Мам, а папа вернётся?

Слёзы — это не слабость, это то, что остаётся, когда всё остальное ушло.

Лёва проснулся раньше всех — на часах ещё даже семи часов не было. Он мягкими шагами прошёл по холодному кафельному полу к комнате родителей. Мама спит на кровати, а вот папа лежит на полу, укрывшись одним пледом, — заметил Лёва, заглянув в комнату через небольшую щель между дверью и стеной.

Они как обычно ссорились. Как и вчера. И позавчера. Они вообще всегда ругаются. И дома, и на улице, даже когда они в разных местах, даже тогда, они умудряются поссорится. Мама всегда орёт на папу, а он просто стоит и слушает это, опустив глаза...

Лёва вздохнул и вернулся к себе в комнату. Сна не было ни в одном глазу. Следующие два с половиной часа он провёл за рисованием. Рисовать — вот то, что получалось у него лучшего всего. У Лёвы было несколько больших наборов цветных карандашей, подаренные дальними родственниками, не знающими, что подарить; кроме карандашей у него было две коробочки гуаши, которой он почти не пользовался — красками он не рисовал.

— Доброе утро, — прервал тишину мягкий голос отца, — ты чего не спишь? — на часах было около девяти часов утра.

— Не знаю, мне что-то не спалось. — ответил Лёва.

— Ладно... — Папа подошёл и потрепал сына по голове. — я сейчас завтрак готовить буду, если хочешь — присоединяйся.

— Сейчас, пап, только дорисую. — отозвался Лёва.

Папа посмотрел на рисунок, лежащий на столе. На нём был нарисован он, лежащий на полу и улыбающийся, и мама, лежащая на кровати с очень недовольным лицом.

— Это я, а это мама? — спросил отец.

— Да.

— Очень... классно получается... — ответил он и поспешил скрыться на кухне — крохотная слезинка проползла по его щеке.

На завтрак были блины, традиционное субботнее блюдо, — каждая суббота начиналась с большой тарелки свежеиспечённых блинов. Ответственным за их приготовление всегда был отец, каждое субботнее утро он вставал у плиты, прямо под лучами восходящего солнца, а рядом всегда сидел Лёва, мальчик иногда помогал отцу в готовке: подавал продукты, помогал замешивать тесто, а иногда даже сам переворачивал блины.

— Лёв, подай масло, будь так добр, — попросил отец.

Мальчик открыл ящик над раковиной — с трудом конечно, при росте в сто двадцать шесть сантиметров это довольно проблематично, — и достал оттуда почти пустую бутылку подсолнечного масла.

— Спасибо, — поблагодарил его отец.

Скрипнула дверь в спальню. Отец вздохнул. На кухню зашла мама.

Папа, — заметил Лёва, — изо всех сил старался избегать мамы. Он пробурчал себе под нос что-то похожее на "Доброе утро" и отвернулся от неё. Как-будто её нет на кухне. А она есть.

Ещё несколько минут назад на кухне царило спокойствие и семейная идиллия — отец и сын соблюдают традицию — пекут блины. Но после того, как на кухне появилась мама, спокойствие и семейная идиллия бесследно исчезли. Теперь на кухне царствовало напряжение — все молчали, и тишина ещё больше давила на троих членов семьи.

Блины получились восхитительными, как, впрочем, и всегда. Если талантом Лёвы было рисованием, то талантом его отца можно было назвать готовку.

— Всем приятного аппетита, — сказала мама, беря один блин и кладя его на тарелку.

— Спасибо, — отозвался Лёва.

Отец что-то буркнул себе под нос, так, что никто и не услышал, что именно.

Завтрак прошёл в тишине. Лишь несколько раз прозвучали дежурные фразы, по типу "Как спалось?", "Что-нибудь снилось?", "Как настроение?".

После завтрака все разошлись по комнатам: Лёва отправился рисовать, мама обратно в спальню, а отец решил выйти прогуляться, а заодно выбросить мусор.

Вернулся он только через полчаса. Выглядел он как пристыженная собака. Он помялся на пороге, нехотя снял куртку и ботинки, а потом насилу зашёл в спальню, сел на край кровати, взял лежащую на тумбе книгу и погрузился в чтение.

Последние несколько месяцев родители Лёвы жили именно так — как враги. Как-будто они ненавидели друг друга. Между ними словно вспыхнула невидимая детскому взгляду война, самая беспощадная и кровавая война за всю историю человечества. Война, которая поражает всех, кто стоит рядом. Наверное, ударная волна поразила и меня, — размышлял Лёва.

Когда же закончится эта ужасная война? И, что важнее, как она закончится? Лёва не хотел об этом думать, уже на подсознательном уровне он понимал, что исход войны ему не понравится.

В час дня Лёва и его родители отправились в магазин. Туда и обратно — много времени не займёт, и, возможно, родители не начнут как обычно ссорится. По крайней мере, Лёва на это надеялся.

— Пап, а можно что-нибудь сладкое купить? — спросил мальчик у отца.

— Конечно, можно. — ответил тот.

Но вдруг в разговор вмешалась мать:

— Никакого сладкого, у нас и так дома его много. — голос был резким, холодным.

— Ну пожалуйста, мам... — начал умолять Лёва.

— Я что, неясно выразилась? — сказала мама и покосилась на отца. Испепелила его взглядом, — подумал Лёва, — бедный.

Когда мама отошла в сторону, влекомая курицей по акции, отец подошёл к Лёве и сказал:

— Возьми, но только тихо, чтобы мама не увидела.

— Спасибо, пап. — Лёва приобнял отца за талию. Тот похлопал его по спине и улыбнулся. По его щеке снова проползла неловкая слеза.

— Я же говорила, ничего ему не покупать! Ты чем слушаешь, а? — купить плитку шоколада незаметно не получилось, и теперь мама с красным от злости лицом орала на папу, — идиот!

А отец просто стоял и слушал. Он ничего не говорил, просто молчал и всё тут.

А потом они пошли домой. И никто за весь проделанный от магазина до дома путь не сказал ни слова. Отец шёл немного позади, уперевшись взглядом в землю.

Из комнаты родителей доносились крики мамы. Она орала и орала на отца, да так, что все соседи, наверное, уже успели посочувствовать Лёве. А мальчик сидел у себя в комнате и внимательно вслушивался в мамины недовольные крики.

И вдруг в квартире стало тихо. Исчезли все звуки, мама перестала орать. Хлопнула дверь в спальню, из комнаты вышел отец и быстрым шагом направился к входной двери. Не надевая ни куртки, ни ботинок, он вышел из квартиры, не забыв громко хлопнуть дверью.

За отцом из комнаты вышла мать, такой разъярённой Лёва её никогда ещё не видел. Она буквально кипела от злости и ярости. Вены вздулись на её лице, глаза были ярко-красными, они будто горели...

— Урод... — только и сказала она, прежде чем скрыться обратно у себя в комнате.

Лёва не видел отца чуть больше недели. И эта неделя, проведённая без него, была самой ужасной неделей за всю его жизнь, — решил мальчик. Всю неделю мать была как на иголках — дёрганная и нервная, как не в себе. Она постоянно орала на сына, часто плакала по всяким мелочам, и выглядела она как-то... потерянно, что-ли.

А Лёва замкнулся в себе: он почти перестал общаться с ребятами в детском саду, а на его столике появилась целая стопка рисунков, на каждом из которых был нарисован папа. Как он уходит, как он идёт по улице, как он спит на полу, как он покупает плитку шоколада в магазине...

Лёва надеялся, что отец появится в следующую субботу. Он надеялся, что, проснувшись, он пойдёт на кухню и увидит там папу, готовящего блины. Он надеялся, что они снова станут хорошей, дружной семьёй. Он надеялся, но ничего не произошло. В то субботнее утро на завтрак была ужасная манная каша, которую Лёва просто терпеть не мог. Съев несколько ложек этой непонятной субстанции, он понял, что уж лучше он останется голодным, чем отравленным.

Папа вернулся в воскресенье вечером. Он был пьян и постоянно что-то твердил себе под нос, не переставая улыбаться — таким его Лёва ещё не видел. Отец почти никогда не пил, только изредка — по праздникам. И сейчас, когда он даже говорить нормально не мог, он очень пугал Лёву.

Когда мама увидела отца, она почему-то заплакала. Лёва был удивлён, он думал, что когда придёт папа, мама как обычно начнёт орать, кричать и визжать так, что дом будет трястись. Но нет, мама была очень рада приходу отца, она обняла его, поцеловала, дала стакан холодной воды и помогла дойти до комнаты...

Уже на следующий день дом наполнился криками и воплями матери. Она снова была чему-то недовольна. Желание Лёвы исполнилось только на половину — отец вернулся домой, но они не стали нормальной семьёй. Дружной семьёй.

Сорок три. Именно столько, именно сорок три рисунка, лежало на столике Лёвы. И на всех сорока трёх рисунках был нарисован он — отец. Он просматривал рисунки и плакал, слёзы катились по его щекам быстрыми ручейками. Благо, ему не приходилось скрывать свои эмоции — Лёва вместе с мамой пошли в парк, прогуляться.

Как он мог? Как он мог оставить его?! Больше он никуда не уйдёт, нет. Он останется с сыном, и станет хорошим отцом. Хорошим отцом...

— Пап, будешь? — радостно спросил Лёва, стоя на пороге. За ним стояла мама с недовольным лицом.

