Маленькая трилогия. Часть третья. Хозяйка лесного дома

Моей О -

за здоровое безумие и красоту того нашего лета

- спасибо.

2011-2013, мир

Фрагмент одеяла.

Стереть движением век.

Конус света в щель между неплотно сдвинутыми занавесками.

Стереть.

Угол стола в комнатном полумраке цвета некрепкого чая.

Стереть.

Просыпаться не хотелось. В завечье лучше.

Смотреть сны натрудила глаза под веками.

Встала, опустив босые пятки на досчатый пол. Прошла к окну, раздвинула занавески.

Солнечный свет ворвался снаружи внутрь с нетерпением посетителя, истомившегося в очереди в ожидании открытия продуктовой лавки. Захватил, интервент, сразу все пространство помещения до самых дальних уголков. Ну здравствуй-здравствуй, радость моя!

Боже, опять эта пришелица здесь! Стоит с виноватым видом назойливой попрошайки, взглядом бедной родственницы заглядывает с надеждой в окна. Вздрогнула, увидев движение в негостеприимном неприветливом нерадушном доме. Вздохнула, отвернулась, отошла от окна.

Сложила поленья в топку печи, сколола щепы, подложила снизу, чтобы легче разгоралось, развела огонь. Затрескало, запрыгало по щепкам пламя, скоро займутся дрова, сначала едва-едва, потом загудит все, зашумит-зашугает, заполыхает. Поставила большой чайник в печь, нагреть воды. Пока не умоешься с утра - не человек, даже бога меньше любишь, он тебя тоже.

Посмотрела на себя в зеркало на стене. Волосы русые с золотым отливом, длинные, густые, тяжелые, шее больно даже, шея длинная, тонкая. Тонкая кожа, тонкие ключицы, тонкие пальцы. Глаза-ламбушки, в поллица.

Долго-долго расчесывала волосы. Заплела косу, накинула сверху платок на плечи, взяла ведро, открыла дверь, вышла в утро на крыльцо. Стоявшая у дерева непрошеная незваная гостья подобралась, хотела было податься навстречу, но застыла, не зная, как быть:

- Пожалуйста! - неуклюже завела старую пластинку. - Можно с тобой хотя бы просто поговорить?

Поговорить… Как же они любят говорить. Дал же бог бодливым сущностям рога, спички детям малым - речь неразумным, не разумеющим, говорливым, словоохотливым, пустословным, пустопорожним.

- Мне помощь твоя нужна! - ее гостья больше не злилась, хотя поначалу совала, чванливая, полная спеси, гроши, громко возмущалась молчаливым отказом, угрожала-грозила, громом гремела, чуть ли не с кулаками бросалась, на колени падала, просила-молила, и снова кричала.

Кричи-кричи. Крик - это значит, ребенок родился живым.

- Говорят, ты много можешь… - от проклятий перешла к лести, от гнева к торгу.

Перешла быстро, это хорошо. Хотя, конечно, лучше бы было сразу с принятия начинать, но да это совсем уж неисполнимо, не бывает так. Ребенок не рождается умеющим ходить.

Взгляд заискивающий, голосок лебезящий, задыхающийся, глаза на мокром месте. Высокая, красивая, умная, а такая... жалкая. Столько силищи в ней, а такая валкая. Такая могущая, а такая немощная, такая свободная, а такая скукоженная, скованная-перезакованная с головы до пят, позвоночник с коленочками - студень студнем, пальчики-тростиночки вечно холодные - мелкой дрожью и сердечко так и трепыхается-бьется птичкой в клетке, выброшенной на берег рыбешкой.

Проходя мимо, захватила немного протоплазмы своей просительницы, как срываешь мимоходом листок с дерева, растерла между пальцами, вдохнула, прислушалась. Бедная же ты моя бедная, любил ли тебя хоть кто-нибудь?

Будет из нее толк? Ой, ли... Воды в ней почти нет, только лед и туман, плотный, мрачный, с угольной пылью. Поить и поить. Напитывать.

Начала спускаться к восточной реке по тропке между двумя высокими стенами густой травы - еще с росою, холодной, чистой.

Ее гостья брела за ней:

- Я не задержу тебя долго. Мне помощь твоя нужна, понимаешь? Я жить без него не могу.

- Не с тем пришла ведь, - сказала, не оборачиваясь, и услышала, как сзади чуть захлебнулась вдохом от неожиданности ее посетительница: уже и не чаяла услышать в ответ хоть что-нибудь на свои тщетные воззвания.

Любят же они просить не о том, нуждаясь так во многом.

Опустилась на побережные камни, погладила рукой прозрачные хрустальные струи, наклонилась, зачерпнула воды, трижды отпила из ладони, трижды умыла лицо. Трижды зачерпнула над водой водной ауры, добавила к своей. Дождалась, пока между лопатками забьет ключ, закрыла глаза, выдохнула стон.

Ее гостья молчала, ожидая продолжения разъяснений, боясь нечаянно испортить все неверной репликой или лишним движением.

- Ты можешь... можешь сделать так, чтобы он… навсегда… со мной… - осторожно заговорила ей в спину, в тяжелую косу на спине.

- Что тебе надо на самом деле?

- Помоги мне. Я так устала. Устала от боли. Устала от страха. Устала от усталости.

Это ли боль, что вы о боли знаете? А вот усталости в ней много, что есть, то есть. Ушла-убыла вся сталость, было и не стало, была да вся вышла. Лечить и лечить. Ох, беда-беда...

- Про тебя люди много говорят. Говорят, что ты все можешь.

- Ты все можешь.

Пришелица встрепенулась, вглядываясь в ее лицо, пытаясь расшифровать сигналы, увидеть знаки, отгадать загадки, уловить скрытые смыслы, отчитать подтексты, схватить на лету намеки:

- Помоги мне понять тебя, - не сводила с нее жадных молящих глаз. - Дай мне ответы. Научи меня.

Ну наконец-то! Вот это уже ближе к делу. Не совсем безнадежна.

Журчалось водою, птицами чирикалось, щебеталось, свистелось, переливалось и выводилось на все голоса, как будто это сами слои выстуженного за ночь, вымытого ночной грозой воздуха терлись друг о друга, рождая это разнокрасивое многоголосие. Высокая трава шелестела-нашептывала, перешептывалась с ветром и небом, и гибко, не ломко клонилась к земле.

- Слушай.

- В смысле? Кого слушать? Тебя? Ты же вечно молчишь! Процедишь что-то, понимай тебя, как знаешь!

- Что ты слышишь?

- Говорю же, ничего я не слышу! Что я должна по-твоему услышать? Звуки мира? Себя? Голос бога?

- Что ты слышишь?

- Да что тебе надо, какой ответ тебя устроит, какой градус патетики подойдет?

Несладко с ней придется. Ну да посмотрим-посмотрим, будет что.

- Что ты слышишь?

- Что ты от меня хочешь?!

- Ты что хочешь?

Молчала, сопела, злилась, собиралась что-то высказать, бросить-швырнуть в лицо, но сдерживалась, прекрасно понимая, что все висит на волоске, это экзамен, и единственный призрачный шанс продолжить едва зародившийся, такими трудами вымученный контакт - дать правильный ответ.

- Пить. Я хочу пить.

- Повторять не буду. Я учу, ты делаешь.

- Да-да, хорошо, я согласна! Я все сделаю! - закивала головой, всем своим видом демонстрируя прилежание, с трудом справляясь с возбуждением от облегчения.

- Силу бери в себе. Используй свою волю.

- Это как? Что это значит?

- В тебе есть все.

- Это что, все? Все твое учение?

Или все-таки безнадежна?

- Начало в начале. Вначале - чистота.

- Ээа... Ну да... И?..

- Умойся.

