Мамин голос

Глава 1. Тишина до грома.

В десять лет я нашёл в лесу морг.

Мы шли с семьёй по грибы — вернее, шли мама и отчим, а я плелся сзади, пиная шишки. Лес был старый, еловый, такой густой, что даже в полдень царил зеленоватый полумрак. И в этой тишине, нарушаемой только хрустом веток под сапогами, я услышал гул.

Не птичий щебет, не ветер — именно низкий, ритмичный гул, похожий на работу огромного холодильника. И тогда я увидел его: между стволами, будто вырастая из самой земли, стояло бетонное одноэтажное здание с узкими, зарешеченными окнами. Над дверью — синяя, облупленная вывеска: «ПАТОЛОГОАНАТОМИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ».

Морг. В трёх километрах от ближайшей деревни, посреди глухого леса.

«Ма, смотри!» — позвал я.

Она обернулась, и её лицо, обычно спокойное, исказилось такой гримасой ужаса, что мне стало холодно. Она не просто испугалась — она узнала это место.

«Нельзя!» — её пальцы впились мне в запястье так, что я вскрикнул. «Никогда, слышишь? Никогда не подходи сюда!»

«Но там свет…» — пробормотал я. В одном из окон действительно мерцал желтоватый, неровный свет, будто от керосиновой лампы.

«Это не твоё дело, Алёшенька. Забудь. Забудь как страшный сон».

Мы ушли. Я оборачивался, пока здание не скрылось за соснами. Но забыть не получилось. Этот морг поселился во мне, как заноза.

---

Детство кончилось быстро. В двенадцать — отчим запил. В четырнадцать — его посадили за махинации на работе, оставив нам долгов на три жизни. В пятнадцать мама начала пропадать на третьей работе. А в шестнадцать… она ушла в тот самый лес и не вернулась.

Её объявили в розыск. Искали неделю. Нашли только шарф у старой охотничьей избушки. Версий было три: несчастный случай, бегство от долгов, лесной маньяк. Я верил только в первую. Остальные были предательством.

Я остался один в дырявой квартире, с долгами, доставшимися по наследству, и с коллекторами, которые ломились в дверь еженедельно. Школу пришлось бросить. Работал грузчиком, мойщиком, чем придётся. Друзья — Максим, Вован, Кириллы — были моим единственным якорем в этой реальности. Они делились едой, давали ночевать, отбивали от особо рьяных кредиторов. Но помочь по-настоящему они не могли. Никто не мог.

А потом в газетах начали писать о других пропажах. Сначала один турист. Потом грибник. Потом пара молодожёнов. Все — в том же Чёрном бору. Все — бесследно. Город зашептался о лесном маньяке, о древнем проклятии, о том, что лес «не отпускает» тех, кто зашёл слишком глубоко.

И я понял: это не случайность. Это связано. Связано с тем моргом. С моей матерью.

Глава 2. Приглашение в ад

Идея созрела в одну бессонную ночь, когда в квартиру снова ломились, а у меня в кармане было триста рублей до зарплаты.

Я собрал друзей у Максима на кухне. Выложил на стол газетные вырезки, распечатанную карту леса с кружками в местах пропаж.

«Вот здесь, — ткнул я пальцем в глухую область, — я в детстве видел морг. Работающий. Мама тогда чуть не убила меня, лишь бы я туда не пошёл. А теперь… теперь там пропадают люди».

Максим, всегда скептик, хмурил брови. «Леха, да там уже всё сто раз обыскали. Патрули, собаки…»

«Они искали тела, а не здание! — перебил я. — Его… его как будто не видят! Оно скрыто!»

Кирилл, самый рассудительный из нас, покачал головой. «Ты хочешь сказать, там какая-то секретная лаборатория? Как в «Секретных материалах»?»

«Я хочу сказать, что там что-то нечисто! И моя мама это знала!» — голос мой сорвался. Я сгрёб со стола бумаги. «Не хотите — не надо. Пойду один».

Вован, молчавший до этого, тяжко вздохнул. «Брось, Леха. Мы с тобой. Просто… план нужен. Оружие».

«У меня есть перцовка и нож,» — сказал Максим.

Так было решено.

---

Автобус высадил нас на окраине райцентра в хмурое, дождливое утро. Лес встретил нас стеной мокрой хвои и гнетущей тишиной. Шли три часа. Навигатор заглючил и умер. Компас показывал север, но мы уже не были уверены, куда идём.

«Прекрасная прогулка, — хрипел Вован, спотыкаясь о корягу. — Я именно это хотел сделать в свой единственный выходной».

«Заткнись, — буркнул Максим. — Леха, ты уверен, что мы не ходим кругами?»

Я не был уверен ни в чём. Кроме одного: это тот самый лес. Та же давящая тишина, тот же запах сырости и гниющих пней. И тот же страх, сжимающий горло.

И тут Кирилл, шедший впереди, замер. «Ребята…»

Между деревьями, как призрак, проступали контуры. Низкое, бетонное, с провалами окон. Морг. Только теперь он был не ухоженным и пугающе живым, а мёртвым. Краска облезла, крыша просела, дверь висела на одной петле.

Мы стояли, не дыша. Победа? Почему же тогда по спине бежали мурашки?

«Ну что, сыщики? — тихо сказал Максим. — Идём смотреть?»

Дверь скрипнула, как крик умирающего. Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то ещё — сладковатым, лекарственным. Фонарики выхватывали длинный коридор с обеими сторонами, уставленными проржавевшими каталка́ми. Это действительно было похоже на больничное отделение, брошенное впопыхах.

«Здесь… кто-то жил, — прошептал Кирилл, светя на груду пустых консервных банок в углу. — