Малолетний род

6 июля 2008 года моя сестра отвела меня к реке, вывела на берег, раздела и столкнула в воду. 9 июля 2008 года я её убил.

Сейчас мне двадцать лет, и только последние два месяца я лечусь у мозгоправа. Точнее, консультируюсь. Мне сложно назвать лечением часовую болтовню по средам в промежутке между семью и десятью вечера. Благодаря развитию современных технологий я могу даже не поднимать задницу с дивана, всё давно продумали за меня и сделали доступным для тех, кто желает поболтать с почти врачом за почти три тысячи за 55 минут.

Но выбирать не приходится. На спиртное, тупорогих друзей и бессмысленные покупки я тратил куда больше. Даже с учётом пособия «Чувствуй и принимай» авторства самого психолога и дневника чувств, доставленного мне всего за один день, весь курс терапии не выходил за рамки того, что я тратил на весёлую жизнь последние годы. Точнее, последние два года, как только стал получать какой-то нормальный доход.

Спасибо дедушке, умершему в мае 2019 года, теперь мне не требовалось платить за аренду жилья. Я живу, работаю, не учусь, поскольку не знаю, кем хочу быть, зависаю у Макса, когда тот дома и не бухает, даже гуляю по городу, если появляется настроение. Девушки у меня нет и не было, хотя в этом направлении я даже не думал. Макс сказал, что я асексуал, но я его не слушаю. Мне в принципе плевать, что он говорит. Да и на асексуальность тоже, честно говоря. Мне на многое плевать.

Кроме Татьяны, которую я ждал вот уже 15 минут, бестолково листая ленту и проверяя, не отвалился ли вай фай.

Только в 20:30 психолог Татьяна соизволила сделать обратный видеозвонок.

— Прости за опоздание, Ром. Адель не гуляла весь вечер и не давала мне сосредоточиться на предыдущем сеансе. Мне пришлось быстро выйти с ней на улицу, а телефон я оставила дома.

— Я думал, ваш пудель ходит на пелёнки.

Татьяна сделала вид, что посмеялась. Виновница её опоздания на консультацию, стоимость которой три тысячи рублей, заскулила и зачихала на заднем фоне.

— Мне кажется, ты хочешь, чтобы я извинилась перед тобой ещё раз.

— Нет, я просто интересуюсь. Судя по фотографиям в вашем профиле, пудель совсем маленький. Может… Три или четыре килограмма. Думал, маленьким собакам не нужно выходить на улицу, чтобы погадить.

20:31, но вместо плановой консультации я на кой-то хрен завёл разговор на тему пуделей и их потребностей. Татьяна, чью реакцию я ожидал ещё минуту, долго смотрела на экран своего ноутбука. Мне даже в какой-то момент показалось, что интернет-соединение прервалось и женщина застыла на экране не по своей воле, но она тут же моргнула и приблизилась к камере.

— У меня не возникало мысли найти твой аккаунт в социальных сетях, — вдруг сказал она. — Почему она возникла у тебя?

Я ждал этого вопроса. Реакция Татьяны мне понравилась.

— Я всегда что-то ищу, — честно ответил я. — Сам не понимаю, зачем…

— И что же ты ищешь?

Я уставился в экран своего телефона. Психолог Татьяна спокойно улыбалась. Будь встреча офлайн, думаю, реакция у неё была бы совсем другой.

— Что-нибудь, — сказал я.

— Угу, ясно, — сказала Татьяна.

Мы оба знали, кто я такой. Для сталкера у меня не хватает извилин, для маньяка собранности, для психопата жестокости, для фрика эгоцентричности.

Максимум, на что я способен — действовать исподтишка, и Татьяна это знала.

— Как ты себя чувствуешь, Ром? — спросила она, когда её пудель, наконец, улёгся где-то за пределами видимости и слышимости и, вероятно, задремал.

— Лучше, спасибо, — тут же ответил я. Теперь, когда она спросила меня о моём состоянии, мне стало ещё более хреново из-за то, что я болтнул лишнего.

— Хорошо, — почти так же быстро ответила она, потом прибавила. — Скажи мне, что ты хотел бы сегодня обсудить?

Я откинулся на спинку стула, поднял глаза к дверцам кухонных шкафов и, найдя в одном из стеклянных окошек своё дебильно улыбающееся лицо, закрыл глаза и, сам не знаю чему, гоготнул.

— Я получил зарплату. Сразу отложил на отпуск, как вы и посоветовали.

— И сколько отложил? — так же спокойно и аккуратно интересовалась женщина.

— Пять тысяч.

— Отлично, ты молодец! А сколько ещё тебе нужно?

Я почувствовал, что приподнял верхнюю губу с пренебрежением к теме. Точнее, с какой-то брезгливостью. Я знал, каким будет один из последующих вопросов. По-видимому, Татьяна догадалась, о чём я думаю.

— Уже решил, куда поедешь? — резко спросила она, не получив ответа на предыдущий вопрос.

Я уставился в экран. С него на меня с тёплой заботливой улыбкой смотрела женщина сорока восьми лет, в тонких скорее всего имиджевых очках, с неестественно завитыми мелкими светлыми кудрями, тонкими губами, сжатыми в нечто напоминающее сфинктер, в рубашке, которую, вероятно, накинула на голое тело, дополнив комплект домашних хлопковых штанишек в цветочек. Хотя, судя по интерьеру её кабинета-спальни, они в горошек.

— Ром?

— Пока не решил.

Я смотрел на неё, как осёл. Я думал о её штанишках и узорах на них. Я думал о женщине, которая уделяет мне хоть немного внимания, спрашивает, что я чувствую и куда хочу уехать. Она интересуется тем, что в моей голове, хоть и за деньги.

— Ром?

Пудель психолога, почувствовав тревогу хозяйки, принялся крутиться вокруг её стола с ноутбуком и часто дышать через открытую пасть.

— Я плохо спал, — быстро проговорил я, лишь бы не слышать дыхания мелкой псины, и затараторил. — Вы сказали, что нужно учиться распределять бюджет, чтобы у меня всегда были средства на минимальные потребности, что в моём состоянии крайне важно следить за тем, чтобы все потребности тела и мозга были удовлетворены.

— Верно, я так сказала, — кивнула женщина. Кудряшки над ушками очков немного качнулись. Я опять подумал о цветочках, которые увидел бы, опусти она крышку ноутбука чуть ниже.

— Я сразу отложил деньги на еду, дорогу, наши сессии и отпуск.

— Молодец. Что ещё ты сделал?

— Я... — я принялся делать вид, что думал над вопросом.

О том, что первым делом заказал пиццу и спустил пару тысяч на онлайн-магазин, я не сказал. Да и что бы я сказал? Что мне присрался шуруповёрт, которым я даже не умею пользоваться? Или что набрал китайских снеков, которые даже голуби не жрут, если просыпать пачку по пути домой?

— Купил пару нужных вещей для дома.

Татьяна не стала спрашивать каких. Мне кажется, она видела электронный чек ровно посередине моего лба.

— Хорошо. Я рада, что ты покупаешь в дом нужные вещи. В конце концов, тебе важно создать вокруг себя комфортную в первую очередь для тебя самого обстановку.

— Да, — зачем-то ляпнул я.

— Когда у тебя отпуск?

— В мае, — «Если меня не уволят» — мог бы дополнить я, но как мог сдерживался.

— В мае… — пробормотала психолог задумчиво. — Если так пойдёт, ты успеешь накопить двадцать, а может быть тридцать тысяч. Очень неплохо для начала.

Не помню, чтобы просил её считать мои деньги, но ладно, раз уж мы волей-неволей должны быть честны друг с другом, то ладно.

— Так, а что с твоим отпуском? Ты что-нибудь решил?

В левом верхнем углу телефона было 20:42. Психолог Татьяна никогда не задерживалась, а я никогда не сваливал раньше оплаченного времени. Это всё значит, что я буду сидеть и отвечать на вопросы. Ну или делать вид, что отвечаю.

— Я не планировал куда-то ехать.

«Куда-то» имело вполне себе конкретное место. Я точно знал, сколько времени займёт дорога. Более того, я знал и стоимость билетов на автобус.

Я вытаращился в окошко с собственным лицом внизу экрана и убедился в том, что выгляжу как полный олень.

— Вы знаете, мне там делать нечего.

— Знаю. Я спросила тебя из любопытства… И из вежливости. Я вообще не собиралась касаться этой темы. Мы можем говорить о чём угодно, кроме этого, если ты хочешь.

— Но в чём тогда смысл терапии?

— В том, что ты говоришь о том, что считаешь важным, что считаешь нужным обсудить, что беспокоит тебя. О том, что ты хочешь проработать.

— «Проработать», — передразнил её я и почувствовал, что начал краснеть.

— Извини, это профессиональное, — Татьяна медленно моргнула и наклонилась к камере своего ноутбука. — Я хотела сказать, что ты сам можешь решать, что нам делать дальше. Я поддержу любое твоё решение, Ром.

— Самое абсурдное тоже.

— Что для тебя абсурдное?

Я опять заржал.

— Ну не знаю… — протянул я.

— Ну же, давай говори!

— Ну… Например, вы встанете со стула и начнёте танцевать со своим пуделем.

Я рассмеялся. Я вёл себя как полный идиот. До того, как обратился к психологу, я даже не подозревал, насколько отбитый и конченый тип.

Что странно, Татьяна рассмеялась в ответ. Искренне рассмеялась.

— Я думала, ты не предложишь! — сказала она. — Адель давно хочет с тобой познакомиться! Подожди секундочку, я прикрою окно, а то мне дует прямо в спину.

Татьяна встала со стула, случайно толкнув ножку стола коленом, из-за чего картинка пару секунд дёргалась, затем выпрямилась и отошла от ноутбука. На ней была её светлая рубашка и длинная юбка из коричневой замши. Точно так же она была одета в день первой консультации, когда я приехал к ней в кабинет. Разве что, на ней не было её замшевых серых сапог, только тапочки.

— Иди сюда, милая, дядя Рома хочет с тобой познакомиться.

Дядя Рома хотел свернуться калачиком под столом и плакать.

Пудель был рад оказанному ему вниманию и тут же попытался запрыгнуть на стол, где лежал ноутбук хозяйки. Целую минуту мне пришлось делать вид, что я счастлив наблюдать картину того, как мой психолог гладит и целует бесполезную шавку. Я улыбался, но молчал.

— Всё, иди. Дай нам поговорить, Адель, — Татьяна спустила собаку на пол. — Иди на место.

— Милая собачка, — сказал я, пытаясь быть вежливым.

— Спасибо, она рада, что наконец тебя увидела. Вообще, она часто просится в камеру, но я не всем даю на неё посмотреть. Не все любят собак, тем более таких маленьких и… непоседливых.

Мы неловко помолчали. Я косился то на время, то на свою морду внизу экрана.

— Так что ты хотел бы со мной обсудить?

— Эм… — протянул я неловко, осматривая стены кухни, в которой сидел. — Не знаю… Может, мы…

О том, что мне нужна помощь, я не знал. Даже спустя два месяца терапии я был убеждён, что занимаюсь какой-то фигней. Зачем мне был нужен психолог я так и не понял, хотя по какой-то причине упорно появлялся на каждой встрече. Когда дорога стала отнимать у меня слишком много времени, я предложил перейти на онлайн-консультации, но я никогда не говорил о том, что хочу прекратить наши встречи.

Я просто ждал момента, когда мне искренне и со всей серьёзностью захочется обсудить то, что случилось, ведь ради этого я сюда и пришёл.

Мне нужно рассказать то, что случилось.

— Татьяна, — тихо позвал я.

— Да?

— Думаю, я готов.

Женщина улыбнулась.

— К чему? — протянула она напряжённо.

— Поговорить… Рассказать то, что мне надо рассказать.

— Отлично, — после небольшой паузы ответила психолог. — Я здесь, чтобы слушать тебя, Ром.

— У нас мало времени... Я начну, а вы прервёте, когда время подойдёт к концу.

— Разумеется, я поставила таймер, не волнуйся об этом.

Я волновался, но совершенно не о том, сколько драгоценных минут отниму у Татьяны.

— Это долгая история… Я постараюсь быть последовательным, но… Я не всё помню и…

— Рома, — позвала она, и я уставился на неё с открытым ртом. — Говори обо всём, что считаешь важным, и обо всём, что хочешь обсудить.

Я кивнул, опустил глаза и прочистил горло, чувствуя, как дрожат мои губы.

— Хорошо.

Когда мне было восемь лет, в нашей семье произошли страшные события. Я называю их страшными, потому что я был ребёнком. Мне до сих пор снятся кошмары, хотя я вырос и вроде как научился отличать реальность ото сна. Но то, что тогда случилось, для меня, восьмилетнего пацанёнка было настоящим кошмаром.

Отец был сварщиком, мать работала на птицефабрике, дедушка был учителем в деревенской школе, куда мы всеми ходили. Одна школа на всю деревню. В классах по пять или шесть детей. Отец работал то тут, то там, даже в школе подрабатывал. Мать с ног валилась, но никогда не брала выходные или отпуск вне графика. Всё всегда по часам: дом, работа, хозяйство, сегодня огород, а завтра палисадник. Ни минуты на отдых. Даже перед сном они с отцом были заняты. Он чинил что-то в доме, она вязала скатерти и салфетки или готовила. Иногда они читали старые, ещё со времён советского союза, книги о домоводстве и работе в огороде. Большой дом и большая семья требовали большого труда.

В мае 2008 года мне исполнилось восемь лет. Сестре тогда было двенадцать. Матвею, старшему сыну отца, было пятнадцать. С нашей мамой отношения у него ладились всегда. Матвей легко находил язык со старшими. Его мать, школьная любовь нашего отца, повесилась под крышей старой конюшни, когда Матвею не было и года. В деревне ходил слух, что она узнала про интрижку отца с нашей матерью, а потому решила уйти из жизни. Старики говорили, что она не желала этого ребёнка, и что о смерти думала ещё до рождения сына, но в открытую не говорила. Также, уже после всего случившегося, когда одно поколение стариков сменилось другим поколением, история о произошедшем с Маней, матерью Матвея, обросла более фантастическими теориями.

Я уже говорил, что мою сестру звали Лидой?

Так вот, её звали Лидой. В деревне говорили «Лидочка». Меня звали просто Ромой, но Матвей звал Ромчиком. Только он использовал эту форму имени, не то добродушную, не то насмешливую.

Лида и Матвей ладили, когда были совсем детьми. В деревне часто звали их то на посиделки у костра, то на рыбалку к реке, то в поля, донимать бурёнок, то бегать по заброшенным участкам и домам.

Став постарше, почувствовав к себе какой-то кредит доверия со стороны взрослых, поняв, что с ним в каком-то смысле считаются, как с равным себе, а не как с ребёнком, Матвей отдалился от детской компании. От нас с Лидой в том числе.

Когда тебе всего восемь, ты всё воспринимаешь, как игру. Думаешь, что нет ничего, что может причинить тебе вред или даже лишить жизни. Ты веришь миру и его проделкам, и тебе кажется, что мир делает в ответ то же самое. В опасные игры ты играешь без оглядки, не с теми людьми ходишь, как с друзьями, от близких никогда не ждёшь удара в спину.

Шестого июля всё было по-другому.

Лида ударила меня в спину. Тёмный липкий берег с громким хлюпающим звуком жадно проглотил мои ноги и руки. Я упал в воду, ахнул, вдохнув мелких мушек и глотнув грязи со дна, но быстро встал, закричал и стал оглядываться. Лиды тогда у реки уже не было. На сырой стоптанной траве лежали мои шлёпки, а чуть дальше, у кустов, валялись майка и шорты. За стеной аира я слышал плескание рыбёшки и далёкие крики детей с пляжа.

Я звал Лиду сквозь слёзы. Колени болели, на зубах скрипел песок, на груди сразу устроился огромный страшный овод. Я закричал, но она не вышла из-за кустов. Я не понимал, зачем она меня ударила. Не понимал сути её шутки. Её жестокой игры. Её продолжающегося надо мной издевательства, из-за которого я, раскрасневшийся, измазанный в чёрном песке, облепленный жуткими тварями, должен стоять один, вдали от сельского пляжа и рыдать как девчонка.

Я плохо помню, что было потом. Вроде кто-то из маминых подруг, работавших с ней тогда на фабрике, прибежал на мой крик. Меня взяли на руки и унесли от воды.

Лида так и не появилась. Меня забрали взрослые, отвели домой, к дедушке, где я смог хоть как-то объясниться. Я рассказал о том, что Лида бросила меня одного, но я не сказал, что она меня ударила. Мне было страшно признаться всем и себе самому, что такое могло произойти, что моя старшая сестра, моя милая, заботливая Лида, могла так страшно со мной поступить. Я тут же простил её. Я хотел, чтобы она пришла. Хотел понять, что она сделала и зачем.

Лида пришла спустя час.

В её руках были мои детские резиновые шлёпки. Родители, вернувшиеся с дальнего огорода, встретили её криками, но сестра держалась спокойно. Она прошла к стульчику, куда меня усадили, положила тапки у моих ног, наклонилась ко мне, улыбнулась, а затем вышла из комнаты. Родители продолжили её отчитывать и допытываться, куда она пропала и почему бросила меня одного у реки. Они не видели, что глаза у Лиды были заплаканные, а я видел.

Я всё видел.

— Ром?

Я поднял глаза к экрану телефона. До конца сеанса оставалось ещё полчаса.

— Что?

— Не мог бы ты сесть ближе? Иногда я перестаю тебя слышать, — лицо Татьяны занимало почти весь экран моего телефона — женщина сидела вплотную к своему ноутбуку.

Я быстро поправился и подсел ближе к столу, от которого отодвинулся вместе со стулом в какой-то момент повествования.

— Извините.

— Всё хорошо, не извиняйся. Продолжай… Ты знал, почему сестра плакала?

— Нет.

Тогда, вечером шестого июля, я не знал ничего из того, что узнал намного позже. Не уверен, что знаю всю правду по сей день, но тогда, в июле 2008 я не знал ничего.

Единственное, в чём был убежден, в том, что я убил свою сестру.

Комната Лиды была и моей комнатой тоже. Ночью, когда родители закрыли дверь и погасили свет на крыльце, я слышал, как она плакала. Я позвал её, но она мне не ответила. Я не мог уснуть, слушал её тихие всхлипывания и то, как она ворочается под одеялом, то ли от холода, то ли от жара.

«Лида? Лида, почему ты плачешь?» — спрашивал я, но она не отвечала. Только потом, через время, просто сказала: «Спи».

Удивительно, но я послушно закрыл глаза и уснул. Я был уверен, что плакала она из-за слов матери, которая обвинила её в беспечности. В ту ночь я не придал значения тому, какой сестра пришла в дом.

Утром, за завтраком, я увидел Матвея. Он молча размазывал кашу по тарелке и вполуха слушал причитания отца, который решил возложить ответственность за случившееся со мной на реке на его плечи, мол, ему, как старшему ребёнку, должно бы следить за сестрой и братом. Когда в кухне появилась Лида, Матвей встал из-за стола и ушёл. Никто из родителей его не остановил, хотя, если бы так поступил я или Лида, нас бы ждало неминуемое наказание.

Матвею многое сходило с рук. К нему относились с уважением, которое доступно пятнадцатилетнему подростку, никогда прежде не ввязывающемуся в нехорошие истории. Как я уже говорил, встань из-за стола я или сделай это даже Лида, нас бы остановили и приказали сесть. А если бы мы попробовали спорить, нас бы отчитали. С Матвеем так бы не поступили. И хотя ни отец, ни мать, ни дед, ни бабка, пока была жива, не применяли к нам физического насилия, я знал, что спорить с отцом не самая лучшая идея. Он был молодым, высоким, сильным мужчиной, с широкими кистями рук и толстыми всегда согнутыми шершавыми пальцами, которые были чуть тоньше моих запястий. Отец мог колоть орехи одними пальцами и отжимался на кулаках. То же, кстати, мог и дед, судя по его собственным рассказам.

Когда за столом остались только дед, я и Лида, я ещё раз поднял на неё глаза и внимательно осмотрел её лицо. Оно было таким же, как обычно, ничего нового и тем более странного я не заметил. Когда она поняла, что я разглядываю её, просто улыбнулась и встала из-за стола.

«Идём, надо убрать стол и помыть тарелки» — сказала она.

Ту улыбку, с которой она смотрела на меня, я не забуду никогда. Никогда не смогу забыть. Я не видел таких улыбок больше ни у кого, даже у актрис на экране. Мне сложно её описать, так же сложно отделаться от воспоминаний, связанных с ней. Если я скажу, что от такой улыбки мурашки по коже, это не передаст всей сути, хотя в тот момент меня действительно бросило в холод.

Уже днём, когда дед ушёл на дальний огород за забором и стеной из яблонь, я вдруг вспомнил о том, что накануне, всего за пару дней до произошедшего, Лида обещала мне, что мы пойдём к старому дому нашей бабушки, собирать цветы для поделок и ходить по крышам брошенных бесхозных курятников. Мы часто гуляли в окрестностях бывшего дома семьи. После смерти бабушки за ним больше никто не следил, да и сама она из-за возраста этого не делала. Дом быстро постарел. Крыльцо повело, ступени деревянной лестницы просели, двери накренились, в окнах, выходящих на палисадник, образовались трещины, в черепице бани и курятника зацвели пучки былья, а в брошенном огороде разрослась одичавшая малина и лук.

Сейчас мне двадцать. В доме родителей я не был больше десяти лет. Я боялся, что он стал точно таким же, каким я запомнил дом покойной бабушки.