Подошла, разочарованная, нога за ногу, нехотя, преодолевая недовольство, без прежней готовности к послушанию. Опустилась на землю на колени, наклонилась к ручью, трижды умыла лицо, абы как, словно одолжение делая, расплескивая-разбрызгивая неряшливо каскады капль. Растеклось на груди по ткани платья мокрое пятно, закапали капли с локтей. Расплылась тушь под глазами, будто долго горько плакала. Оно бы было и неплохо, ну да проплачется еще.

- Что-то еще?

- Убери в доме.

- И все?

- Из былого забери все лучшее.

- Я так понимаю, нормальных указаний не будет...

Им столько наговорено, говорено-переговорено, думать-не передумать, а они знать не знают и знать не хотят ничего, как учить таких? Учить не переучить...

- А теперь уходи. Приходить будешь, когда позову.

- Как ты свяжешься со мной?

- Мы уже связаны.

Набрала воды в ведро, встала, пошла, не оборачиваясь, обратно по тропинке в гору, назад к дому. Солнце уже разогревалось, становилось тепло, знойно, в соснах начинала вскипать не остывшая за холодную ночь смола, кора начинала сочиться запахом целебным, исцеляющим, целительным.

Поднялась на крыльцо и вошла в дом, закрылась дверь за ней.

Дымок трепыхался над крышей лесного дома, ветер шевелил первый упавший лист, шурсткий, крохкий, коричневый - или прошлогодний даже, когда бы сейчас так иссохнуть успел бы? - где-то перезимовал, в подполы забившись, похоже.

Подхваченный легким дуновением, лист сорвался с крыльца и, нырнув в высокую траву, куда-то исчез бесшумно и незаметно.

Живи

«- Серьезно? Ты молишься? Говоришь с богом?

- Слушаю» (с.)

Холодно бывает разным.

Бывает холодно, которое остывшее тепло.

Еще недавно печь была жарко натоплена, аж гулом гудела вся, аж со свистом закручивались конвекционные вихри нагретого воздуха, и даже стены, казалось, треща по швам, раздувались парусом в разные стороны, не в состоянии вместить всего тепла и жизни, тестом пышущих из своей посудины. Но вот погасло яркое пламя, остывает печь, дотлевают угли, слабо пульсируя багровым бисером в черноте печного нутра, с легким потрескиванием возвращаются к обычной геометрии стены - ужимается пространство, успокаивается и замирает, опадает к полу воздух, проседает печь, провисает потолок.

Бабушкин дом встретил холодно, которое давно отсутствие тепла. Долгие месяцы не топилась печь. Поникла она, осунулась, как дряхлая старушка. Без дела кривобокая стала вся, растрескавшаяся и совсем маленькая - разве у бабушки была такая небольшенькая печь? Печь, всегда казавшаяся центром мироздания, способная все мироздание отогреть, эта печь - она на самом деле такая маленькая, покосившаяся и старая?

Осиротелая. Вдовая.

Не дождалась меня. Совсем чуть-чуть не дождалась. Ну как ты так, бабуль? Ну как так?

Прошлое лето стало, как оказалось, последним летом, когда я видела бабушку. В то лето она часто заговаривала о смерти.

«Увижу ли тебя еще, мое ты дитятко?».

«Не рви мне сердце, бабуль!».

За год до этого умер дед, первая родная могила в жизни.

Ходила по дому, этому дому, где прошли самые счастливые моменты детства, и не могла понять, как такое возможно: есть старинная дедова железная пружинная кровать на высоких ножках, есть виноградная лоза, которую дед с таким азартом растил - после его смерти она совсем обвалилась на землю, некому стало следить за ее подпорками, а она разрослась, как сумасшедшая, - есть древний дедов мотоблок в гараже. А дедовой спины в клетчатой рубашке на фоне неизменившегося, любимого каждой клеточкой крови, пейзажа, и бейсболки, которую дед, немодную, донашивал за кем-то из внуков, не видно. Вглядываешься в заросли подсолнухов, ты так хорошо помнишь, как мелькала там, за ними, хозяйничающая в огороде спина, вглядываешься, и так готов обрадоваться этим родным ситцевым клеткам, а их там нет. И никогда уже не будет.

Летом деда редко можно было видеть в доме - то траву в поле скотине косит, то в огородах свои тыквы-«гарбузы» инспектирует, то рыбачит-грибы собирает в лесу, то с мотоблоком ковыряется, то в сараях «порядкует». А все равно всей кожей, каждым нервом и всей окаменевшей диафрагмой ощущалось, насколько опустело без него пространство.

«Увижу ли тебя еще, мое ты дитятко?».

«Бабуль, не рви мне душу!».

Представить тогда, что этот непредставимо опустевший дом опустеет еще больше, окончательно, насовсем, было невозможно. Как и то, что дом придется продать, с этой печкой, этими окошками, в которые с улицы заглядывают подсолнухи, и что ездить по одному из самых счастливых маршрутов - на летних каникулах в деревню к бабушке - тебе больше в жизни не доведется.

Дом на дом не похож. В большой комнате, «летней», юго-восточной половине, парадной, празднично-застольной, «той хате», как называла ее бабушка, где было просторно, светло и пустынно, как в храме, куда неохотно допускались люди и дети, где висела красивая люстра, а в секции хранился гостевой хрусталь, где нельзя было «гойсать» (носиться) и «галекать» (перекрикиваться), а за «збеëдаванное», то есть, «превращенное в беду», скомканное нарядное тканое покрывало на диване или креслах бабушка кричала криком, - в той комнате сейчас оставшиеся от похорон длинные столы и лавки. Кресла вынесли, все не на своих местах, ковров на полах нет, и покрывал тоже.

Что сказала бы бабушка? Ай-яй! Божок-татка! Божечки мои! Матка боска! Даже подумать страшно!

В жилой, «зимней» половине, «этой хате», снисходительной к различной жизнедеятельности и - северо-западной - теневой, приглушенно освещенной, где можно было есть, играть, смотреть телевизор, где ходуном ходила печь, булькала и на весь дом пахла готовящаяся в ней сказочная бабушкина стряпня, незамысловатая, деревенская, но такая вкусная и «духмяная», и где по поводу скомканных покрывал бабушка говорила «аябиегомать!» (в смысле - «ничего страшного!»), - в этой комнате стол, на нем свеча.

Половины дома разделены двухстворчатыми дверями, широкие, как ворота, створки распахиваются в разные стороны на себя, не просто открывая проем - по сути, убирая перегородку между зимней и летней частями, соединяя их в единое целое. Летом прохладная западная половина остужает «спякотную» летнюю. На зиму летнюю хату закрывают, уменьшая площадь помещения, требующего отопления - зимой в доме тесненько, но тепленько.

Я не могу плакать. Плакать это принятие данности, а я пока не могу осознать произошедшего. Мертвая тишина и холодно, спресованно-холодно, холод сжимает, сдавливает, его так много. Я одна в комнате и мне страшно, входную дверь не закрывала, но та, отсыревшая, тяжелая, просевшая, медленно с ужасным скрипом-стоном закрывается сама. А я не могу сдвинуться с места, чтобы прекратить эти звуки, эти причитания оставленного дома, не дать двери захлопнуться, не дать себе оказаться замкнутой в эту могильную студеность. Дом сильно, смертельно обижен за свою покинутость, и словно оголодавшее божество, хочет поглотить, вобрать в себя моего человеческого тепла и жизни, как искупительной жертвы. Оставленный дом - как воронка, черная дыра, где исчезает само время.

Нельзя дому без человека.

