными являются совершенно случайными и незлонамеренными, хотя когда это кого-то убеждало

Она стояла на высоком крыльце, положив руки на перила.

Вообще-то было непонятно, зачем она там стояла. Обычно с крылец царапающим горло и вызывающим надсадный кашель криком звали по вечерам домой своих детей деревенские матери.

У нее не было детей. И был день.

Семилетняя соседская девочка украдкой наблюдала за ней из-за забора двора своего дома, думая, что остается незамеченной.

Девочка была одета в голубую куртку и темно-синие спортивные штаны. Коротковатые ей рукава куртки обнажали красно-лиловые, местами отливающие фиолетовым от осенней промозглости кисти рук, костистые, как птичьи лапки, и худенькие запястья. Из-за широкой резинки манжет, туго обхватывающих тощие лодыжки, ботинки выглядели еще более непропорционально большими и громоздкими. Девочка казалась некрасивой еще и из-за собственной уверенности в своей некрасивости, сутулости и какой-то ощутимой во всем ее облике готовности к виноватости.

Строго говоря, женщина на крыльце не была красавицей, но она была похожа на героиню кино о какой-то другой - такнебывающей - жизни. У нее были густые черные ресницы, черные росчерки бровей, узкие губы, накрашенные ярко-красной помадой с четким контуром, тонкий нос с горбинкой и длинные черные волосы, жесткие, тяжелые, с крупными локонами, не собранными в хвост: на фоне более традиционных для жительниц деревни коротких стрижек с химической завивкой роскошная копна смотрелась необычно и непривычно, и как все непривычное, вызывала чувство диссонанса и подспудного неудовольствия.

И она красила ногти. На руках и на ногах. Ногти на ногах у женщины на крыльце были покрыты ярким броским красным лаком.

В деревне никто не красил ногти. Тем более на ногах. Тем более лаком такого вызывающего оттенка. Даже по праздникам, разве что самым большим. Маникюр мгновенно погибал в осенних битвах за урожаи, во время промышленного сбора грибов и ягод в лесах летом и в круглогодичных ежедневных эпических сражениях с бесконечной домашней работой. На ногах ногти не красили, потому что в обуви все равно же не видно.

У женщины, стоявшей на крыльце, не было огорода, у нее был только цветник, что тоже являлось серьезным вызовом традиционному укладу - в деревне цветы не сажали, рачительно экономя силы и место на грядках для более практичных плодовоовощных культур, а всяким там "пустоцветом" никто никогда не заморачивался.

Пустоцвет он и есть пустоцвет. Бессмысленный и ни на что не нужный.

Сейчас, осенью, цветы соседки жухлыми снопами понуро мокли, допогибая, в тоскливой сентябрьской мороси.

На ногах у женщины на крыльце были босоножки с сеточкой на высокой пробковой платформе, на руках поблескивали золотые браслеты-кольца. Девочка никогда не видела браслетов на ком-нибудь в реальной жизни, только в кино. Это самое неудобное украшение из всех возможных, оно мешает делать все. Несмотря на холод, на соседке был только пеньюар с запахом густого, насыщенного алого цвета, у мамы девочки тоже был такой, мама привезла его из Чехословакии, где была на экскурсии, но никогда не надевала - пеньюар лежал на самых верхних полках секции вместе со старой одеждой, которой больше не пользовались.

Продрогшая, девочка рассматривала соседку, и ей было мучительно неловко за нее. Зачем та стоит на крыльце просто так? Тем более, в одном пеньюаре - холодно же и неприлично? Она ждет мужа с работы? Рано еще. Подругу? Вряд ли, подруг у нее не было, к ним не ходили гости, в деревне эту пару недолюбливали. Почему соседка не спрячется в квартире, она ведь знает, что над ней все смеются? Над тем, что она в течение дня по несколько раз меняет наряды. Что носит стыдные платья из полупрозрачных тканей. Что сильно красится - мазюкается как мартышка. Она же не ходит на работу. Зачем ей тогда столько одежды и косметики?

Она пустоцвет, как и ее цветник.

