Маленький взрослый – большой малыш

— Всем доброе утро, ребята. Садитесь, пожалуйста, — заняв своё место за учительским столом, сказал Арсений Сергеевич. — Даю вам пять минут на повторение и потом начинаю опрос.

Антон шумно выдохнул и склонил голову над раскрытым учебником, на странице которого красовалось некороткое такое стихотворение. Весь вчерашний вечер подросток потратил на разбор новой темы по физике, а на литературу, к сожалению, времени не хватило. Можно было бы ещё попытаться выучить утром, но она ведь первым уроком…

Не подумайте, Шастун всегда добросовестно относился к учёбе, намеренно на школу не забивал. Единственное, в этом ему препятствовало не совсем обычное, редкое заболевание, вынуждающее его довольно часто пропускать уроки. Но Антон не просто отсиживался дома! При первой же возможности он обкладывал себя учебниками и старался самостоятельно изучить все пропущенные темы. А справка о свободном посещении (выписанная врачом, а не кем попало!) во многом облегчала положение: учителя шли навстречу, позволяли исправлять оценки, без лишних упрёков давали дополнительные задания. Все, кроме одного.

Арсению Сергеевичу пропуски Шастуна не нравились так, словно заботили его больше собственной жизни. На каждом уроке он отчитывал мальчишку за незнание какой-то мелочи. Антон к его занятиям готовился тщательно, как мог учил материал, но Попову всегда хотелось зайти чуть глубже, дабы проверить подлинность его знаний, и задать какой-нибудь каверзный вопрос, на который подросток в итоге не отвечал. Тогда преподаватель, в очередной раз накричав на бедного ребёнка перед всем классом, ставил в дневник трояк. Справка от врача его не волновала нисколько.

— Ну что? Кто хочет к доске? — бодро спросил учитель.

Дети не шелохнулись, также сидели, быстро прокручивая в голове заученные строки, но всё же на сто процентов не уверенные, что знают стихотворение полностью.

— Что, никто? Тогда пойдём по списку.

Теперь ребята взволнованно начали перешёптываться, а некоторые даже перекрестились. Да, в такой обстановке сложно быть неверующим.

— Итак, к доске пойдёт… — продолжал держать интригу Арсений Сергеевич, специально нервируя учеников, — Иванов Александр. Следующий Климов Артём, готовься.

Остальные пока выдохнули, мысленно сочувствуя двум «счастливчикам».

Но Антон не расслаблялся, раз за разом вчитывался в текст перед собой. Строки никак не желали укладываться в памяти: две-три строчки, и всё, дальше пустота. Приложился лбом о парту. Дырявая голова. Ладони вспотели, а мышцы, казалось, были напряжены все до единой. Похоже, ссоры с Арсением Сергеевичем и на этот раз не миновать.

Два одноклассника уже успели ответить. Саша получил свою заслуженную четвёрку, а Артём стихотворение не выучил. Не стал даже пытаться, хотел скорее от всего этого отделаться и попросил просто поставить двойку. Но Арсений Сергеевич сегодня в другом настроении и, приняв свой привычный строгий вид, категорично ответил, что Климову придётся остаться после уроков и уйти домой только тогда, когда он услышит стихотворение в его исполнении.

Преподаватель водил ручкой по классному журналу, а ученики, зная, где примерно находится фамилия каждого, нервно ёрзали на стульях.

И тут сердце Антона замерло.

— Антон Шастун. — Тон и взгляд учителя не сулили ничего хорошего.

Подростку хотелось просто исчезнуть. Умение становиться невидимкой сейчас бы очень пригодилось.

— Антон, ты слышишь? Отвечать будешь? — не дождавшись никакой реакции, повторил Арсений Сергеевич. — Или опять не выучил? Как же мне надоели твои постоянные прогулы! Расхаживаешь непонятно где, а я тебе в конце четверти должен хорошие отметки рисовать! — голос Попова повышался с каждым предложением.

Антон сжал руки в кулаки и нахмурил брови. Вообще-то хороших оценок он не просил, это учитель уже придумывает.

— У нас дети с хроническими заболеваниями столько не пропускают, как ты. Я скоро с родителями буду лично разговаривать. Хотя бы половину мне расскажи, будь добр.

— Ставьте два, я не готов, — зло выпалил Шастун.