Первым делом зажечь свечу, затопить печь. Мертвый это прежде всего холодный. Поставить в воду принесенные с собой цветы, нежные белоснежные нарциссы, первые весенние цветы с тонким божественным ароматом. Бабушка всегда была равнодушна к букетам, но любила, когда я приносила ей их. Они потом стояли нее долго, уже совсем увядшие, в мутной, как кисель, воде, бабушка не выбрасывала - отчасти из-за деревенской небрежности, отчасти потому что напоминание обо мне, - пока я сама не выкидывала их.

Убрать, все убрать. Вынести похоронные столы, вытереть пыль, протереть все начисто, расставить все по своим местам, как всегда было, разложить все по полкам, вытряхнуть-постелить ковры на свежевымытые влажные полы, постелить выстиранные покрывала на диваны, повесить чистые шторы. Дом оживает, отогревается, так радуется мне, так и норовит схватить, наконец появившуюся - а тут без тебя такое! - и удержать. То за гвоздь рукавом зацеплюсь, то зажимы для штор-«крокодильчики» не больно за палец цапнут - только не уходи! - то иголка кольнет, словно пришить к дому хочет.

Дом полон покровительственных сил, очень аккуратно надо, чтобы не лишиться их защиты и содействия. Кланяйся им, касайся руками родных стен, полов и подоконников, чтобы чувствовали твое тепло, чувствовали, что нужны, что дом обитаем, и не оставили его. И шепчи им, чтоб никто, никто, кроме них, не слышал - стыдно же как, двадцать первый век на дворе! - тихо-тихо: «спасибо, спасибо, спасибо!»...

Постепенно исчезает грязная гора посуды в мойке, выстраиваются в ряд тарелки на настенной полке - глубокие к глубоким, плоские к плоским, блюдца к блюдцам. Повисают на крючках под полкой кружки, пропадают под тряпкой лужицы и мыльные разводы на столешнице, прячутся под чистым вышитым ручником надраенные кастрюли, для надежности - чтоб черти не завелись - еще и перевернутые, как бабушка учила, вверх дном на ручнике-подстилке.

Я всегда любила делать уборку. В детстве меня неизменно завораживал вид моющих полы санитарок в поликлиниках, за которыми я наблюдала, сидя в коридоре в ожидании приема врача - в школе у меня резко упало зрение и я проходила в кабинете окулиста курсы гимнастики для глаз. В больницу я всегда выбиралась перед самым закрытием, до последнего оттягивая свой поход: гимнастика была занятием на редкость тоскливым и стойко казавшимся мне припарками мертвому. Посетители к этому времени уже рассасывались, и обезлюдевший просторный больничный коридор напоминал разгерметизированную космическую станцию. Шаги редких припозднившихся пациентов отзываются в нем гулким эхом, лучи садящегося солнца просвечивают толстомясые листья фикусов в пудовых кадушках у окна, и только одинокая уборщица, шаркая шлепанцами, водит шваброй по полу, переставляя ведро с водой время от времени - медитативное шарканье то и дело взрывает звякающий звук металлического дна о каменную поверхность.

Шарк-шарк-шарк-звязззг! Шорг-шорг-шорг-звязззг! Шур-шур-шур-звязззг!

Санитарке не нужно отодвигать скамейки, ножки у них тонкие, высокие, поверхность пола вся доступна и так. Затоптанный, пыльный, серый, он становится влажным, чистым и начинает блестеть, словно покрашенный свежей краской - фигура со шваброй рисует на мраморной глади недолговечное полотно, картину не маслом, но водой. Грязное становится чистым, запущенное и неряшливое - ухоженным и обжитым, неосвоенное - освоенным. Некрасивое - красивым. Больше всего в жизни люблю эту трансформацию, это преобразование. Делать некрасивое красивым. Создавать красоту. Чистая магия, как она есть. Колдовство.

Всегда в любом новом месте стараюсь воссоздать дом, своими руками потрогать, познакомиться, понять что-то о временном жилище, и дать ему понять что-то про меня. Даже в гостиницах, где убирают, вытираю пыль и заправляю постель сама. Наверное, даже в лагере для военных беженцев, в бункере под землей, в тюремной камере и в монастырской келье я смогла бы создать дом на своем крошечном пятачке, в углу, вокруг своих нар. Впервые это удовольствие - хозяйничать - пережила именно у бабушки. Именно у нее научилась ощущать, какая огромная разница между тем, как бабушка стелет бордовую бархатную скатерть с бахромой на швейную машинку на чугунных кованых ножках, и как это делаю я. Даже сравнивать нельзя. Так, как я стелю скатерть, никто не постелет, всегда отличу свою работу, всегда увижу чужую руку в доме, сдвинувшую книгу на полке или потрогавшую диванные подушки. Мой дом - мой космос, где я - главная созидающая сила. Бабушка разрешала «демиуржничать» в ее вселенной и привила любовь к этому процессу.

Целую теплую печку, глажу стены и мебель. Я так люблю тебя, дом! Я так не хочу, чтобы тебя продавали… Мне так хорошо в тебе, дом! Все равно хорошо.

Перебираю на бабушкиных полках, трясу, перетряхиваю ящики шкафов. Что ищу я тут? Что так лихорадочно ищу? Старый дом не так богат на тайны. Излазано-исследовано в детстве все вдоль и поперек. Не удивит этот до каждой щели в полу и на потолке знакомый дом никакой новостью. Что же я разыскиваю так настойчиво, что даже злюсь, расстраиваюсь, не в силах отыскать искомое? Мне нужен ответ на какой-то очень, очень важный вопрос, сформулировать который я не умею. Где же оно, где же, бабуль, где?! Оно может быть только здесь, нужно найти его, пока дом не продали, пока еще есть возможность разведывать что-то в старых кладовых…

Чисто в доме. Тепло. Светло. Красиво. Хорошо. Нельзя, чтобы в доме было темно и не убрано.

Кажется, сейчас бабушка войдет с улицы, куда ненадолго отлучилась, и похвалит, бурно обрадуется наведенному порядку. Почти физически ощущаешь рядом ее большое, как у Богини Матери-Земли, тело, кажется, можно даже прижаться к груди ее осязаемого фантома, между приветственно распахнутыми руками, всегда готовыми обнять, пожалеть, простить. Принять тебя, ничего от тебя не требуя, и ни в чем тебя не обвиняя. Богиня-Мать с распахнутыми для объятия руками - прообраз креста.

Мое ж ты дитятко!..

Пришел с улицы старенький дедов кот. Мама забирала его после похорон к себе, он трижды убегал и, через весь городок, возвращался домой. Ходит по углам, кричит, но не от голода. Нечеловеческая тоска и отчаяние слышатся в этом вопле, или, наоборот - аккурат удивительно человеческие. Покормила его, он забрался на свое привычное место - на печь, где от хозяйских правнуков всегда хоронился, вскорости оттуда раздалось довольное урчание. Как же я рада тебе, животинка, помнящая гладящие руки деда, и охаживающие веником - за непослушание, всегда поделом! - бабушкины… Как я рада тебе, теплое живое существо, ты и представить себе не можешь, как рада!

Включила старое бабушкино радио - наполнить дом звуками. Нельзя, чтобы в доме было тихо. Мертвый - это безмолвный.

Тысяча лет уже приемнику, изжелтел уже от старости до темно-коричневого цвета, а песни по нему все те же. «Цячэ вада у ярок» - сколько раз в детстве я засыпала под эту народную белорусскую песню? Дед частенько засиживался вечерами допоздна, смотрел по телевизору свои любимые военные фильмы. Спальня от общей комнаты отгорожена шкафом, и в проем между крышей шкафа и потолком было видно как, меняя освещенность соседнего помещения - то чуть светлее, то темнее, то быстро-быстро, то гипнотически медленно - мерцает черно-белый экран. Ты лежишь в кровати, ты набегался за день и устал, помогая бабушке, но это приятная усталость, усиливающая остроту наслаждения заслуженным отдыхом, а монотонное «бубубу» за шкафом - то чуть громче, то тише - погружает в состояние глубинного покоя и умиротворения, дарит чувство безопасности и защищенности, в котором так нуждается каждое маленькое существо, да и большое нуждается тоже. «Я в домике!».

