Маленькие зарисовки из жизни больших кошек

Зима уходила нехотя. Последние дни Шакреша — месяца ожидания — тянулись медленно, как загустевший жир на холоде. Но воздух уже менялся. Шерра чувствовала это каждой шерстинкой на загривке, каждым усом.

Ей исполнилось семнадцать в Долшарене. Первая взрослая Хленшара.

— Хвост не дёргай, — сказала мать, расчёсывая её загривок костяным гребнем. — Спокойнее.

— Не могу. — Шерра и правда не могла. Внутри что-то звенело, как натянутая струна. — Сама знаешь.

Её мать, Кесса, пятнистая нарла, на морде которой уже стала проступать седина, усмехнулась.

— Знаю. В твоём возрасте я за три дня до Хленшары чуть не сбежала в горы от волнения.

— И что?

— Бабушка поймала меня на перевале и притащила обратно за ухо. — Кесса провела гребнем по особенно запутанному участку. — Сказала: «От себя не убежишь, дурочка. Khlensh-khrash внутри, не снаружи».

Khlensh-khrash. Жар гона. Шерра знала это слово с детства, но только сейчас понимала его по-настоящему. Тело горело изнутри. Запахи стали острее в десять раз. Каждый самец, проходивший мимо их дома, оставлял в воздухе след, который она читала как открытую книгу: возраст, род, настроение, интерес.

И они читали её.

— Мам, — Шерра опустила уши, — а если... если я выберу кого-то не того?

Кесса отложила гребень.

— Не того — это как?

— Ну... — Шерра замялась. — Кого-то из другой семьи. Кого-то, кто уведёт меня отсюда.

Мать долго молчала. Потом села рядом и обняла дочь за плечи.

— Шерра-тселк. — Шерра-детёныш. Она давно не называла её так. — Хленшара для того и существует. Garn-tark tolsh-en, garn-nera kel-en. Старая семья уйдёт, новая придёт. Это не беда. Это жизнь.

— Но я не хочу уходить!

— Может, и не уйдёшь. — Кесса пожала плечами. — А может, уйдёшь и вернёшься через год. Или через десять. Или приведёшь кого-то сюда. Семьи — как реки, Шерра. Они текут, сливаются, расходятся. Держать воду в кулаке — глупость.

Шерра прижалась к материнскому боку. От Кессы пахло домом, травяным мылом и чем-то ещё — слабым, едва уловимым. Тоже khlensh-khrash. Мать была старше, но цикл никуда не девался.

— А ты? — спросила Шерра. — Ты в эту Хленшару...

— Посмотрим. — Кесса улыбнулась. — Горрек говорил что-то интересное на рынке вчера.

— Горрек? Тот здоровый полосатый корраг из Нижнего квартала?

— Он самый.

Шерра фыркнула. Потом рассмеялась.

— Мама!

— Что? — Кесса невинно подняла уши. — Ему сорок три, он хорош собой, хороший охотник, добрый с детьми. И пахнет... — она мечтательно прикрыла глаза, — очень правильно.

— Ты невозможна.

— Я шаррен. — Мать встала. — Давай, заканчиваем с шерстью. Потом обработать ее маслами, потом — сон. Завтра начинается подготовка дома.

Подготовка дома к Хленшаре — это целая наука.

Семья Шерры была небольшой по меркам Кел-Торша: мать, две тётки, старший брат Ренк с партнёршей, младшие кузены. Пять взрослых, шестеро детей. Обычный городской garn.

— Занавески снять, — командовала старшая lorsha, Дрелла. — Все. Да, и в спальнях тоже. Зачем они в Хленшару?

Шерра помогала снимать тяжёлую ткань с окон. Без занавесок дом казался голым, открытым. Это было правильно. Khlenshara-ir garn-na-kel. В Хленшару семьи нет — все свободны.

— Границы, — объясняла Дрелла младшим кузенам, которые путались под ногами, — существуют для обычных дней. Для работы, для отдыха, для воспитания. Но раз в год мы их убираем. Напоминаем себе, что стены — это договор, а не закон природы.

— А если кто-то чужой войдёт? — спросил маленький Тирр, четырёхлетний циррек с несуразно большими кисточками.

— Значит, войдёт. Любого шаррена встретим как друга. Накормим, напоим, поговорим. Может, кто-то из нас уйдёт с ним. Может, он останется с нами.

— А если плохой?

Дрелла наклонилась к детёнышу.

— В Хленшару плохих не бывает. — Она потрепала его по уху. — Khlensh-khrash делает всех... мягче. Добрее. Глупее, конечно, тоже — но это временно.

Ренк, старший брат Шерры — крупный корр-нарел, леоп с тигриной статью — притащил ящики с украшениями. Гирлянды из сушёных цветов. Ленты. Колокольчики. Ароматические свечи.

— Это ещё с прошлого года, — сказал он, открывая ящик. — Надо проверить, что не сгнило.

Шерра помогала разбирать. Гирлянды пахли пылью и слабым призраком прошлогодних благовоний. Она вспомнила прошлую Хленшару — ей было шестнадцать, ещё не совсем взрослая, цикл только начинался. Она смотрела на танцующих взрослых, на переплетённые тела, на незнакомцев, которые становились частью семьи на одну ночь или на всю жизнь. Смотрела и не понимала.

Теперь понимала.

— Ренк, — она понизила голос, — а ты в этом году...?

Брат поднял голову. Его партнёрша, Тесса, кормила грудью — их дочери, рождённой после прошлой Хленшары, было семь месяцев.

— Тесса сама сказала: идти, не сидеть с ней. — Ренк пожал плечами. — У нее сейчас shelk-tolsh — время покоя для кормящих, когда нет khlensh-khrash. Но мы не связаны узами собственности. Если встречу кого-то интересного... — Он улыбнулся. — А если нет — просто потанцую, поем, посплю в общей куче.