Несмотря на все справки, толкования о серьёзной болезни, Арсений Сергеевич по-прежнему не верил Антону. Это очень раздражало. Ему нужно было знать, чем именно мальчишка болеет, а рассказать такое подросток не мог: стыдился. Известно было только маме. Поэтому пускай этот Арсений Сергеевич делает, что хочет, и отвяжется наконец.

— Нет уж, милый мой, — наигранно ласково, но твёрдо произнёс Попов, — стихотворение ты мне расскажешь. И не на следующем уроке, — неизвестно, явишься ли ты вообще на него, — а останешься сегодня вместе с остальными и будешь учить, чтоб от зубов отскакивало!

— Но…

Преподаватель, не дав подростку возразить, переключил своё внимание на другого ученика. Одноклассники грустно смотрели на Шаста. Даже они понимали, что отношение к нему едва ли справедливое. Антон незаметно смахнул выступившие слезинки с глаз. Понимал, что сейчас нужно успокоиться, чтобы не случилось то, чего он больше всего опасался.

***

Семь уроков пролетели довольно быстро. Уставшими были все, но большая часть класса в приподнятом настроении поскорей направилась на первый этаж, словно словив второе дыхание. Антон устало проводил их взглядом и медленно направился наверх по лестнице, смотря себе под ноги, в его самый «любимый» кабинет русского языка и литературы, что находился на третьем этаже.

В течение всех оставшихся уроков Шастун подумывал сбежать домой и нигде не задерживаться, чтобы не видеть этого ужасного Арсения Сергеевича и не пересекаться с ним. Он возвращался к этим мыслям снова и снова, пока ожидал официального конца всех уроков. Вот только смысла это никакого не имело. Оценки по предметам, которые вёл Арсений Сергеевич, были ужасны, также как и их отношения в целом, а портить их ещё больше Шастун был не намерен.

Мальчишка вздохнул и, открыв дверь, нервно огляделся, чтобы поскорей узнать, где находится учитель. Арсений Сергеевич сидел за своим столом и проверял тетради. Он кинул беглый безразличный взгляд на вошедшего, и Шастун постарался быстро пройти в кабинет, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Все одноклассники, кто не сдал стихотворение, уже были в классе, Антон пришёл последним. «Почему последним? Видимо, потому что вообще не хотел приходить!» — вспомнил он любимую шутку из сериала и тихо усмехнулся, пытаясь скрыть улыбку.

— Шастун, а ты улыбаешься, наверное, потому, что пришёл меня порадовать и всё выучил за перемены? — саркастическим тоном спросил учитель и строго посмотрел на стушевавшегося подростка, который еле заметно закатил глаза.

— Нет… Мне как будто заняться больше нечем?.. — угрюмо пробурчал Шастун, надеясь, что его не услышат, и громко положил на парту учебник. — У меня, в отличие от вас, дела поважнее были… — ещё тише проговорил он.

— Как жаль, — покачал головой мужчина, усмехнувшись. — Да ты каждый второй день, как я не посмотрю, занимаешься, видимо, чем-то очень важным, лишь бы не учиться.

Мальчишка опять тихо что-то пробурчал и уткнулся взглядом в учебник, чтобы не провоцировать конфликт дальше.

— Ну что, у нас есть те, кто уже готов сдать долги и спокойненько пойти домой? — спросил учитель, оглядывая класс.

Никто из детей не изъявил желания. Кто-то усердно продолжил вчитываться в строчки старой книжки, чтобы поскорей уйти домой. Это были те, кто учился в целом очень даже хорошо, но по какой-то причине не выучил домашнее задание вовремя. Остальные, троечники, без особого энтузиазма, не торопясь, открыли учебники.

— Ну хорошо. Как будете готовы, выходите и рассказывайте, — сказал Арсений Сергеевич и продолжил заниматься своими делами. Он никуда не торопился. Работа в школе подразумевала много дополнительной работы, помимо ведения уроков: проверка тетрадей, заполнение отчетностей, классных журналов… А те, кто вел выпускников, работали ещё больше, готовя подростков к экзаменам. Это мужчине только предстояло в будущем, и пока он им явно не завидовал.

Шастун спокойно и сосредоточенно учил только первые пятнадцать минут. Выходило очень даже хорошо: он мог рассказать уже первые две части. Пока один из его одноклассников смело не поднял руку.