Тяжелое одеяло - самый первый, верный, надежный, испытанный защитный экран. Второй - стены крохотной спаленки со старенькой иконкой в расшатанной рамке, источенной короедами, в изголовье кровати. Следующий «фортификационный» ряд - притихшие к ночи сады и воинство подсолнухов по периметру забора, всегда на страже, всегда начеку, всегда на боевом посту.

Состояние расслабленности растекается по телу теплой волной, втягиваются внутрь все твои детские, еще не закостеневшие шипы и иголки, прилегают к коже незатвердевшие рожки и грозный котеночий гребень на спине. Ты - просто частичка мира, горстка атомов, вплетенная в ткань мироздания, пропитанного вибрациями жизни, создаваемыми потоками циркулирующих в стеблях растений соков, эхом плеска капель в колодцах, колебаниями остывающего ночного воздуха, пульсацией тепла домашней скотины в сараях, шорохами и скрипами сонного старого дома.

Нельзя человеку без дома.

А вот когда дед выключал телевизор и ложился спать, становилось по-настоящему не по себе. Ночью в деревне страшно. Обманчивая застывшая неподвижность полна шепотов, темнота полна теней. В залитых искусственным светом мегаполисах призраков не бывает, город распугивает их своими огнями и невниманием своих невдумчивых невосприимчивых обитателей. Обиженные, ожесточенные, всхлипывают, стонут-всхлипывают привидения в деревенских полумраках, в вековых заросших садах со скелетистыми деревьями в мертвенном неоне луны под небом, провисшем под тяжестью безучастных ко всему на свете звезд. В ночной деревне так охотно верится в необитаемость и безжизненность вселенной - более того, земля начинает казаться необитаемой, потому что становится трудно представить, что где-то может быть не так, как вокруг тебя, что где-то может не быть так пустынно и безлюдно.

Бабушкина радиоточка едва различимо бормочет-шепчет что-то в темноте до полуночи, звуки музыки - как прорывающиеся сквозь белый шум сигналы из иных галактик. Бабушка не выключала приемник на ночь, использовала его вместо будильника, ровно в шесть утра вещание возобновлялось - невероятно, и как она умудрялась услышать эти пришепетывания? А я слушала ночью «Цячэ вада у ярок» и взывала - только не замолкай! Но пропикав двенадцать раз - звук, как приговор - пожелтевший от печной копоти аппарат затихал до назначенных шести утра. И тишина наваливалась гранитной плитой. Прислушиваешься к ней, вслушиваешься, и невозможно отделаться от ощущения, что весь мир исчез за стеной. Перестал существовать. Залает где-то сдуру деревенский пустобрех, я аж всхлипну от облегчения. Лай, лай всю ночь!

Вдалеке светится огнями поселок, на окраине которого и расположена бабушкина деревня. Не бог весть какой город, но с фонарями, людьми, машинами. И ведь тебе совершенно не хочется туда. Тебе хорошо и счастливо там, где ты есть. А подтачивает что-то на уровне солнечного сплетения - как там жизнь без тебя? Продолжается. И никто тебя не хватился особо. И не нужен тебе этот большой мир, вроде. Но почему так страшно, что и ты ему без особой надобности?

Качается исполинская липа у бабушкиного дома. Движется тень от ее веток по квадрату окна. То заслоняет единственный тусклый оранжевый фонарь, то милосердно подарит немного света. И сидит где-то за печкой домовой, лохматый и пыльный, и физически ощущаешь его недовольство… твоим предательством.

- Тук-тук-тук! Есть кто? - тихонько, чтобы не напугать, постучав по косяку, в проеме распахнутой настежь входной двери вдруг появилась О.

Первой реакцией была досада. О пришла по деревенской традиции без предупреждения, я отвыкла от такой бесцеремонности, прежде любимой, да и резкая смена уединения на суматошное чужое присутствие - а присутствие О это как присутствие большой компании - добавляло раздражения. Я устала и не была уверена, что мне хотелось гостей, я предвкушала скорый заслуженный отдых и блаженное наконец-то бездействие. Но уже минуту спустя я поняла, что рада, очень рада внезапному появлению старой подруги. Я как раз все закончила, и гости были именно тем, что было нужно в тот момент, именно О и была как нельзя более кстати.

- Я слышала про твою бабушку. Мои соболезнования! Знаю, как сильно ты ее любила, - О начала по-хозяйски выкладывать на стол из рюкзака принесенные с собой гостинцы: вино, сыр, свежеиспеченный хлеб. - Все домашнее, все свое. Вино мой папа сам делает. Хлеб я испекла. Сыр бабушка передала вчера. Я сама все нарежу, ты сиди-сиди!

Я и сижу-сижу. От переутомления я не чувствую ног, мне не хочется новых точек приложения усилий, и мне нравится наблюдать за О.

Все такая же. Вообще не меняется. Роскошные густые каштановые локоны тяжелой блестящей копной ниспадают на плечи, на глубокое - ну конечно! - приковывающее к себе взгляд аппетитное декольте. Платье из вискозы, красное в белый горошек, облегает крепкое тело. Летом платья О всегда носит без нижнего белья.

Узнаю мою О. Ох уж эта О... Моя невероятная О, сколько же лет мы уже знаем друг друга?

Мой муж, недолюбливающий О, долго подбирал слова, пытаясь объяснить, что конкретно ему в ней не нравится. «Она переигрывает», - нашел он в итоге нужное ему определение, меня оно не устроило. Переигрыванием в наших советско-пионерских представлениях считается любое мало-мальское несоответствие стандарту «ниже воды, тише травы».

Хотя иногда - что есть, то есть - О действительно переигрывает. Да она порядком переигрывает, чего уж там.

Как-то, когда нам было лет по четырнадцать, мы с ней катались на великах и О упала. Увидевшая это уличная деревенская шпана загоготала. Смеялись не надо мной, но мне хотелось как можно скорее ретироваться оттуда восвояси, мои уши полыхали огнем, руль выскальзывал из взмокших дрожащих пальцев.

О же сделала следующее. Она красиво вытянула руку с красивыми, как у пианистки, пальцами с длинными ухоженными ногтями, чуть приоткрыла ротик и закрыла глаза. «Рекламные» волосы рассыпались по асфальту, нога драматично подвернута, бедро образовывает тот самый пленительный изгиб: она погибла. Ну или как минимум находится в глубочайшем обмороке, вывести из которого способен только поцелуй кого-то с бронзовыми буграми плеч, которые нависают над тобой, защищая от всех напастей и зубоскалов мира.

О это сделала, чтобы над ней не смеялись. Над мертвыми смеяться нельзя, все это знают. О видела такое в кино. В кино ведь всегда так, даже если главный герой попадает в смешное положение, он делает это красиво и все равно остается самым главным и героем.

- Блин, О, кончай придуриваться! - шипела я.

О том, что она, конечно же, не погибла и даже не потеряла сознания - от чего его там терять-то! - я поняла не столько потому, что игра О была неубедительной: в тот момент О была вполне себе психологически достоверна. А потому, что у меня тоже бывали ситуации, когда мне хотелось вот так не совсем, чтобы умереть, но как бы «полуумереть» - и снизить накал позора, и остаться в живых. Это, видимо, какая-то разновидность нашей национальной забавы под названием «хотеть провалиться сквозь землю».

- Вставай, поехали уже! - продолжала тормошить я О, отчаянно мечтая поскорее убраться с этой спонтанной импровизированной театральной сцены, на которой ни с того, ни с его оказалась помимо своей воли.