Почему ее муж на ней женился? Она плохая. Над ним из-за нее в деревне тоже все смеются. Почему он не ругается с ней и не требует, чтобы она перестала его позорить? Их же обоих из-за нее заклюют! Наверное, все потому, что он тихий.

Соседка заметила наблюдавшую за ней девочку, и, улыбнувшись, махнула ей, приглашая подойти.

- Хочешь, покажу тебе что-то? Иди сюда!

Не понимая, зачем она понадобилась странной соседке, девочка неожиданного приглашения испугалась, но, не умея отказывать взрослым и боясь обидеть отказом, да и любопытная, конечно, тоже, все-таки вышла из своего укрытия. Перешагнув через протекающий между их и соседским домом ручей, она поднялась по лестнице следом за модницей-сковородницей в красном пеньюаре.

Квартира соседей оказалась удивительно уютной и сухой, без свойственной деревенским, плохо отапливаемым домам сырости, и какой-то очень солнечной и золотисто-оранжевой. Робея, девочка сняла в прихожей ботинки и куртку. Пальцы немного дрожали от волнения и чуть-чуть - от неловкости, ведь она только что стояла и плохо думала о хозяйке квартиры, а сейчас находится у той в гостях и изображает почтение, лицемерка, а так нельзя, это плохо, девочке не нравилось так поступать.

Соседка провела свою маленькую гостью в зал, как называли в деревне большую общую комнату, в центре которой обнаружилось дивное диво - внушительное плетеное кресло-качалка, устланное явно самодельным, но очень красивым покрывалом, вязаным - и очень умелой талантливой рукодельницей - то ли спицами, то ли крючком. На двухстворчатом трюмо в углу выстроились флаконы с духами, баночки с кремами и сверкающие футляры помад. С открытых створок зеркала свешивались накинутые на их углы нити разноцветных бус, на одной из ставен поверх бус была надета белая шляпа с широкими полями. На полу рядом с трюмо лежала объемная вместительная соломенная сумка, перед зеркалом стоял пуфик - низкий, обтянутый замшевой тканью "пенек" без спинки, чтобы, сидя на нем, было удобно наносить на лицо крем или макияж. На стене среди картин и фотографий в рамках висела какая-то непонятная штуковина, обруч из прутиков лозы, обтянутый нитками и ленточками, с прикрепленными к нему снизу перышками. В воздухе пахло сухими духами и пудрой.

Хозяйка квартиры молчала, она не умела, не имела навыка общения с детьми - это было видно. Девочка же не знала, как общаться с малознакомыми взрослыми. Это взрослые общаются с детьми, а не наоборот. Обе чувствовали скованность, девочка краснела от смущения и напряжения.

- Смотри здесь все, что захочешь, - предложила соседка, ее, кажется, зовут Тамара, не уточнишь ведь, как-то неудобно спрашивать у взрослого человека его имя.

Деревенские женщины, обсуждая кого-либо и сплетничая, по имени никого, как правило, не называли, используя вместо этого различные описания. В адрес Тамары это были "цыганка", "попугай", "клоун", "фифа", "наша краля" или вообще немудрящее "эта" в сопровождении широких размашистых жестов, словно рассказчица руками пыталась изобразить в воздухе некие длинные кустистые перья, торчащие во все стороны. Называли Тамару также "просто утки кусок", но это было что-то совсем уж нелогичное: чего обидного в таком обзывательстве? И почему только кусок, а не вся утка целиком?

Зашуршали нити бамбуковых штор в проеме двери - молодая женщина ушла на кухню, а деревянные костяшки еще какое-то время продолжали раскачиваться и мелодично постукивать друг о друга.

Шшшшшурх-тук-тук-тук… Тук… Тук… Тук...

Оставшись одна, девочка присела на мягкий пуфик перед трюмо. Взяла в руки шкатулку, инкрустированную разноцветными стеклянными камушками, с колечками и сережками внутри, пробежала глазами - глаза разбегались - по батарее баночек и флаконов. И тут ее взгляд выцепил из общей пестрой мозаичной картины нечто совершенно невообразимое - статуэтку из твердой плотной резины в виде сидящей на коряге русалки.