— Арсений Сергеевич, я готов, — сказал Максимка и уверенно пошёл к доске, на всякий случай взяв с собой учебник, чтобы, если что, можно было спокойно подсмотреть. Это было не запрещено, но оценка за забывание, конечно, снижалась. Максим учился не очень хорошо, но принимал очень активное участие во всех мероприятиях, был общительным и ничего не боялся. Если нужно было договориться о чём-то с самым строгим учителем или директором, то в первую очередь для этого посылали всегда Максима. Его все любили, заговорить он умел любого. Так что вообще было не удивительно, что он первый вызвался отвечать сейчас. Антон удивился только времени, за которое тот успел подготовиться. Неужели пятнадцати минут было достаточно?

Учитель одобрительно кивнул и повернулся к семикласснику, слушая стихотворение. Все же замечали, как по-разному дети рассказывают стихи? Кто-то быстро, монотонно, кто-то, наоборот, слишком выразительно, да так, что сдержать смешок становится сложновато. А еще бывают разные действия, которые сопровождают чтение стихов. Максим, например, сам того не замечая, забавно качался назад и вперед, размахивая руками, чем заставлял других улыбаться и смущенно прикрывать рот рукой, чтобы не перебить. Одного только Антона это не очень веселило, он думал, как бы снова сосредоточиться, чтобы не сбиваться. Он уперся локтями о парту и устало уложил на них голову, бессмысленно проговаривая слова из учебника.

Максим закончил быстро, следом за ним вышел другой мальчик, убивая надежду Шастуна на возможность посидеть спокойно, как и до этого. Понимать смысл, а уж тем более учить заумные строчки, которые написал какой-то дед позапрошлого столетия, не получалось. Антон потихоньку начинал переживать. Он немного вспотел и нервно крутил головой, но никак не мог сосредоточиться на стихотворении перед собой. А с каждым сдавшим одноклассником паника росла, ведь его подготовка не сдвигалась с места. Спустя пять минут Шастун отчаянно осознал, что в суматохе не может вспомнить даже первые четверостишия. Одни слова стали перебегать на другие строчки, другие путались и произносились шепотком Антоном в другом порядке. Будто кто-то взял голову Антона, как мешок с бочонками для лото, и хорошенько потряс.

Обстановка и атмосфера была немного похожа на ту, что присутствовала на уроках русского языка, но ученики всё-таки чувствовали небольшую свободу и, забываясь, могли спокойно переговариваться между собой. Арсений Сергеевич время от времени успокаивал разбушевавшихся подростков строгим взглядом. Некоторые одноклассники отпрашивались в коридор, чтобы подготовиться к чтению наизусть в тишине. Антон отпроситься даже не пробовал. Хотел, но понимал, что с их взаимной «любовью» с Арсением Сергеевичем его никто не отпустит. Да и в коридоре было уже не меньше пяти человек, поэтому, чтобы добиться нужной тишины, ему пришлось бы уйти чуть ли не к самому туалету.

Непривычно громко для полупустой школы прозвенел школьный звонок с восьмого урока. Антон вздрогнул и зачем-то быстро посмотрел на Арсения Сергеевича. Он внимательно слушал ученика, параллельно проверял стопку тетрадей, при этом не забывая присматривать за всеми остальными.

— Молодец, четыре, Дима. Выучил бы до урока, было бы пять. Можешь идти, — послышалось после того, как мальчик закончил читать стихотворение. — Кто дальше готов? — громко спросил Арсений Сергеевич, не поднимая взгляда.

Таким образом, спустя ещё немного времени большая часть оставшихся уже сдала свои долги, а некоторые заядлые троечники, обладающие самыми незаурядными способностями по списыванию, даже смогли незаметно подглядеть стихотворение из учебника с первой парты.

В кабинете оставалась только пара человек, не считая Антона, которые, казалось, ну совершенно никуда не торопились. И Шастун выдохнул, наконец снова берясь за учебник и быстро вычитывая каждую строчку нового четверостишия, которое так долго не мог понять. Неизвестно, сколько ещё Арсений Сергеевич сможет ждать, поэтому мальчишка старался побыстрее, пытаясь откинуть переживания, ведь они только усугубляли ситуацию.