О застонала, ее веки «дрогнули». Она села на асфальте, встряхнула, «приходя в себя», своей прелестной головкой. Актриса она так себе, если честно. Вся из клише и штампов. Но не конфузится, что в актерском мастерстве, наверное, самое главное.

- Что… что случилось? - осмотрелась она вокруг себя «ничего не понимающим» взглядом.

Не обращая внимания на мой скепсис и сарказм, О, продолжая оставаться в образе - а как теперь уже из него выйдешь? - встала на ноги и подняла велик. Уронила его, «упустив из ослабевших рук» - она же только что чуть не погибла! Снова с трудом подняла и села на сиденье, как садилась бы какая-нибудь королевская особа на скульптурной красоты жеребца, удерживаемого под уздцы чьей-то сильной бронзовой рукой, и медленно покатилась по асфальту дальше, мужественно и стойко перенося невзгоды и зуботычины жизни.

Надо сказать, шпана больше не улюлюкала. Одуревшие мальчишки наблюдали за происходящим с немым недоумением на лицах, и хотя их губы по инерции кривились в ухмылке, того, что все произошедшее на их глазах было инсценировкой, они не поняли, они поверили игре О - признаться, я и сама пару раз, нет-нет да и сомневалась.

В этом вся О. Моя невероятная О, если бы тебя не было, тебя бы стоило придумать! Впрочем, возьмись я придумывать тебя, не уверена, что придумала бы тебя лучше, чем ты есть на самом деле - какая уж есть.

- Тебе нужна какая-то помощь? - О разлила вино по бокалам.

Вино было из черной смородины, невероятно ароматное, густое и тягучее, не кислятина и не приторное, не крепкое, но и не пустотелое, для самодельного домашнего так и вообще идеально сбалансированное.

Я отрицательно покачала головой.

- Если что-то понадобится - скажи.

Снова киваю головой, мол, само собой.

- Ты надолго приехала? - О чуть отпила из своего бокала.

- Месяц пробуду точно. Надо вещи разобрать и дом к продаже подготовить.

- Я тоже здесь на все лето. Наконец-то сможем нормально пообщаться. Сто лет не виделись. Как твои детишечки?

- Хорошо. Они с мамой сейчас. Пока я тут разгребаюсь.

- Третьего не планируете?

- Я спросила у сына однажды, как бы он посмотрел на идею обзавестись еще одной сестричкой Аделей.

- И что он ответил?

- Пожал плечами и спросил «Ну не знаю... А что за Аделя?».

- Правильно. Покажите сначала, а то подсунете еще какой-нибудь неликвид.

- Как сама?

- Да по-всякому.

О достала принесенную мне в подарок курильницу для благовоний - небольшую резную шкатулку, внутрь которой помещается конус. О поджигает конус и закрывает крышку, ее действия напоминают шаманский ритуал. Сквозь многочисленные отверстия стенок начинают струиться завитки дымка и комната быстро наполняется приятным запахом. Вообще-то, я сторонница того, чтобы не множить лишние сущности, и сама под благовония приспособила бы какой-нибудь подручный объект, дабы не захламляться узкоспециализированным барахлом. Но О категорична, никаких выдумок хитрой голи, все должно быть цивильно, и она права. Так, безусловно, красивее, О всегда удается преодолеть мой протест и внутренне сопротивление, и заставить меня пересмотреть свое отношение, что не так просто, я бываю упрямой, особенно, почему-то, с ней - уж слишком О не от мира сего, хотя от не сего мира О тоже не.

О не худышка и никогда ей не была, но и не пышка. На ней нет ни капли жира и проклятой «корки», кожа у нее упругая, гладкая, мышцы плотные, тугие, и струящаяся по ее телу ткань платья выглядит сногсшибательно, глаз не оторвать - я и не отрываю.

Мне нравится рассматривать людей, но не всем это нравится. «Не, ну вылупилась на меня и смотрит, как кино! Я что, мультик тебе, что ли?», - ругалась на меня «сокамерница» в студенческом общежитии. Что самое забавное, внешность у нее и вправду была мультяшная, почему я на нее так и смотрела. «Чего ты за мной подесекаешь?», - частенько раздражалась на меня подруга, которая в студенчестве подрабатывала инструктором в фитнес-клубе, а потому фигура у нее была, как на отредактированной фотографии в журнале - я не могла поверить, что в реальности бывают настолько совершенные, вообще не к чему придраться, тела.

Люди не умеют получать удовольствие от чужой красоты, не умеют получать удовольствие от чужого удовольствия от их красоты, да и быть красивыми не умеют.

О нравится, когда на нее смотрят. Она не красавица, но в ней через край бьет витальность, О - ходячий гимн женственности и здоровой природной женской сексуальности. О позерка, О бывает комична, О любит себя и - без ложной скромности - не скрывает этого, но в ней это не раздражает. Ей это идет. Она не высокомерна, не завистлива и не ревнива, она признает за каждым его священное неотчуждаемое право любить самого себя ровно в той же степени, что она любит себя - и не любить ее, если кому-то ее не любится. О не боится чужой нелюбви и не стремится любой ценой добиться всеобщего восхищения, но и, эгоистка, не умеет любить сама, а вот это ее портит и портит ее отношения с окружающими. Со мной в том числе. Мы дружили с начальной школы и за это время несколько раз ругались и прекращали - я, доведенная ею до белого каления, прекращала, - всякое общение, но неизменно мирились какое-то время спустя. Будь О моим литературным персонажем, я бы отредактировала в ней это. Но О, при всей ее театральности и «литературогеничности», не книжный персонаж. Она настоящая. В разведку я бы с ней не пошла, ну уж нет, но я многое почерпнула у нее. Да взять хотя бы эту несчастную курильницу - красота же! Завораживающее зрелище, все подарки О впоследствии становились моими любимыми эксклюзивными сокровищами.

Моим детям О тоже приготовила подарки, игрушки, и какие! Дочке она купила кукольный домик с мебелью и звуковыми эффектами: у входной двери имелся настоящий мелодичный звонок, плита начинала издавать звуки шипящей сковородки, когда на конфорку ставили посуду, а при закрытии крышки унитаза раздавалось журчание воды. Сыну О где-то раздобыла мягкую лиловую, размером с кота, ящерку на батарейках, игравшую на банджо - при активации игрушечный музыкант начинал лихо крутить лапой ручку диска на инструменте и задорно распевать ковбойские песни, качая головой в такт музыке и забавно распахивая пасть. Я была настолько очарована качеством, замыслом и исполнением игрушек, что весь вечер снова и снова то звонила в дверь домика, то заводила ящерку, так, что в какой-то момент О взмолилась и попросила перестать, а я никак не могла наиграться. Я никогда не принадлежала к секте свидетелей развивающих воображение деревянных игрушек, мне доставало духу не отрицать реальность и признавать откровенную убогость «счастливого советского детства». В то же время посыпать голову пеплом и считать себя жертвой я тоже не видела никаких причин, все было, как было, было и было, а не было и не было, - недополученное и недоигранное в собственном детстве я дополучала и доигрывала со своими детьми, и обделенной судьбой не ощущала себя ни в детстве, ни во взрослой жизни.

В конце концов О отобрала у меня игрушки и отнесла в другую комнату.

Первые разговоры после долгой разлуки всегда немного - да какое там немного - они здорово неловки. Не знаешь, с чего начать, рассказать надо так много, а каждая история требует предыстории и погружения в контекст. Каждый маленький рассказ разветвляется на несколько сюжетных линий, разрастается в метатекст, в нем появляется множество поворотных моментов, требующих своего «разветвления»… Отсекаешь лишнее, сокращаешь, упрощаешь, торопишься, тараторишь, чтобы выдать побольше информации за единицу времени, весь смак выхолащивается, сам весь выдыхаешься, а все равно короче не получается. Наши разговоры с О, сумбурные, с перескакиванием с темы на тему, с отступлениями и разъяснениями, перебиваниями и переспрашиваниями, всегда затягивались на много часов - и много винных промилле.