— В общей куче?

— Ты не помнишь? В прошлые годы? — Ренк повесил гирлянду на крючок. — В последнюю ночь Хленшары все взрослые спят вместе. Вся семья, все гости. Одна большая куча тел в главном зале. Не обязательно... ну, ты понимаешь. Просто — вместе. Тепло. Запахи. Единство.

Шерра представила это. Её мех встал дыбом — но не от страха.

К вечеру дом преобразился.

Занавески исчезли. На окнах висели ленты. Гирлянды обвивали перила лестниц. В каждой комнате горели ароматические свечи — разные, чтобы запахи смешивались: хвоя, цитрус, сандал, мускус.

Особенно сильно пахло в «комнате встреч» — бывшей гостиной, которую перестроили для праздника. Мебель вынесли, а пол застелили мягкими матрасами и подушками. Одна огромная мягкая поверхность от стены до стены.

— Здесь будет центр, — сказала Кесса, оглядывая работу. — Кто захочет уединиться — есть спальни наверху. Кто захочет компании — здесь.

Шерра помогла притащить последний матрас. Её лапы дрожали — не от усталости.

— Мам, — она села на край матраса, — я боюсь.

Кесса присела рядом.

— Чего именно?

— Всего. — Шерра обхватила колени руками. — Что сделаю что-то не так. Что меня никто не захочет. Что меня захотят слишком многие. Что я потеряю голову. Что не потеряю. Что...

— Шерра. — Мать положила лапу ей на плечо. — Послушай меня внимательно. Хленшара — это не экзамен. Нет правильного и неправильного. Есть только ты, твоё тело, твои желания. И другие шаррен — со своими телами и желаниями.

— Но...

— Никаких «но». — Кесса обняла её. — Единственное правило: na-klash-na-gronk. Не хватай без слов. Всегда спрашивай. Всегда слушай ответ. Если тебе говорят «нет» — это «нет». Если ты говоришь «нет» — это «нет». Всё остальное — свобода.

— Na-klash-na-gronk, — повторила Шерра. — Не хватай без слов.

— Вот. — Мать поцеловала её в лоб. — А теперь — ужин, сон. Завтра — последние приготовления. Послезавтра — начало.

Последний день Шакреша.

Шерра проснулась до рассвета. Тело гудело, как улей. Она лежала в темноте, слушая своё дыхание, и чувствовала, как khlensh-khrash поднимается волной.

За стеной слышались голоса — мать и тётка Дрелла обсуждали что-то на кухне. Запах готовящейся еды. Много еды. В Хленшару едят мало — другой голод важнее — но перед праздником полагается наесться впрок.

Шерра встала, умылась и спустилась вниз.

Кухня была полна запахов и суеты. Мясо всех видов — жареное, копчёное, вяленое. На огне булькал огромный котёл с stong-telsh — крепким костным бульоном. На столе — горка свежей печени, блестящей и тёмной. Кувшины с охлаждённой кровью, сдобренной солью.

— Проснулась, — Дрелла сунула ей в лапы миску с горячим бульоном и кусками нежной groldz-stelsh. — Ешь. Много ешь. Потом некогда будет.

Шерра ела. Бульон был густой, жирный, согревающий — с кусочками костного мозга, которые таяли на языке. Детское воспоминание: так мать кормила её, когда она болела.

— Сегодня вечером — открытие дверей, — сказала Кесса, присаживаясь рядом. — Соседи придут, мы пойдём к ним. Познакомишься с теми, кого не знаешь.

— А если...

— Если захочешь остаться с кем-то из них на ночь — твоё право. — Мать пожала плечами. — Или вернёшься домой. Или пойдёшь дальше. Хленшара длится пять дней, Шерра. Не нужно всё решать в первый вечер.

Пять дней. Шерра попыталась представить пять дней... этого. Не смогла.

— А как узнать, когда заканчивается? — спросила она вдруг.

— Что именно?

— Хленшара. Как узнать, что пора возвращаться к обычной жизни?

Кесса улыбнулась.

— Узнаешь. Тело скажет. Когда жар уйдёт, когда захочется тишины и покоя — значит, пора. Обычно это совпадает с равноденствием, плюс-минус день.

— А если не совпадёт?

— Тогда отдохнёшь подольше. Или начнёшь работать раньше. Никто не будет проверять. — Мать допила свой отвар. — Хленшара — не каторга, Шерра. Это праздник. Можно участвовать мало или много. Можно просто спать в куче и греться. Можно танцевать до упаду. Можно найти одного партнёра и провести с ним все пять дней. Можно — десять разных. Твоя жизнь, твой выбор.

Твоя жизнь, твой выбор.

Шерра допила бульон, выловив последние кусочки мяса. Поставила миску в раковину.

— Мам, — она обернулась, — спасибо.

— За что?

— За... — Шерра не нашла слов. — За всё.

Кесса встала, подошла, обняла её крепко-крепко.

— Khlenshara-grash, tselk-lorsh, — прошептала она. — Радости Хленшары, рождённая мной.

Шерра уткнулась носом в материнскую шерсть. В последний раз — как ребёнок.

Завтра начнётся её взрослая жизнь.

Солнце село.

Двери открылись.

Город вспыхнул тысячами огней. С улиц донеслись голоса, смех, музыка. Запахи — сотни запахов — хлынули в дом, как тёплая волна.

Шерра стояла на пороге. Её сердце колотилось. Уши стояли торчком. Хвост подрагивал в ритме, который она не могла контролировать.

Кесса положила лапу ей на спину.

— Готова?

Шерра глубоко вдохнула ночной воздух. Khlenshara. Жар. Свобода.

— Готова.

И шагнула в праздник.