Мальчик, который не видел

Вечер ревел пламенем, небеса утекали за горизонт. Два тела совокуплялись на стоге сена, убежденные, что жизнь полна красок.

Было серое мокрое утро, на кухне было уютно. Я был пятилетним ребенком, шумно играл телевизор. Отец поцеловался с матерью и покинул наше жилище. Спустя пару минут началась гроза.

Я представлял себе, как он умирал. Морской шторм, черная буря. Слепящая молния бьет воду искрящим кнутом. В ее волнах отчаянно барахтается мужчина - тот самый, что попал в аварию, когда мне было пять лет.

Я помню себя на его похоронах. Я помню, что не ощущал боли, обиды. Я не мог понять, что происходит, почему собралось так много людей и почему они не могут сдержать своих слез? Я рассматривал кладбище, вокруг стояли дышащие полной грудью деревья. Черные сосны и анорексичные березки. Небо было ярко-голубым, по нему летела, расправив широкие крылья, вольная птица.

В глаза школьника бил свет розового рассвета - этим школьником был семилетний я. Это был небольшой кабинет, в нем находилось меньше десятка детей и одна учительница 30-ти лет, ничем не отличающаяся от других учительниц. Я никогда не мог понять, что именно заставляет этих людей принять решение увидеть в себе преподавателя. Большинство из них практикуют саморазвитие, будто хотят показать на своем примере, что знания действительно залатают все дыры в худой рубахе не менее худой жизни.

В то время я отметил для себя одну красивую девочку. Не помню, как ее звали. У нее были светлые волосы, большие глаза и доверчивый взгляд. Чувствовав этот взгляд я также чувствовал, как замирает мое сердце. В тот день я видел - я увидел открытого мне человека.

Во время урока математики меня вызвали к доске, и как только я развернулся к классу спиной, он зашумел жирным смехом. Я обернулся, желая узнать что случилось. Глазами я нашел ту девочку и увидел как сильно покраснела от смеха она.

Потом ко мне подошла учительница, что-то с силой выдернула с моей спины и подняла листочек с кусочком скотча так высоко, что рука ее почти коснулась потолка. Я стоял и наблюдал перемены в выражении лиц одноклассников. Безмозглые парни стали как мелкие кролики перед хищным лисом. Та девочка, имя которой я не помню, смотрела на меня своими большими глазами, и все еще улыбалась.

Приближалась холодная ночь, дул сильный ветер. Мы с матерью шли на вокзал, таща за собой приличное количество сумок. Я останавливался периодически, чтобы отдышаться. Мама злилась на меня и просила торопиться, чтобы мы успели на поезд. А я злился на себя, что в свои восемь лет так сильно слаб, что не могу заменить матери взрослого человека.

В том месте, куда мы переехали, не было девочек, похожих на ту, что я видел. Я как будто сделал гигантский шаг в будущее - все было не тем. Будто-бы поменялся сам язык, на котором говорили мои сверстники. Поменялся и уровень жести, применяемый в мою сторону.

Меня закрыли в мужском туалете и поочереди подходили пинать под зад. Я стоял и пытался не издавать лишних звуков, чтобы не раззадорить своих одноклассников еще сильнее. Потом ко мне подошел мальчик на две головы выше меня и медленно спустил поток слюны на мою голову.

Когда была контрольная я был рад больше всех, хоть и не подавал виду. На контрольной все сидят тихо и есть возможность хотя бы немного отдохнуть от их голосов. В то время я и понял, что прекрасно справляюсь с работой, когда мне никто не мешает.

Серая квартирка с тонкими стенами. Первый этаж, пыль и крики пьяных соседей. Плотная бордовая штора закрывала большое окно не до конца, и на пол проливалась полоса слабого света. По отклеивающимся старым обоям с узорами полз большой черный паук. Я подумал тогда, что благодаря нему в нашем доме будет меньше мух.

Я прожил множество лет наедине со своей матерью. Я слушал ее мнение по поводу нашей жизни и ловил ухом бодрящие волны мотивации. Я читал книги, я слушал книги на ночь, я говорил с мамой о боге. Я жил и не видел того ужаса, в котором я жил.

Лесная свежесть, мы где-то в глуши и я хочу спать. Мама решила, что раз в несколько месяцев можно сходить на природу. Мы пробирались через поваленные деревья и высокую траву. Я помню доброе солнце и его холодный свет, проходящий через сосновые кроны. Помню пение птиц в этих кронах, помню как задирал голову.

Учебный день подходил к концу, я устал и пытался спрятаться от окружающего меня шума. У меня забрали рюкзак и куда-то с ним убежали. Я не чувствовал обязанности вернуть то, что по праву мое, я не видел на это причины.

Я нуждался в общении с кем-то своего возраста, поэтому стал скромнее говорить дома. Я в панике искал среди толп громких детей те единицы, с которыми можно было бы убежать в лес навсегда, навсегда перестать видеть уродские рожи, слушать противный смех и не слышать ни одной мысли. Я искал и не видел таких людей.