О пунктиром пробежалась по своим основным жизненным перипетиям - перепитиям, как пошутила она. Мы не виделись несколько лет, у нее на подходе третий муж.

Первым мужем был университетский однокурсник. О жила у него в комнате в общаге - вместе с тремя его сокамерниками. Четыре года. Впятером. Честно, я сама не представляю, как это было. Что называется, как скучно я живу.

«Только ты со мной не ходи!», - помню, просила меня О в автобусе, на котором мы, студентки, возвращались из дома в город на учебу. Мы везли с собой от родителей традиционные продуктовые запасы на неделю, котлетки, блинчики и салатики в пластиковых пищевых контейнерах, и О хотела отдать тяжелую поклажу встречающему ее приятелю, а самой погулять со мной еще немного. «Ты постой на остановке, подожди меня, я быстренько передам ему сумки и сразу вернусь. А то он у меня такой страшненький, что я не хочу, чтобы ты его видела»...

В этом вся О. Почему-то ей такое сходит с рук.

Я познакомилась с ее мужем уже ближе к их разводу - они были женаты восемь лет. Совершено нормальный молодой человек. Худенький, стеснительный и зажатый немного, но весьма даже симпатичный. Ротастенький, как сказала бы бабушка. Мне он понравился.

После восьми лет брака О с семилетним ребенком ушла от мужа... к соседу по лестничной площадке. В квартиру за стеной, смежной с квартирой ее бывшего благоверного. Новое счастье длилось всего пару лет, из роддома со вторым новорожденным сыном О выписывалась уже матерью-одиночкой. Второй супруг не хотел детей и нашел себе другую, помоложе и поувлеченней прелестями привольной холостяцкой жизни. После этого О оказалась вынуждена на время перебраться к родителям - тяжело одной с двумя маленькими детьми, что и говорить. Именно поэтому, к слову, мы с ней и не виделись так долго, пока она жила в городе, из-за своей насыщенной личной жизни О никак не удавалось выкроить время, чтобы приехать в родной поселок встретиться со мной, хотя я каждое лето приезжала с детьми со своих далеких северов навестить родных. К слову, аккурат в это же время к родителям вернулась из Владивостока и младшая сестра О с двухлетним ребенком - она обиделась на мужа и «ушла к маме». Ну, то есть, как ушла - неделю ехала на поезде. Уже по дороге они с мужем помирились, поэтому, доехав до родителей, через пару дней сестра отправилась обратно. Еще одна неделя в поезде с маленьким ребенком. Да, живу я определенно скучно...

В свою очередь я похвасталась О, что начала заниматься экзотическим спортом - акробатикой на пилоне. Пилон, в простонародье шест, это по сути вертикальный турник, а упражнения на нем - полноценная спортивная гимнастика, у меня и тренер - мастер спорта по оной, но для обычных людей шест это стриптиз и все тут. Хотя почему бы и нет, в этом предназначении шест мне тоже нравится, и я попросила тренера поставить мне танец для приватного исполнения мужу в качестве подарка на очередную годовщину. Подруга-владелица мини-ателье пошила мне специально для моего номера короткое прозрачное алое платье с пайетками, в магазине удалось найти роскошные, усыпанные каменьями босоножки на шпильке с приличной скидкой. Я репетировала дома, пока дети гуляли с няней на площадке, а супруг был на работе. Во время одной из репетиций муж неожиданно заявился домой средь рабочего дня. Услышав проворачивающийся в замке ключ, я бросилась поспешно срывать с себя сценический костюм и судорожно засовывать его в дальний угол на полке шкафа. Входит муж и видит картину маслом: я голая, красная, разгоряченная, страшно нервничая, прячу что-то в шкафу...

О не понравилась эта моя история. Ей послышалась в рассказе попытка заявить о моей благопристойности и некоем превосходстве, ведь расповедуя о невинных вещах с нагнетанием скандальности и пикантности, люди аккурат эту цель и преследуют - исподволь придать себе благочинности. Мол, раз я такие безобидные вещи нахожу экстраординарными, значит, со всем остальным у меня в жизни комар носа не подточит. На самом же деле я вспомнила про этот случай с совсем другой целью. Я хотела поделиться с О, с кем, как не с ней, здорово опечалившим меня наблюдением. Глядя на себя в зеркало во время тренировок я со щемящей досадой осознала, насколько... не сексуальна. Красивая молодая женщина с неплохой для своего возраста и непрофессионального спортсмена растяжкой, я совершенно не пластична и скована, я дико стесняюсь, сутулюсь и, сама себе не отдавая в том отчета, хожу на чуть полусогнутых подгибающихся ногах, словно бы стремясь занимать поменьше места в пространстве и поменьше бросаться в глаза окружающим. В моих зрачках застыло намертво внедренное в подсознание пионерское чувство стыда за себя на всякий случай. Грация богомола, взгляд побитого щенка, осанка ломовой лошади - я не умею и страшусь быть обольстительной, соблазнительной и желанной, потому что даже сами эти слова сегодня ужасно старомодны и звучат нынче с одной стороны слишком высокопарно, с другой - проклятие всепроникающего постмодерна - до основания опошлены и дискредитированы дамскими покетбуками. Да и у донельзя инфантильных современных мужчин зачеркнуто новых пуритан, взрослая зрелая женственность вызывает скорее паническую атаку, растерянность, смущение и чувство неловкости, нежели влечение.

Моя упомянутая тренер, в жизни преподаватель латыни и античной литературы на филфаке, на досуге исполняла стриптиз в ночных клубах. Не ради заработка, для души. Ей просто нравилось танцевать и она считала, что танец на шесте без раздевания не логичен. При этом она страшно, до глубины души оскорблялась, получая от мужчин возмутительные предложения, потому что искренне полагала одно с другим никак не связанным - поэтому она и не видела никаких противоречий между своим увлечением и профессиональной деятельностью. Данный вид хореографического искусства подразумевает раздевание, танцы не подразумевают интимных отношений, не подразумевающее ничего непристойного действие не конфликтует с должностью педагога в университете - все логично. Секс сегодня не только лишен своего ореола таинства, он избавлен даже банальной сексуальности. Сегодня это утилитарная процедура сродни массажу, что-то из разряда даже если лень и не очень хочется, для здоровья надо, хотя бы время от времени. Или скорее, это некое устаревшее развлечение наподобие древнерусской лапты. Чего не удалось религиозному фундаментализму и партсобраниям с практикой публичных бичеваний за облико не морале, легко и непринужденно удалось ультралиберализму с его массированным наступлением на «токсичную маскулинность» и насаждением идеологии «виктим-наци». Я за это и люблю О - за ее в этом вопросе олдскульность и психически здоровое отношение к отношениям. И именно в этом причина, к слову, того, что сегодня такой огромной всенародной любовью пользуются в медицинском значении слова социопаты - да, вследствие отсутствия эмпатии оные абсолютно бессовестны и безразличны к чувствам окружающих, но в отличие от асексуальных сюсюкающих вечных обиженок, они банально способны изъясняться без употребления гигатонн уменьшительно-ласкательных форм слов, от которых намертво слипается все до самых миндалин.

Чтобы сменить тему, О без особого интереса начала расспрашивать меня о моих журналистско-писательских трудовых буднях, и хотя она, не книгочейка, всегда была бесконечно далека от занудных литературных нравоучений и поисков ответов на заунывные проклятые вопросы, я зачем-то пожаловалась ей на недостаток читательского внимания, на что О неожиданно разразилась великолепной притчей.