— Это единственная причина, почему ты не хочешь поехать туда? — тихо спросила Татьяна, когда я прервал рассказ задумавшись.

— Нет, — ответил я и вновь замолчал. Мне было что ответить, но я не понимал, как это сделать.

— Что дальше? Вы с сестрой пошли в тот дом?

Я подошёл к Лиде со спины, пока она сидела за кухонным столом, держа в руках чашку чая. Я что-то спросил у неё, но она не ответила. Обойдя её, я встал как истукан.

Никогда прежде я не видел Лиду такой. Она напугала меня тем, какой застывшей, будто неживой была. Лицо вытянулось, кожа стала ровной, посветлела, веки немного накрыли глаза, а из-под ресниц в пустоту смотрели холодные стеклянные глаза. Я испугался, что она умерла.

Я позвал её, но она молчала. Тогда я увидел, что над её чашкой нет пара. Чай давно остыл, но она держала его в руках, словно собиралась отпить. Я снова позвал её, потянул за рукав сарафана. Не сразу, но она моргнула и перевела на меня взгляд.

— Что она сказала? — услышал я в тишине голос Татьяны.

Я молчал. Точно так же, как в ту минуту, когда Лида посмотрела мне в глаза.

Взгляд был направлен ко мне, но не видел меня. Она смотрела сквозь, словно меня не было.

«Лида, ты обещала, что мы пойдём к бабушке» — сказал я.

Бабушка была мертва. Пойти к бабушке означало наведаться в её старый дом, побегать по старому дворику, повисеть на яблонях и собрать цветов. Это не значило ничего, что я потом себе придумал. О чём могла подумать Лида.

— Что ответила Лида? — вновь раздался голос психолога, когда я замолчал и уставился на своё отражение в дверце кухонного шкафчика.

«Позже» — тихим, каким-то неживым, шуршащим голосом ответила Лида и вновь улыбнулась той странной, как у чёрта улыбкой.

— Ты боялся её?

Восьмого июля Лида спала почти до обеда. Со вчерашнего дня мы с ней не обменялись ни словом. Она сидела за раскрасками, мне отдала свой новый, неоткрытый набор пластилина. Мы молчали, я увлёкся телевизором. Показывали советский мультик про домовёнка. Один раз я передразнил главного героя, его манерой постарался передать обращение к дядюшке, рассмеялся тому, как удачно у меня получилось, и повернулся к сестре, чтобы посмотреть, понравилось ли ей то, что я сделал.

Она плакала.

«Почему ты плачешь, Лида?» — я подошёл к столу и посмотрел на её руки. Перед сестрой лежала раскраска. Девочка в зелёном платье на бумаге пошла кляксами. — «Лидочка?»

Когда я позвал её снова, она вдруг разозлилась. Ударила обеими руками по столу, рассыпала карандаши, встала со стула и ушла в кухню.

Из-за того, что она разозлилась, я разозлился тоже. Я бросил её пластилин на пол и растоптал его. Я слепил каких-то оленей и собачек. Под моими ногами они превратились в синие и коричневые пятна на деревянном лакированном полу. Мне не понравилось то, что я увидел, я испугался этим уродливым животным, но ещё больше испугался, когда понял, что Лида вернулась в комнату и застала меня за этими плясками над убитыми пластилиновыми животными.

Её лицо исказилось. Она покраснела, наморщилась, открыла рот и закричала. Она заплакала так, что я трусливо убежал в другую комнату и закрыл дверь. Я боялся не того, что Лида придёт в ярость и накажет меня за испорченный пластилин. Я боялся какого-то монстра, страшного чудовища, безумного зомби, которым она стала. Я стал кричать, звать маму, хотя прекрасно понимал, что родителей дома нет, как нет и деда. Я позвал брата, но и его не было.

Когда всё стихло, и я успокоился, я вышел из комнаты. На столе было убрано, мёртвые животные исчезли, а телевизор был выключен. Я прошёл в кухню. Там так же было пусто и тихо. За окном стояла жара, у предбанника толпились куры. Соседский кот, Аркадий, сидел на накинутом верх дном на заборе ведре и щурился от солнца. Ни Лиды, ни деда, ни Матвея я не видел.

Я вышел на крыльцо и осмотрелся.

«Мам?» — зачем-то позвал я, хотя знал, что мамы не может быть дома. Мне не хотелось, чтобы Лида думала, что я звал её.

Но сестра услышала меня.

Она сидела на ступеньках крыльца и плела венок из одуванчиков. Я сел рядом с ней, но не сказал ни слова. Она плела венок, а я рисовал на сухой серой земле палкой. В какой-то момент я понял, что нарисовал собак и оленей, которых не так давно растоптал.

«Ты голодный?» — спросила меня Лида.

«Нет!» — строго бросил я ей и расцарапал свои рисунки палкой.

Я был зол на неё. Был зол на себя. Мне не хватало ни слов, ни действий, чтобы выразить свои чувства. Я не знал, что мне делать и что говорить. Я не хотел её обижать, и вместе с тем, хотел, чтобы ей было плохо.

Я ничего не знал, и это ужасно.

— Что случилось девятого июля?