Мне было 14 когда я впервые ушел гулять в одиночку. Я сидел у ручья и слушал как он журчит. Погода была пасмурной, воздух был чистым. Помню мокрые круглые камешки. Помню как кинул один далеко в высокую траву и подумал, что хочу кинуть его в человека.

В конце того года я закончил девятый класс. Оставаться в этой школе дальше я не хотел, поэтому поступил в техникум и четыре года учился на программиста. Мои оценки позволили мне найти себе хорошее учебное место.

Судьба позволила мне найти хороший коллектив. Я слушал одногруппников и пытался услышать. Я смотрел в их глаза и пытался увидеть. После пар приходя в общежитие я наказывал себя за равнодушие ко всему, и, по итогу, добился того, что начал делать вид, будто мне до смерти интересно.

Таким образом я подружился с двумя людьми. Первый был выше меня, с рыжими волосами. Он позвал меня как-то раз пить вместе пиво, и я не мог ему отказать, ведь не хотел снова ругать себя в общежитии. Мы стояли где-то во дворах и смотрели на облезлые пятиэтажки. Я решил заговорить с ним, и рассказал, что мне ни с кем не было так приятно общаться, как с ним.

Со вторым человеком я сидел за одной партой. Он вел себя странно, даже противно описывать его действия. Он не стеснялся своего поведения, хоть ничего плохого для общества и не делал. Просто выглядел не как человек, старающийся быть таким же культурным, как все.

Я подружился с ним, потому что он первый, кому я признался, что наигрывал свой интерес. Однажды мы стояли с ним вечером под светом белого фонаря, и поклялись, что однажды вместе не придем на учебу.

Потом я стоял и смотрел на его труп на дороге. Где-то в стороне выли сирены полицейской машины, но я их не слышал, как и не видел их судорожного мигания. Я смотрел на лужу крови, вытекшую из моего друга, и не видел в этом существе живого человека.

Я простоял там до поздней ночи. Я трясся от холода, возможно, от плача. Мне сказали отойти подальше, и вскоре забрали тело. Но я стоял и смотрел в то же место и не видел отличий. Я стоял, смотрел на асфальт и видел на нем мертвого мальчика. Я вспоминал его голос и не мог вспомнить. Я пытался вспомнить цвет его глаз, и не вспомнил. Я думал о том, что не хочу заменять его тем рыжим парнем, с которым однажды пил пиво.

Тот рыжий парень не понял меня, не понял, почему я не принимаю его поддержку. А я смотрел на него и не видел в нем никого. Я смотрел на девочек из нашей группы и не видел в них никого. Я смотрел на нашего преподавателя - ту же женщину, что учила меня в первой школе, точно такую же, - и не видел в ней никого.

Я обедал за отдельным от всех столиком. Я ел, и в своей тарелке не видел еды. Я пил, и не видел в своем стакане компота. Я смотрел в окно, и не видел в окне розового рассвета, не видел серого или ярко-голубого неба. Я смотрел в сторону окна и не видел окно.

В один из дней я решил не идти на учебу. Остался в общежитии и все утро валялся в постели. Мне звонила мать, ведь когда я не пришел, преподаватель позвонил ей. Я не брал телефон и ревел. Я не мог понять, что происходит, я спрашивал себя, почему мне так плохо, если с поступлением в техникум все стало лучше? Ведь меня больше не закрывают в туалете и не плюют на голову, не пинают под зад и не вешают странных листков на спину?

Хуже всего стало, когда я понял, что мне все равно на смерть того своего друга. Я внезапно понял, что никогда и не считал его другом. Понял также, что не хочу иметь никаких друзей. Я совсем ни с кем не говорил, что бы у меня не спрашивали. Люди стали косо на меня смотреть и бояться. И однажды было принято решение запихнуть меня в дурку.

Я бы продолжил рассказывать дальше, но все, что я могу описать - белый цвет. Я не видел там ничего, кроме яркого белого цвета. Он был во всех сторонах от меня, я терялся в пространстве из-за него, но кроме него ничего не было. Не было окон, не было дверей, не было людей, не было голосов, никого не было!

Я не знаю, как много спал и спал ли вообще. Я не знаю, чем занимался, не знаю, кололи ли мне что-то такое, чтобы я чувствовал огромные провалы в памяти. Не знаю что со мной делали. Не знаю, были ли врачи теми же жирными мальчиками с моего класса, плевали ли они мне на голову, пока я пытался понять что происходит.

Я не видел их. Я не видел той девочки с большими глазами. Я не видел матери. Не видел своего странного друга. Я не видел стен, не видел потолка, пола, окон и дверей. Я не видел больше никаких снов, никаких книжных историй. Никаких бурь веры в себя не возникало во мне от образа очередного главного героя. Никто не пытался зажечь во мне огонь веры в себя, никто и не мог - ведь никого и не было.

Была тишина. Вечная тишина. Или вечный звон в ушах и вечные крики. Громкие звуки больничных приборов, редкое пиканье. Плач мамы, ее теплая рука. Смех моих одногруппников. Шепот где-то в углу.

Я не видел никого из них, никого из них не слышал. Я не видел белого цвета, я ничего не видел. Ничего не было, никогда со мной ничего не было, не было и не будет. Я ничего не вижу и не хочу видеть.