— Это кто у меня такой умный? — неожиданно прозвучал возмущённый голос Арсения Сергеевича, который ненадолго закрыл проверяемую тетрадь, чтобы посмотреть имя её владельца. — Шастун Антон! — улыбнулся он. — А ну-ка скажи мне, что такое причастный оборот и когда он выделяется запятыми?

Шастун испуганно поднял голову, открывая и закрывая рот, будто пытался что-то сказать, но слова встретили невидимую преграду и, стукаясь об неё, возвращались назад. Арсений Сергеевич выглядел слишком строгим, и было непонятно: стоит ли вообще отвечать на этот вопрос. Может, он риторический? Тем более ответа мальчишка не знал, поэтому выбрал тактику «хмурой рыбки», при которой прищуренно смотрел на мужчину и решительно молчал. Он делал вид, будто знал ответ, но ждал продолжение претензии от учителя, не понимая, к чему тот ведёт. При этом в голове крутилась только одна мысль: «Как же он меня задолбал!» И ждать долго не пришлось.

— У тебя четыре запятых на весь диктант, и две из них при обращении… Это при том, что диктант был на знание причастных и деепричастных оборотов, которые мы прошли совсем недавно!

— Ну и чё… — прошептал подросток. Шастун нервно сжал губы и недовольно опустил взгляд, чтобы от него отвязались поскорей. При этом сказать хотелось многое. Как же он ему надоел, зачем докапывался каждый раз? Вот почему он не мог просто не выставлять его на посмешище перед всем классом? Хотя Антон уверен, всему классу вообще без разницы, где в этот раз он допустил ошибку, но зачем же каждый раз разбирать именно его ошибки? Шастун сам пытался разобраться в новых темах, но, даже когда приходил на урок, ничего не понимал. Он просто путался, где причастие или деепричастие. «Одно это что-то между глаголом и прилагательным. Другое… Между глаголом и наречием, вроде… Ну вот опять забыл! Дебил, придурок…» — ругал себя мальчишка, тихо стукая ладонью по лбу. В следующий раз хоть вообще спать не ложись. Можно было учиться всю ночь, только Антон уже понимал, что сделает только хуже и приведёт к ещё бо́льшим пропускам.

Замкнутый круг, Антону нельзя нервничать! Но, если учиться и не спать, он будет в зоне риска, а если не учиться ночью, тогда будет орать Арсений, что тоже приводило к лишним переживаниям…

Раздражённо посмотрев на сложное стихотворение, Антон в приступе накатывающей злости закрыл учебник и полностью улёгся на парту.

Подняв голову на громкий звук и заметив позу ученика, Арсений Сергеевич сказал:

— Шастун, я так понимаю, ты всё выучил. Так иди к доске и расскажи нам, — с лёгкой издёвкой в голосе сказал Арсений Сергеевич и указал на свободное пространство рядом с собой. Шастун нахмурил брови.

— Я ещё не готов, — пробурчал подросток, не поднимая взгляда. Нельзя же вроде злой собаке в глаза смотреть, да? Вот и Антон не смотрел, снова устало притягивая к себе учебник.

— Давай-давай. Времени уже было достаточно, если бы ты учил, то уже выучил! Сколько человек уже рассказало. Даже просто слушая их, можно было что-то запомнить! Выходи, — настойчиво произнёс Арсений Сергеевич, убирая проверенные тетради на край стола.

— Да не выучил я ещё его полностью! — психанул мальчишка, недовольно хмурясь. Он сложил руки на груди и откинулся на спинку твёрдого стула.

— Значит, рассказывай, что знаешь! Не буду же я тут до вечера с вами сидеть и ждать, пока вы сделаете то, что должны были сделать дома!

Шастун раздражённо выдохнул, кинул учебник в портфель и медленно поплёлся к доске. Если он расскажет половину, может, его тогда благословят хотя бы троечкой и отстанут наконец? Хотя Антон был согласен и на двойку. Ну подумаешь, одна! Другие оценки всё равно перекроют, или он исправит к концу четверти…

Шагая, Антон судорожно пытался быстро прокрутить всё произведение в голове, чтобы удостовериться, что помнит. Но нет. Мозги тормозили и стопорили стихотворение даже в тех местах, которые несколько минут назад он рассказывал с лёгкостью. Это нервировало ещё больше.

— Когда волнуется желтеющая нива, — выдохнув, неуверенно начал Антон, неожиданно вспомнив первую строчку.

— Если ты помнишь, Шастун. Ах да, тебя же не было, когда я говорил, как надо рассказывать стихотворения, — устало и немного раздражённо проговорил учитель и продолжил: — В начале необходимо указать название произведения и его автора, — спокойно сказал учитель, будто говорил о погоде, а не издевался над парнишкой, как это воспринимал Антон.

Шастун во время этого замечания пытался вспомнить что-то, кроме первой строчки, но на ум ничего не приходило, из-за чего он начинал паниковать.

— Прошу прощения… — медленно процедил Шастун, чтобы потянуть время и хоть что-нибудь припомнить, и начал заново: — Когда волнуется желтеющая нива… Михаил Юрьевич Лермонтов, — чуть ли не по слогам произнёс Шастун.

— Когда волнуется желтеющая нива, и свежий лес… — споткнулся Шастун и поднял глаза к потолку, — …шу-мит при звуке ве-терка, — начал запинаться и даже слегка заикаться Антон от нервов. Всё-таки слова вылетели у него из головы полностью и возвращаться не планировали… «Не то что Карлсон. Даже Карлсон был понадёжнее в этом плане», — мелькнуло в голове.

Арсений Сергеевич прожигал его раздражённым взглядом, и это явно не помогало успокоиться и вспомнить что-то ещё.

— Антон, ну что ты медлишь! Ну на первых же строчках! Ты вообще чем занимался всё это время? — вспылил Арсений Сергеевич. — Ты мне говоришь — всё время! — что, как бы ты ни пропускал, всегда занимаешься дома. Дак вот, я этого не вижу от слова совсем! Такое ощущение, что ты ничем не занимаешься! Учиться не хочешь, просто прогуливаешь! Результата ноль, — ругался мужчина.

Антон понял, что не может это спокойно терпеть и переключить внимание на что-то более спокойное и умиротворённое. Шастун не мог спокойно воспринимать крик и не переживать при этом. Дыхание отчего-то участилось, словно кислород перестал нормально попадать в кровь. И мальчишка начал понимать: дело плохо. Всё шло к очередному приступу, и ну никак нельзя было допустить, чтобы он случился здесь. Выслушивая очередной выпад учителя, Шастун быстро сунул руки в карманы, чтобы не чувствовать, как они подрагивают.

— Да пошли вы! — на эмоциях буркнул мальчишка.

Недолго думая, Шастун быстро сорвался с места и побежал к выходу. К счастью, дверь находилась в другом конце кабинета, позади всех парт. Так как Антон в своем состоянии больше не планировал возвращаться сюда сегодня, он по пути быстро схватил свой рюкзак и выбежал в коридор, хлопнув дверью, надеясь, что никто за ним не пойдёт.

Прибежав в туалет, Антон кинул рюкзак в самый угол и быстро умылся холодной водой, пытаясь успокоиться. Руки подрагивали, сердце колотилось, обида напополам с раздражением жгла душу, душила подобно удавке. Стало тяжелее дышать, на пару мгновений закружилась голова. Антон знал, что сейчас случится. Знал слишком хорошо и никак не мог этого избежать. И всё равно каждый раз это происходило неожиданно. Даже слишком. Вот перед зеркалом стоял четырнадцатилетний подросток, и уже через мгновение в этом же зеркале отражалась только кудрявая макушка пятилетнего малыша, поскольку рост не позволял рассмотреть себя в зеркале полностью.

— Чёрт! — тоненький, совсем ещё детский голосок сорвался.

Слёзы полились из глаз, а судорожные всхлипы становились всё громче и громче. Чувство безысходности с головой затопило подростка, невольно оказавшегося запертым в детском теле. На самом деле Антон едва ли мог определить, что хуже: сохранять своё сознание, при этом становясь ребёнком внешне, или полностью терять своё «Я», вести себя соответственно малышу и не помнить хоть что-то из своей более взрослой жизни. Будь у Шастуна выбор, он бы предпочёл не становиться ребёнком вовсе. Да вот только выбора не было, кто-то другой, быть может природа, решил всё за него. А Антону теперь только и оставалось, что мириться с происходящим и старательно прятать свою тайну от всего мира, кроме, разве что, мамы.

Бороться со слезами было невозможно. Прямо сейчас Шастун понимал, что на самом деле он подросток, но в то же время все эмоции, все чувства обострились настолько, что контролировать их было невозможно. Он всегда был достаточно эмоциональным, но, как только он становился маленьким, эта эмоциональность начинала выходить за рамки. Грусть становилась ярче, а любые обиды превращались в настоящие трагедии. И появлялось это странное чувство, когда тебе хочется устроить настоящую истерику, начать топать ногами и кричать, но в то же время ты испытываешь сильнейшую потребность в самых обыкновенных объятиях. Хочется, чтобы утешили, прижали к самому сердцу, погладили по спинке. И пусть все эти желания казались странными самому подростку, но та его часть, которая прямо сейчас была обычным пятилетним мальчиком, нуждалась в этом очень и очень сильно.

Будь рядом мама, она бы, конечно, помогла. Но Антон был один, и всё, что он смог — подойти к стене и медленно опуститься на пол, подтянув колени поближе. А потом рыдания накрыли с головой, были такими сильными, что Шастуну тяжело давался самый обыкновенный вдох. Он не боялся шуметь, знал, что туалет пуст, а потому не сдерживался. Выпускал всю обиду, всю злость, которая накопилась в душе. Злость на мир, злость на себя, на свою болезнь и на Арсения Сергеевича с его дурацкими претензиями. Если бы не он, то всё было бы в порядке и Антон не оказался в подобной ситуации. Ну неужели этому человеку так сложно проявить хотя бы немного снисходительности?

Дверь открылась бесшумно, впуская внутрь голубоглазого мужчину. Вообще-то он пришел сюда с целью найти убежавшего семиклассника и заодно дать ему понять, что его поведение слишком уж не походит для школы и ему следовало держать свои эмоции в руках и относиться серьёзнее к учёбе. Но подростка учитель не обнаружил, зато заметил плачущего мальчика, который непонятно каким образом оказался в школе. Маловат он ещё для ученичества.

— Малыш, ты чего? Потерялся? — мужчина старался говорить спокойно и достаточно мягко, чтобы ненароком не напугать ребёнка.

Кто бы что ни говорил, но Арсений не был бессердечным, и детские слёзы заставили его сердце дрогнуть и болезненно сжаться. Он видел много детских истерик, но то были школьники, а тут совсем маленький мальчишка, который сжался в маленький комочек и тихонько подрагивал.

Мужчина подошёл ближе и опустился на корточки перед малышом. Тот уже поднял на него глазки и теперь смотрел очень испуганно. Арсений подумал, что это, потому что мальчик впервые его видит — детки частенько опасаются незнакомцев.

— Ну чего ты плачешь, маленький? Давай мы пойдём поищем твоих родителей. Твои мама или папа в школе работают, правильно? — голос мужчины звучал достаточно мягко, и сам он легонько коснулся детского плеча.

Антон вздрогнул. Внутри разрасталась паника. Почему из всех людей именно Арсению Сергеевичу нужно было застать его в таком виде? В туалет мог зайти кто угодно, но вошёл именно он. Должно быть, у этой вселенной крайне паршивое чувство юмора, раз человек, которого легко можно было назвать причиной проблемы, теперь пытался его успокоить.

Тон учителя сбивал Шастуна с толку. Он совсем не привык к таким мягким, даже заботливым и сочувствующим ноткам. Всё, что доставалось обычно Антону от преподавателя, — это холод, раздражение, недоверие. В определенные моменты подростку даже казалось, что старший и вовсе его презирает. И вдруг всё это куда-то исчезло, словно и не было. Но оно и понятно, Шастуна Арсений Сергеевич ненавидел, а вот маленького потерявшегося мальчишку мужчине стало жалко. И едва ли учитель мог сопоставить все факты и понять, что это и есть Антон Шастун, которого Арсений и искал изначально.

— Д-да, — всхлипнув, шепнул мальчик, — мама работает, — ещё тише добавил он.

Антону ничего не оставалось, кроме как сочинять легенду на ходу. Сказать правду Арсению Сергеевичу он не мог, не хотел. А в то, что ребёнок появился из ниоткуда, учитель едва ли смог бы поверить.

— Значит, мы сейчас пойдём и найдём твою маму, — взяв ребёнка за руку и помогая ему встать, сказал учитель. — Не бойся, я тебя не обижу. Я тоже работаю в этой школе, скорее всего мы с твоей мамой даже знакомы, — заметив, что мальчишка всё ещё дрожит от страха, поспешил заверить он.

Да вот только Антон боялся другого. Его могли легко раскрыть, рассекретить, и тогда тайна, которую он хранил на протяжении многих лет, выплывет наружу. О ней узнают все, но что ещё хуже — о ней узнает Арсений Сергеевич. И, конечно, это даст ему только больше поводов для насмешек. А Шастун от них так устал. Он бы никогда не признался вслух, но порой подростку очень сильно хотелось услышать пусть небольшую, но всё-таки похвалу именно от этого учителя. Хотя бы за старания. Но, видимо, Антон слишком много хотел. Этого не будет, никогда не будет.

— Иди-ка сюда. — Подведя мальчишку к раковине, Арсений выкрутил кран. — Давай слёзки вытирай, и умоешь личико.

Заметив, что малыш едва ли достанет до раковины, учитель осторожно его приподнял, позволяя умыться. Внутри Антона в это мгновение весь мир перевернулся с ног на голову. Оказалось, его преподаватель мог быть и добрым, и заботливым. И это только лишний раз подтверждало, что на уроках «особое» отношение у Арсения только к нему одному.

— А теперь пойдём, — опуская мальчика и беря его за руку, сказал мужчина и одновременно с этим выключил кран.

Они вышли в коридор. Антон с некоторой грустью смотрел на свою сейчас маленькую ладошку в ладони учителя. Он знал, что всё это исчезнет, как только он вернётся в свой возраст. Исчезнет мягкость голоса, исчезнет проявляемая к нему забота, и к Арсению Сергеевичу вернётся его неизменный вид строгого и требовательного преподавателя. Тот вид, который, как самому Антону казалось, он использует исключительно для того, чтобы лишний раз показать своё превосходство. Он снова станет цепляться к мелочам, снова начнёт ругать за выполненную и невыполненную работу, за невыученное правило, за прогулы, пусть и официальные. Каждый раз Шастун пытался убедить себя, что он уже привык, но на деле каждый раз эта требовательность со стороны учителя слишком сильно обижала и выводила на эмоции.

— Как зовут твою маму? — неожиданно спросил Арсений, не совсем понимая, что ему делать дальше и как искать родительницу мальчика.

А Антон не ответил. Его паника стала ещё сильнее. Он чувствовал… Каждый раз, когда подросток оставался собой в теле ребёнка, он на каком-то интуитивном уровне чувствовал, когда наступает время, чтобы снова вернуться в свой возраст. В такие моменты, как сейчас, он легко мог определить, что в ближайшие пять минут произойдёт непоправимое. И нельзя было позволить Арсению Сергеевичу увидеть, как пятилетний ребёнок вдруг перевоплощается в четырнадцатилетнего. И тем более нельзя было давать понять учителю, что Антон Шастун находился прямо перед ним.

— Вот же мама! — заметив в конце коридора какую-то учительницу быстро сказал он. Антон даже имени её не знал.

Мозг в критической ситуации начинал соображать в разы быстрее, а потому и решение придумалось быстро. Учительница уже успела завернуть за угол, направляясь, видимо, к лестнице, а потому Арсений почти не успел рассмотреть её лицо, что играло Шастуну на руку.

— Мама! — намеренно громко крикнул Антон, вырывая свою руку из руки учителя и со всех ног несясь по коридору в противоположную от Арсения Сергеевича сторону.

Учительница, даже если бы и услышала его крик, всё равно не поняла бы, что обращались именно к ней. А Шастуну просто нужно было сбежать. Куда угодно, главное — подальше от людей. Можно было подняться на этаж выше или ниже, а там уже добраться до туалета и подождать того момента, когда он станет выглядеть как прежде. Он должен был успеть. Обязан успеть. Он успеет!

И, конечно, Антон уже не видел откровенно растерянное лицо Арсения. Мужчина не понял, что произошло. Он даже решил пойти следом за мальчиком, но, когда завернул за угол, не увидел там ни ребёнка, ни той учительницы. Наверное, они уже успели куда-то уйти. Арсений решил, что это к лучшему, ребёнок маму нашёл, а значит, его помощь ему уже не требовалась. И только мимолётная мысль не давала покоя. Мысль о том, что эти зелёные глазки и некоторые черты лица он уже где-то видел.