Дед всё лето был при деле. То в огороде, то в сарае, то с животиной, то у соседнего дома, часами болтая с тётей Женей и её сыновьями. Утром, где-то в 9-10 часов, он попросил Лиду помочь ему в сарае, так как Матвей к тому времени ушёл с мальчишками на реку. Лида, сославшись на плохое самочувствие, отказала деду и закрылась в комнате. Мне же пришлось остаться в кухне и через окно, выходящее во двор, наблюдать за тем, как дед мучался со старой деревянной лестницей, царапающей крышу, пока он пытался вытащить её из-под навеса. Кот Аркадий, услышав шум и недовольное бормотание, вошёл во двор и стал наблюдать за происходящим. Дед долго кряхтел, но всё-таки справился со старой лестницей и протопал в сарай, за инструментами. Аркадий пошёл за ним. Спустя какое-то время я услышал грохот, ругань и кошачье шипенье.

Оказалось, дед споткнулся об кота, которого не заметил, рассыпал таз с инструментами и сам едва не упал. Аркадий пулей вылетел из сарая, за ним пунцовый дед, я же заливался смехом.

В ту самую минуту в кухне появилась Лида.

Она без тени радости посмотрела сначала на меня, потом на матерящегося деда, затем опять на меня. Она сказала, что у неё болит голова и что она устала. Что не нужно мне так шуметь и что деду не мешало бы прилечь и отдохнуть, так как жара на улице стояла просто ужасная. Я согласно кивнул, но согласен не был. Я кивнул только потому, что понял, что шуметь не стоит. Обо всём остальном я в тот момент мало думал. Меня волновал только то, что произошло между Аркадием и дедом. Я продолжал хихикать, когда Лида скрылась в коридоре, прихватив с собой какой-то кулёк с тряпками.

Дед полез под крышу сарая и принялся стучать молотком, Аркадий уселся на своё любимое место, на ведре, и стал ждать. Вскоре я услышал, как в ванной полилась вода.

Девятого июля, в 10 утра, я не думал ни о чём таком, чего не должно быть в голове восьмилетнего мальчика. Я думал о раскрасках, с которыми довольно хорошо справлялся. Думал о дедушке, который здорово пополнил мой словарный запас. О коте, который не первый раз бросается кому-то из нас под ноги. Я думал о Лиде, с которой мы будем пить чай, когда она выйдет из ванной, а потом, если ей станет лучше, мы пойдём в бабушкин дом, собирать одичавшие цветы и искать приключения.

О чём ещё я мог думать?

Я забыл обо всём, что случилось, и был счастлив.

— Ты помнишь о том, что сделал?

— Да.

Вода в ванной лилась очень громко. Газовая колонка работала так, что закладывало уши, если стоять в ванной или в коридоре, рядом. Обычно, уже вечером, у двери ванной скапливалась очередь из желающих помыться. Первым всегда шёл я, потом Лида, потом мама, а уже после кто-то из старших. Днём никто не стал бы мешать, и ванной можно было насладиться чуть дольше, чем обычно.

Раньше, когда меня ещё не было, родители мылись в бане, за домом. Когда мама забеременела, отец принял решение обустроить туалет внутри дома. Поначалу он хотел сделать его в пристройке, с выходом во внутренний дворик, но мама убедила его, что проще обустроить часть коридора, так как там была большая площадь, которая пустовала почти всё время. Так, отец и дед взялись за перепланировку дома. Воду вывели и там, и в кухне, со временем поставили колонку, а из дедовой городской квартиры забрали старую ванную.

— Ты хорошо это помнишь… Что было дальше?

Дальше я помнил то, что хотел забыть, но не мог.

Вода стихла, но я слышал, как трещит водонагреватель. Не уверен, что мне это не показалось, но сквозь этот шум, собственное дыхание, смех, колотящееся от радости сердце…

Мне кажется, я слышал голос Лиды.

— Что ты слышал?

Она что-то сказала. Не думаю, что разобрал бы, окажись я в то самое мгновение снова там, в коридоре, за дверью ванной, но мне казалось, что она звала кого-то. Что она говорила что-то голосом, который я привык слышать. Тем же весёлым знакомым голосом.

Но сейчас, через столько лет, мне кажется, что я это придумал.

Помню только, как на цыпочках подошёл к двери, зажав рот руками, чтобы не выдать себя, чтобы она не услышала, что я приближаюсь.

Я подошёл к двери и затаил дыхание. Там, в ванной, не было ни голоса, ни плеска льющейся воды, ни шума от нагрева колонки, ничего.

— И что ты сделал?

Я сделал ещё шаг, поднял руку, опустил рычажок на выключателе света и быстро побежал по коридору, к дедушке, визжа от радости и заливаясь смехом.

— О Господи! — выдохнула Татьяна, когда рядом с ней завибрировал её телефон.

Я перевёл взгляд ко времени на своём экране. Сеанс подошёл к концу. Очередные три тысячи растворились в воздухе.

— Извини, это таймер.

— Я понял, — сказал я, поправляясь и вновь придвигаясь к столу, от которого в какой-то момент опять отодвинулся.

Психолог Татьяна выглядела взволнованной. Честно говоря, я был приятно удивлён тому, что она впервые за все наши встречи показала своё недовольство сработавшим таймером.

— Ром, слушай.

Она отложила телефон и посмотрела в экран ноутбука.

— Это не в моих правилах, и… думаю, ты знаешь, наш внутренний кодекс не даёт нам права делать какие-то поблажки, но…

— Что? — заулыбался я. — Вы предлагаете встретиться ещё раз на этой неделе?

Три тысячи за час! Даже меньше чем час. Пять минут ей было необходимо, чтобы прийти в себя от предыдущего сеанса и подготовиться к следующему, но погоды это не делало.