- На большой стройке у рабочих спросили, что они делают. «Я таскаю чертовы каменюки на адовой жаре», - ответили одни. «Я зарабатываю деньги для своей семьи», - сказали другие. И лишь один произнес: «Я строю храм».

Люблю О и за это.

Не успела я до конца осмыслить услышанное, как вдруг О неожиданно спросила, не осталось ли у бабушки в сарае сена. Она объяснила, что сено ей нужно в качестве подстилки в клетку для хомяков - оказывается, хомяк, которого ее детям подарили мои пару лет назад, и поныне жив и здравствует.

Надо сказать, с этими хомяками была связана настоящая эпопея, однозначно стоящая быть увековеченной в классике. Все началось с того, что дочка захотела хомячка. Во время одной из прогулок она затащила меня в зоомагазин - «просто посмотреть» - где девочка-продавец между делом вскользь сообщила нам, что у них как раз продается уцененная парочка неразлучников, очень привязанные друг к другу папа с сыном, в два раза дешевле. Рубль штучка, полтора рубля кучка. Где один хомяк, там уж и второй, вдвоем куда как веселее зверушкам будет, - ничего такого не имея ввиду увещевала меня продавец, хотя я и сама уже была согласна на покупку, внутри меня кипело негодование - ну как так, живые души, а их уценили... Девушка-продавец «просто ради интереса» посчитала общую стоимость всех необходимых для начинающих хомяководов принадлежностей: клетка, поилка, корм, сено, колесо - и оказалось, что мы укладываемся ровнехонько, рубль в рубль, в ту сумму, что была у нас с собой, что дто дополнительно тянуло на знак свыше. Купили мы, как и следовало ожидать, трогательного родителя с отпрыском, и не прошло и недели, как в клетке откуда ни возьмись сами собой материализовались... еще шесть новых хомяков. Картина мира пошатнулась, отец и сын произвели потомство. Не знаю, в каких родственных отношениях на самом деле состояли наши пушистики, ну да делать уже было нечего. Купили мы клетку повместительней, и все бы было ничего, если бы через пару недель в клетке не самообразовалось еще шесть новых хомяков... Ситуация начала приобретать угрожающий выйти из-под контроля характер. Мы позвонили в зоомагазин и там согласились забрать у нас лишний приплод на реализацию. Мы отнесли половину нашей фермы в пункт приема хомяков, а оставшихся питомцев рассадили по двум клеткам по половому признаку - да, я научилась определять пол у джунгариков, опыт родительства подразумевает обретение и такого рода навыков.

На какое-то время ситуация, казалось, вошла в мирное русло, пока однажды ночью мы не проснулись от жуткого грохота. Наш старый кот, как обезумевший, метался по всей квартире и опрокинул клетку с хомяками, разлетелось сено и зерно по всем закоулочкам, запищали-заверещали попавшие под раздачу грызуны. Стояла полночь и полнолуние, мертвенный свет луны заливал комнату, и взбесившееся непонятно с какого перепугу животное с бездонными глазами-кристаллами нагоняло настоящую жуть: мистический зверь явно видел во мраке больше, чем мы. Полночи мы занимались вынужденной ликвидацией последствий хомбиапокалипсиса, и только утром, страшно невыспавшаяся, принявшись чистить хомячью клетку, я обнаружила причину ночного кошачьего буйства: одна из хомячек устроила побег из хомятника. Не знаю, как ловкачке удалось выбраться из клетки и куда она запропастилась в небольшой двухкомнатной квартире, но тщательная поисковая кампания ни к чему не привела, хотя, судя по тому, что подобные ночные приступы помешательства у кота время от времени повторялись, беглянка продолжала оставаться где-то в доме. И лишь спустя почти год, когда наступила зима, я достала из шкафа свои зимние сапоги и, надев их, почувствовала какие-то мелкие камушки на стельке - ими оказались отходы хомячьей жизнедеятельности - стало ясно, где все это время находилось хитроумное убежище ушлой мыши. Которая была, наконец, изловлена и возвращена в лоно семьи, откуда не прекращала попыток сделать лапы снова и снова.

Собираясь летом в Беларусь на очередные каникулы, ферму мы были вынуждены взять с собой, не с кем было оставить. Ехали мы на своей машине, путь нам предстоял в полторы тысячи километров, и на полпути мы остановились на ночевку. Вселившись в гостиницу, вечером мы с мужем вышли проверить, как там наша живность в машине на парковке. Открыв багажник, мы увидели, что чертова дезертирша-рецидивистка, несмотря на все наши меры предосторожности, все равно умудрилась вырваться на волю. «Если она что-то прогрызет за ночь в машине и мы не сможем утром завестись, дальше пойдете пешком», - пригрозил нам с детям (это была наша идея - отвезти хомяков бабушке) наш папа. Той ночью со мной впервые случилось крайне своеобразное состояние - у меня начался нервный тик по всему телу. Дергалась нога, дергалась рука, дергались оба глаза.

К счастью, все закончилось хорошо, утром, к моему огромному облегчению, все завелось и мы благополучно добрались до пункта назначения. По приезду хомячью версию Гудини по горячим следам в машине мы не нашли. Но спустя несколько дней, взявшись делать генеральную уборку в машине, муж извлек из багажника весь хлам и обнаружил в «подполе» - отсеке для запасного колеса - под самой запаской внушительную, невероятно очаровательную педантичную кучку зернышек, семечек, крошек от печенья и кусочков чипсов - хомячьи припасики, скрупулезно натасканные многоопытной выживальщицей со всего порядком засвиняченного детьми салона. Много ли той скотинке с ноготок надо?

Сена в сарае, к сожалению, не оказалось, сарай был пуст.

- Пойду я уже, - засобиралась О. - Мне пора. Я зайду завтра. Я могу к тебе хоть каждый день заходить, - О всегда была многозадачной, хотя зачастую коэффициент полезного действия ее кипучей активности стремился к нулю, О катастрофически несобранная и гиперответственностью тоже никогда не отличалась.

- Заходи, сколько и когда захочешь.

О поцеловала меня в щеку, обдав запахом своих колдовских пьянящих духов с восточными нотами, слишком тяжелых и сладких для дневных и летних, но ей идет.

Распрощавшись со своей гостьей, я вернулась в дом. Уже при приближении к крыльцу я ощутила запах благовоний.

На столе на кухне стоял бокал с недопитым О вином, а в воздухе сохранялись нотки ее парфюма. В курильнице остался столбик пепла от сгоревшего конуса и пах он даже вкуснее, чем уголек во время тления. Я допила вино О и принялась убирать со стола, машинально включив телевизор. Я была уверена, что старая рухлядь не работает, а гляди ж ты, включился, как миленький, такой и ядерную войну переживет!

В детстве телевизор выключался только когда все уходили из дома. Утро начиналось с нажатия на красную кнопку, изображение появлялось не сразу, несколько секунд устаревший черно-белый «Горизонт» - очень, конечно, символичное название - «разогревался». Изображение было настолько паршивым, что экран скорее напоминал огромную емкость с гречкой. В зале (гостинной) на почетном месте стоял новый хороший телевизор, старый и плохой был «списан» на кухню: иметь два телевизора, пусть даже один из них «говорит и показывает» немногим лучше собачьей конуры, по тем временам считалось роскошью. В утренней будничной кутерьме телевизор никто не смотрел, да и смотреть там было абсолютно нечего, но «телек» исправно «барабанил», внося свою лепту в домашнюю какофонию.

Выключенный телевизор казался чем-то зловещим, даже траурным, как занавешенное зеркало. Пусть совсем тихонько, что угодно, но он должен был вещать что-нибудь, шурша рябью помех на своем экране.