Это было похоже на материализовавшийся кусочек сказки, на воплотившуюся и ставшую осязаемой фантазию. Рыбий хвост был сплошь покрыт сверкающими чешуйками, огромные блестящие глаза обрамляли настоящие, а не пластмассовые, как обычно у кукол, ресницы, обнаженную грудку и маленький круглый животик с точечкой пупка прикрывали только тяжелые длинные пряди таких же "живых", как ресницы, невероятно мягких и густых волос.

Несмело, делая вид, будто это получилось нечаянно, словно стесняясь кого-то, как если бы кто-то мог за нею наблюдать и - наругать - девочка едва коснулась подушечками пальцев кукольного тела, не фарфорового, не пластмассового - резинового, а потому податливого и теплого, почти как настоящее. Его хотелось потрогать, чтобы убедиться в его существовании - в самой возможности существования чего-то подобного: девочка никогда не видела настолько красивой женской груди.

Бабушка часто брала девочку с собой в общественную баню, расположенную в цеху гигантского завода, на котором бабушка работала.

В бане всегда было сумрачно и парно, и как-то "темно-коричнево": почерневшие от влаги деревянные полки и лавки, облицованные грязно-бурой плиткой пол и стены, стекла окон, по всей площади покрытые толстым слоем темно-синей краски с неряшливыми потеками с засохшими каплями. Не закрашенной - "для света" - оставалась только узкая горизонтальная полоса в самом верху окон, но смысла в этой уступке было мало, если вообще был, за окном росли деревья, не пропускавшие дневной свет даже в самый солнечный день. Длинный ряд душевых кабинок без дверей напоминал стойла в колхозном коровнике.

В полумраке в клубах пара осторожно, чтобы не поскользнуться на мокром полу, неуклюже передвигались грузные женские фигуры с алюминиевыми тазами в руках. Тяжелые груди свешивались на живот, каждую купальщицы поочередно поднимали, чтобы помыть пространство под ней, затем так же педантично вымывали кожу между многоярусными складками живота, самая нижняя из которых фартуком скрывала под собой разросшийся аж на бедра треугольник. Было страшно неловко являться невольным наблюдателем всего этого, и девочка старалась не смотреть по сторонам, хотя совсем ничего не видеть все равно не получалось.

Аккуратно, не торопясь, женщины поднимали тазики с водой и опрокидывали их на свои массивные китовьи тела. Вода хлестко расплескивалась по полу. Гулко и звонко, с эхом под высокими сводами потолка, грохотали тазы, складируемые друг на друга "башенками" на отдельном столе закончившими свои гигиенические процедуры парильщицами.

- Письку помой! - каждый раз напоминала бабушка, и каждый раз уши болезненно вспыхивали от стыда.

Девочка всегда старалась успеть предвосхитить это бабушкино напоминание, и самой сделать все, не дожидаясь зычного распоряжения, но, поскольку свои интимные мероприятия она осуществляла, как и подобает осуществлять интимные мероприятия - максимально незаметно, бабушка их и не замечала, а потому избежать вызванной неделикатными "цэу" публичности никогда не удавалось. Поэтому в бане всегда хотелось, чтобы все побыстрей закончилось, хотелось как можно скорей одеться, и чтобы оделись все вокруг.

Но раскрасневшиеся распаренные женщины с влажными волосами, реденькими жидкими прядками прилипшими ко лбу, не спешили. Голые, в одних трусах, просторных, доходивших до середины бедра - бабушка, смеясь, называла их "парусами" - они сидели на скамейках у шкафчиков в раздевалке, широко расставив свои монументальные ноги, и медленно, обстоятельно натягивали шерстяные чулки, закрепляя их на бедрах скрученными резинками "от трусов".

Смотреть на русалку не было неприятно и стыдно. Ее не хотелось одеть или укрыть волосами. Как раз наоборот, тяжеленные пряди хотелось откинуть назад, за спинку, обнажить хрупкие ключицы и красивые длинные ручки с тоненькими запястьями, и смотреть на них долго-долго, сидя, покачиваясь, в кресле-качалке, в котором было хорошо, как у бога за пазухой.