Она хотела выманить из меня ещё немного денег, чтобы выслушать историю и сделать в очередной раз умное лицо и покивать головой, чтобы её светлые милые не по возрасту кудряшки попрыгивали над её бесполезными очками.

— Нет, — сказала Татьяна, придвигаясь к ноутбуку. — Я опоздала на нашу встречу на полчаса. Думаю, будет честно, если я останусь здесь ещё на полчаса. Здесь, с тобой, и выслушаю твою историю.

— В рамках исключения. — дополнил я.

— Верно. В рамках исключения. В качестве извинения за опоздание.

Я рассмеялся, но кивнул.

— Хорошо, Татьяна.

Я выключил сестре свет и убежал.

В моменте мне казалось это хорошей шуткой. Офигеть какой смешной.

Вечером мама сказала мне, что Лида упала, что это просто случайность, что она споткнулась, ударилась, что никто ни в чём не виноват.

Я не сказал маме, что это я выключил свет. В свою очередь она не сказала мне, что именно увидела, когда вошла в дом.

Меня отвели к тёте Жене. Мать и отец остались в доме, вместе с дедом и братом. Лиду я больше не видел.

— Что изменилось сейчас? Ты всё ещё уверен, что это твоя вина? — спросила Татьяна, когда я замолчал.

Я был в этом убеждён.

Я знал, что она не толкала меня в воду. Даже если это сделала она, а не кто-то другой, она сделала это, чтобы защитить. Машинально. Без злого умысла.

А ещё я знал, что Лида не могла упасть. Я знал, что она была неподвижна и что, возможно, плакала. Она сама выключила воду. Кулёк, который я заметил, когда она выходила из кухни, был вырванными из её школьной тетради листками.

Я не читал того, что она написала. Мне так и не хватило смелости сделать это. Я знал только, что в том письме она написала всё, что происходило с ней накануне того дня. Она написала всё.

— Всё? — не выдержав моего молчания, вновь позвала меня психолог.

— Да, всё.

— Ты говоришь, что не читал письмо. Откуда ты знаешь, что там написано?

— Народ быстро сложил два плюс два. Сначала мать Матвея, потом его сестра. Деревенские страшилки, знаете? Было много слухов… Я не всем верил, но поверил, когда жизнь заставила.

— И что же случилось, что ты поверил?

Первым, кто прочёл записку стал дед. Он прочёл её и убрал в нагрудный карман своей старой рубашки, чтобы потом достать её уже когда окончательно поймёт, что другого выхода у него нет. Он знал, что после того, как записка Лиды попадёт в руки родителей, всё изменится. Он боялся, но он хорошо понимал, что у него нет никакого другого выхода. Он ждал, когда родители вернутся домой.

Было уже за полночь, когда раздался крик. Я проснулся и от страха прыгнул под кровать Лиды. Я легко под ней поместился, потому что мне было всего восемь, и кровать Лиды в ту ночь осталась пустой.

Я слышал крики сначала в доме, а потом на улице, со стороны крыльца. В окне моргнул свет фонаря. Я услышал голос мамы и её рыдания. Минуту спустя крики вернулись в дом. Я слышал, как отец ревёт в коридоре, матерится и крушит всё на своём пути. Затем я услышал дедушку. Он говорил тихим, ровным голосом, родители молчали, когда он говорил, а затем я снова слышал отца. Он кричал так, что я описался. Я лежал под кроватью Лиды в луже мочи и слушал, как открылась дверь во двор, а затем и в сарай.

Потом закричала мама. Я закричал в ответ, потом закрыл уши руками и зажмурился.

Я понял, что родители вошли в комнату к брату. Я слышал, как хлопнула дверь в стену прямо за кроватью Лиды. Я слышал, что говорил отец.

— Ты помнишь, что он говорил? Что происходило за стеной?

Оказалось, что я помнил абсолютно всё.

В ту ночь, после того как силой забрал и прочёл предсмертную записку дочери, отец пошёл в сарай, взял топор, вернулся в дом и вошёл в комнату старшего сына. Брат не спал и лежал в своей кровати, как и я, прислушиваясь ко всем звукам.

«Не надо!» — услышал я голос Матвея из-за стены.

Он повторял эти слова много-много раз. Я слышал их сквозь крики матери, крики деда, мои собственные рыдания и удары. Я слышал, как крошатся кости, как скрипит старая кровать, как Матвей начинает захлёбываться, но продолжает пытаться говорить.

«Хватит, хватит!» — повторяла мама, когда голоса Матвея я больше не мог разобрать.

Как всё стихло и что было потом, я не помнил. Скорее всего я потерял сознание, или просто уснул, но не помнил как.

Следующие дни я помнил так же плохо. К нам приехала милиция, забрала отца. Мать уехала с ним, дед остался со мной. Впоследствии я оставался с ним всё чаще и чаще, а когда отца посадили, мы с ним переехали в город, в квартиру его брата ветерана, где я сейчас живу совершенно один. Даже кошку не стал заводить.

— А где твоя мама?

— Она умерла, пока шёл суд. Повод для ещё одной деревенской страшилки, но ничего мистического на самом деле нет — острый инфаркт.

— А дедушка?

— Он оказался самым живучим, — усмехнулся я. — Мы жили очень дружно ещё десять лет. До самой смерти он был в своём уме, но мы старались не поднимать эту тему.

— Как он умер?

— Тихо. Во сне. Читал перед сном «Воскресение» Толстого и пил ромашку. Утром я не смог его разбудить.

Когда я закончил, на часах было уже десять вечера. Мой психолог молчала, задумчиво глядя в экран, и теперь уже мне хотелось задавать ей вопросы и слушать её истории. То, о чём она думает, после всего, что услышала.