Когда мы с мужем, молодожены, переехали в свою квартиру, коллеги по работе первым делом озаботились поиском телевизора для молодой ячейки общества. Из мебели в нашей квартире было только ватное одеяло на полу, служившее нам кроватью, и связка шариков, оставшаяся после празднования новоселья, но друзья спешно искали нам именно телевизор. Нашли - минималистичный реликтовый агрегат с двумя прутиками-антенками, изображение на микроскопическом экране которого было еще хуже, чем у банки с гречкой. Мы водрузили его на доставшуюся нам от прежних хозяев квартиры внушительную табуретку, которую, заляпанную во время ремонта краской, неубиваемую, сколоченную на века, я застелила скатертью, заботливо положенной мне «в приданное» мамой. Классическое деревенско-стариковское оформление придавало нашей крошке еще большее сходство с объектом ритуального назначения.

Бабушка, увидь она оное диво дивное, за его размеры непременно стала бы называть наш телевизор «телевизорчик», как мой нетбук она называла «компьюторчиком»: с ее легкой руки с такой же бесконечной нежностью теперь называю про себя свое орудие труда и я сама.

Потом у нас был другой, «полномасштабный» телевизор, нам его тоже кто-то отдал после того как наш прежний маленький друг, выданный нам во временное пользование, покинул нас. Помнится, перекочевал к очередным знакомым новоселам своего щедрой души владельца. Новый телевизор использовался преимущественно вместо по-прежнему отсутствующих полноценных полок, на нем хранились стопки книг и моя косметика. Включали его крайне редко, опять-таки, не целью смотреть - наполнить пространство звуками.

Избавиться от телевизора, несмотря на все наше семейное презрение к «зомбоящику», не поднималась рука. Во-первых, из-за въевшегося в кору головного мозга страха перед выбросом каких бы то ни было вещей, каким бы невообразимым хламом они не являлись. Во-вторых, все равно скребли кошки - как совсем без телевизора? Это как посягнуть на фундаментальные основы и столпы бытия...

Мои дети включают мультики, которые не смотрят, они вообще могут играть в это время в другой комнате, но данный звуковой фон им зачем-то необходим. Я сама начинаю день с того, что включаю музыку - даже когда пишу и когда, казалось бы, посторонние звуки должны отвлекать от работы и мешать сосредоточиться.

Однажды в детстве две семьи, наша и маминого брата, во время совпавших по времени ремонтов в квартирах на несколько дней съехались к бабушке. Это стало одним из самых ярких и запомнившихся событий детства. Балканский шум-гам, табор, толчея, кутерьма, дружеские подшучивания и поддразнивания, гомон и гогот, «военно-полевые» ночевки на матрасах на полу всей детской гурьбой. Большая семья - потрясающее переживание, дающее ошеломительное, оглушительное ощущение не-одиночества, не-потерянности, не-ненужности: дома, в семье ты постоянно ощущаешь себя... уместным - к месту - незаменимым и включенным, встроенным в дружественный живой, активно живущий микрокосм.

Быть может, именно поэтому наше коллективное бессознательное и питает такую глубинную привязанность к телевизору, это ничто иное как подспудная тоска по исчезнувшей традиции большой шумной семьи, которой лишен современный человек, растущий в скучных малочисленных и «малозвучных» партнерских союзах.

Потому что адский городской шум с ревом сирен машин разных связанных с бедою служб, это не звуки, это чтобы заглушить их.

Это дом должен быть большим и шумным, а город маленьким и тихим. Не наоборот.

Телевизора у нас уже давным-давно нет, но приглушенное «бубубу» у соседей за стеной каждый вечер безотказно, как по волшебству, в одно мгновение погружает меня в безмятежное детское состояние умиротворения, расслабленности и всепринимающей любви к миру. Ни йога с медитацией, ни, прости господи, ретриты и психологические тренинги со спа-процедурами - это все неработающие эрзацы, пантомима, манипуляции с пустотой. Только своя кроватка в своем домике среди своих.

Я домывала посуду, как ко мне подошел и, урча, начал тереться об мои ноги кот. Я замерла, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть зверька. Кот терся и терся, об одну, об вторую ногу, штанины атласных домашних брюк наэлектризовались и прилипли к коже, по всему телу одна за другой пробегали электрические волны - по всему телу били ключи электрических разрядов. И хотя я просто валилась с ног от усталости и хотела побыстрее пойти в кровать, я стояла у стола, про себя молясь, чтобы кот не прекращал своих телодвижений - мало что в жизни может сравниться с этим неземным удовольствием. Не прекращая помяукивать и урчать, кот от встал на задние лапы и обхватил мою ногу передними - не сдержавшись, я в голос застонала от наслаждения.

Урчанием коты себя лечат. Низкочастотные колебания кошачьего урчания ускоряют процессы регенерации, то есть, заживления тканей и восстановления организма. У котов не девять жизней, они просто умеют себе помогать. Терапевтические свойства, приписываемые котам, как раз таки и есть следствие воздействия кошачьего урчания. Кот - портативный генератор оздоровительных вибраций, физиотерапевтический кабинет, который всегда с тобой.

Дом без кота не дом. Котик-братик, киса, кисонька, котя, котенька, котейка, котеечка, кошак, котан, котяра, котярий, котяпа, котяпыш. Эти инопланетные кошачьи глаза, эта шелковистая шерстка, эти мягонькие подушечки... Существует невообразимое количество специализаций собак. Сторожевые, пастушьи, охотничьи, полицейские, ездовые, бойцовые, декоративные, поводыри, компаньоны, телохранители, обогреватели, - собака готова выслуживаться и быть полезной человеку в любом качестве и ипостаси. А вот породы котов отличаются друг от друга только «дизайном». Котики созданы исключительно для красоты и эстетического экстаза. Не бывает некрасивых кошек. Пушистые и короткошерстные, черные, белые и рыжие, в пятнышки и в полоску, с синими, зелеными, золотыми глазами, с тапочками и галстучками, ласковые и мизантропы, кадушечки и формы точеной статуэтки, мордоворотики и ушастые монстрики с узкими мордочками - коты прекрасны от кончиков ушей до кончика хвоста. Кот главное доказательство существования бога, потому что только боженька мог создать настолько совершенное животное, и одно из самых убедительных доказательств, что божечка любит тебя и хочет, чтобы у тебя все было хорошо.

Кот начал злиться от моего непонимания - он выпрашивал угощение, а я стояла столбом, пень-пнем, как вкопанная. Пытаясь добиться от меня хоть какой-то ответной реакции и признаков жизни, он начал хватать меня, не выпуская коготков, лапой за ноги и покусывать за пятки. Не выдержав моего аутичного сомнамбулизма, он запрыгнул на стол - в присутствии человека, зная, что от бабушки за такое костей бы не собрал! Бабушкин веничек он-то, конечно, вот, под рукой, но до чего ж хорош чертяка, шельма! Кышнуть я кышнула, не кышнуть было бы совсем непедагогично, но и угостила стервеца кусочком домашнего сыра, чтобы не убрел презрительно в ночь. Положив в кошачью плошку корма, я заварила себе травяной чай: судя по тому, как подхватился и начал принюхиваться к воздуху с мгновенно затуманившимися зрачками кот, в травяном сборе была валерьянка.

Я приоткрыла окно, чтобы проветрить комнату.

К вечеру ощутимо похолодало, но это холодно, которое полно обещания нового тепла.

Перед сном я еще какое-то время полистала новостную ленту в кровати, пока телефон полностью не разрядился. Ровно в полночь, часы на экране, перед тем, как тот погас, показывали ноль-ноль - ноль-ноль, и светился уровень зарядки - ноль.

Так началось то лето, одно из самых удивительных знаковых лет в жизни.