Казалось, там, за окном квартиры, стоит только подойти и выглянуть на улицу, - никакая не осень, никакой не север, там море и теплые волны разглаживают белый песок, усыпанный лепестками тропических цветов. Другой, совсем-совсем другой мир, о котором ты откуда-то знаешь - видел в кино? Во сне? В прошлой жизни?

- Смотри, что я хочу подарить тебе, - в сопровождении шуршания и перестукивания сочленений бамбуковых штор в комнату вернулась хозяйка дома и протянула своей маленькой гостье пакетик.

- Там колечки, брошка, кулоны на цепочках. Я все это уже не ношу. Хочешь, отдам тебе? Забирай! Все! Бери!

- Спасибо, - девочка взяла протянутый ей подарок, борясь с нестерпимым желанием попросить - конечно же, никогда она не решилась бы на это - вместо украшений волшебную русалку, за которую она отдала бы все украшения, все драгоценности и сокровища мира.

- До свиданья! - попрощалась девочка, глотая слезы от пронзительного сожаления о невозможности обладания так остро желаемым.

Надев куртку, она сунула пакетик с украшениями в карман и вышла на крыльцо. По привычке села на перила и начала съезжать по ним вниз, как увидела стекающую в одном месте с перил слюну - на перила совсем недавно кто-то смачно плюнул. Девочка не успела затормозить и проехала по гадости, стерев ее своими штанами, едва не заскулив от отвращения.

Девочка воровато огляделась по сторонам: никто не видел, что она была в гостях у чудаковатой соседки? Дружить с тем, над кем все смеются… боязно. Смысла в ее предосторожностях было немного - девочка была близорука и все равно не увидела бы свидетелей. Впрочем - а даже если бы и увидела...

В памяти всплыло еще два услышанных когда-то в адрес Тамары выражения - "единоличница" и "белая ворона". На первый взгляд нисколечки не обидные, а уж тем паче по сравнению со всеми остальными эпитетами, отпускаемыми ей вслед, эти формулировки почему-то были - это чувствовалось - самыми страшными из всех.

Девочка перепрыгнула через ручей и взбежала по лестнице к себе домой.

Мама снова в голос плакала на кухне.

В последнее время мама почему-то часто плакала.

За маму всегда было особенно, нечеловечески страшно - когда она болела или ругалась с отцом. Одновременно к этой душераздирающей тревоге примешивалось пронзительное понимание, насколько ее детского участия и сострадания мало, недостаточно, насколько она сама - это не то, что нужно, и насколько не способна она заменить того, что нужно, или хотя бы частично компенсировать его нехватку. Но все эти мысли и переживания вызывали у девочки не обиду, а чувство горького, до слез, разочарования, отчаяния и злости на себя за собственную незначительность и несущественность.

Шкаф в прихожей, где хранились ненужные вещи, был открыт, и разноцветные одежки мятой грудой валялись на полу. Девочка опустилась рядом с цветастой кучей и вытянула из нее мамино черное платье в белый горошек из легкой, почти невесомой полупрозрачной ткани, пахнувшей мамиными духами. Сверху лежало еще одно мамино платье - малиновое, с разводами орнаментов, под которым обнаружились босоножки на высокой платформе с цветами из искусственной кожи и такие же, как у соседки, "шлепки" с сеточкой - только не на платформе, а на невысокой шпильке - так было даже красивее. Почему мама все это не носит? Это все такое красивое. Мама такая красивая. И почему она сейчас плачет на кухне? Из-за чего она так часто плачет?

В глубине квартиры проснулся годовалый братик - в дальней спальне, где они спят с мамой втроем, отец уже давно спит отдельно один в детской, куда девочка наотрез отказалась "переселяться" из-за панического страха темноты.

Из кухни вышла мама.

- Где ты была? Где тебя черти носят? Иди покорми поросят!

Девочка послушно встала с колен и прошла на кухню, где взяла приготовленное ведро с поросячьим пойлом.

Нельзя быть пустоцветом. И единоличницей.

Нельзя! Нельзя!

Стыдно. Очень стыдно. И страшно.