— Выклянчил. — пояснила она.

— Буду, конечно, — ответил папа и взял предложенного Лёвой мармеладного медвежонка. — спасибо.

— Пап, а почему у тебя глаза красные? — недоумевающе спросил Лёва, смотря на отца. — ты что, плакал?

— А, это? Это так... — папа замялся, вытирая глаза рукой. — всё хорошо. — и потрепал сына по голове.

Следующие несколько недель прошли нормально. Папа никуда не уходил, а мама стала чуть меньше ругаться. Семейная идиллия? Не совсем. Мама стала меньше ругаться — да. Но всё из-за того, что папа начал очень поздно возвращаться с работы. Зачастую, когда он возвращался, все уже спали. И уходил на работу он очень рано, когда все ещё спали. Вот поэтому у мамы уменьшилось количество поводов для семейных ссор. Лёва стал очень редко видеть отца. Максимум — несколько минут вечером, когда он уже засыпал. В полусне он слышал звук открывающейся двери, и уже хотел побежать туда, встретить папу, но сон одолевал его, и он засыпал...

Иногда папа работал по выходным. Это означало, что иногда Лёва оставался без блинов. Самых вкусных блинов на свете. В эти дни он считал себя потерянным, ненужным. Он скитался по дому, маясь от скуки.

Но когда папа всё же оставался дома, Лёва старался использовать это время по полной. Так они вместе построили целую модель корабля из бумаги, успели посетить несколько музеев, переиграть во все настольные игры, которые были дома, обойти все ближайшие детские площадки. Папа научил Лёву хорошо читать, считать в столбик, писать — раньше вместо букв на бумаге оставались только всякие закорючки, разобрать которые не мог никто. Отец научил Лёву печь блины — теперь мальчик мог заменить папу у плиты.

Но выходные когда-нибудь заканчивались, и отец снова пропадал на работе, и снова Лёва погружался в состояние, схожее с анабиозом — он без конца ждал. Ждал выходных. Ждал папу.

Но однажды что-то сломалось. Мама с папой снова начали ругаться, несмотря на то, что отец большее время проводил на работе — возможно, именно это и стало причиной Большой Ссоры.

Большая Ссора стала кульминацией затянувшейся войны между отцом и матерью Лёвы. Ссора произошла глубокой ночью с пятницы на субботу, когда папа вернулся домой.

Лёва проснулся из-за громких криков и ругательств. Звуки доносились из комнаты родителей. Снова они ссорятся... — подумал он и подошёл к двери в спальню. Да уж, ссора была нешуточной — в ход пошла подаренная когда-то давно родственниками отца ваза. Грохот был страшный. Звон разбитого стекла смешался с бесконечным потоком ругательств.

Небольшое затишье, и война продолжается. На пол летят книги из шкафа отца. Пол трясётся. Лёва вздрагивает. Папа очень любил читать, у него было даже что-то на подобии библиотеки — стеллаж с книгами, выстроенных в ровные два ряда. Папа очень гордился своей коллекцией, он часто читал Лёве книги из своей мини-библиотеки. А теперь вся эта библиотека валялась на полу.

Вслед за книгами на пол полетел бумажный кораблик, который Лёва недавно сделал вместе с отцом.

— Я так больше не могу! Понимаешь?! — кричала мать и открыла дверь спальни. На пороге стоял Лёва. Она слегка опешила.

— Мам... — начал он.

— Иди спать, — одёрнула она его. — нечего тут подслушивать!

Лёва вернулся к себе в комнату, зарылся под одеяло и заплакал.

— Кого ты вырастил?! А?! Стоит тут и подслушивает! Ты посмотри, а?! — орала мама в соседней комнате.

Это всё просто плохой сон. Кошмар. Когда он проснётся, ничего этого не будет, — пытался успокоить себя Лёва. — Они помирятся. Обязательно помирятся. И война закончится перемирием.

Через несколько минут он уснул, уткнувшись головой в мокрую от слёз подушку.

Лёва проснулся раньше всех — на часах ещё даже семи часов не было. Он мягкими шагами прошёл по холодному кафельному полу к комнате родителей. Мама лежала на кровати, а вот папы в комнате не было. Ни на полу, ни на кровати.

Пол спальни был усыпан книгами, а под кроватью лежал скомканный бумажный кораблик — всё, что осталось после Большой Ссоры.

Лёва прошёл на кухню. На столе стояла большая тарелка ещё тёплых блинов, а рядом лежала записка — маленький клочок бумаги с надписью "Люблю тебя. Папа".

— И я тебя... — прошептал Лёва, вдруг осознав, что почти никогда не говорил отцу эту фразу. Слёзы хлынули из его глаз.

В то утро он в последний раз ел эти блины. Папины блины...