— Татьяна?

Она не ответила.

— На сегодня всё? — спросил я с нажимом.

Татьяна моргнула, выпрямилась и улыбнулась дрожащей неуверенной улыбкой.

— Прости, я задумалась.

— Интересная история получилась, да?

— Да уж, интересная…

Я был доволен. Если что-то можно вынести из таких историй, так это подобные минуты славы.

— Ром, — вдруг позвала она. — А ты не хочешь прочитать письмо Лиды?

Я покачала головой.

— Я прочту, когда буду готов.

— Оно сейчас с тобой?

Письмо лежало в серванте, сложенным в отцовской чайной кружке, вместе с резинками и золотыми серёжками Лиды. Там же, в простой серебряной рамке, стояла наша семейная фотография.

— Я не настаиваю, я только задаю тебе вопросы. Мне важно, чтобы ты сам нашёл ответы, которые ищешь… И если ты понимаешь, что найденные тобой ответы тебя устраивают, что нет ничего, что остаётся за пределами видимости, ты можешь прекратить, остановиться, быть там, где ты есть.

— Мне кажется, Татьяна, вы что-то не договариваете.

— Думаешь?

— Вы что-то хотите сказать, но ваш «кодекс» мешает вам это сделать.

— Возможно.

— Скажите прямо, почему вам кажется, что я должен прочитать письмо?

— Потому что в твоей истории много мест, где судит маленький восьмилетний мальчик. Думаю, письмо даст тебе немного больше… Считай, что это ключ, который откроет твою клетку.

— Или запрет, как отца, — съязвил я и, гордый собой, ухмыльнулся.

— Или так… В любом случае это только твоё дело. Я здесь, чтобы помочь и поддержать тебя на этом пути. Я не стану говорить тебе, что делать.

— Но вы уже говорите.

— Потому что я предлагаю возможные варианты, как предлагаю литературу, дневник чувств и пешие прогулки.

— Это предсмертная записка моей сестры, — напомнил я. — Это не какая-то долбаная книжка.

— Да, это предсмертная записка твоей сестры.

Татьяна смотрела в экран ноутбука. Время, когда она должна была прервать звонок, давно позади, а она всё ещё была со мной. Слушала меня. Говорила со мной.

Я знал, что психологам плевать на проблемы клиентов, им не плевать только на время и на деньги. Ну и совсем немного их волнует то, чтобы клиент не вышел в окно после одной из их встреч, так как это значило бы, что он в каком-то смысле фигня, а не психолог.

Думаю, это была одна из причин, почему Татьяна продлила нашу встречу.

— Ром?

— Что?

— Это ужасная история. Это ужасно… Я слышу самые разные истории, почти все выворачивают меня наизнанку, заставляют меня испытывать самые разные эмоции, не скрою, иногда я плачу после некоторых встреч… Но ты и то, что случилось…

— В деревнях подобные истории не редкость, — вновь хохотнул я и пожал плечами.

— Я знаю, и каждая по-своему трагична, — Татьяна сняла очки, откинулась на спинку стула и сделала один глубокий вдох. — Спасибо, что позволил мне стать твоим слушателем. Благодаря твоему решению, я стала лучше понимать тебя и то, что с тобой произошло.

— Что же, мы с вами навсегда прощаемся? — продолжал зачем-то шутить я.

— Если ты захочешь прекратить, мы всегда можем это сделать, — серьёзно ответила Татьяна.

Я перестал улыбаться, резко выпрямился и посмотрел в экран телефона.

— Могу я у вас кое-что спросить?

Психолог кивнула.

— Конечно, Ром, спрашивай о чём угодно.

— Вы думаете, что кто-то мог подделать её письмо?

— Я ничего не думаю. Я думаю только то, что это письмо стоит прочитать. Одно из двух: ты либо получишь ответ, либо найдёшь новый вопрос.

— Я никогда не узнаю, было ли письмо настоящим.

— Думаю, если бы это была подделка, милиция дала бы об этом знать.

— Да, но я не говорил, что письмо попало в руки следствия.

— Ты был ребёнком. В делах, подобных делу Лиды, всегда ищут записку и очень часто находят. Если бы её написала не она, следствию было бы это известно. Ты видел, что она шла в ванну с бумагой. Ты замечал, что отношения подростков изменились. Ты сказал, что взрослые привели тебя домой, к дедушке.

— Я не совсем понимаю, Татьяна, вы хотите оправдать виновного или обвинить его ещё раз?

— Я предлагаю тебе взглянуть каждому участнику этой истории в лицо. Не прятаться под кроватью. Ты можешь остаться там, если понимаешь, что так безопаснее. А можешь выйти, если готов.

Наконец, сеанс подошёл к концу.

Мой телефон разрядился, как и сама Татьяна, которая прощалась со мной с какой-то грустной натянутой улыбкой. Я встал из-за стола и первым, что сделал, направился в зал, к серванту, открыл его и достал старый тетрадный лист.

Это был второй раз, когда я взял его в руки. Первый был в день смерти деда, когда я перекладывал вещи. Я знал, что это такое, но у меня никогда не было желания читать его.

Я знал, что там написано имя моего старшего брата, и ни дня в этом не сомневался. Мне незачем было читать записку Лиды, чтобы убедиться в том, что сделал Матвей и за что в итоге поплатился.

Тем не менее я развернул бумагу, сел на старый диван деда и приготовился читать.

— Ну привет, сестрёнка.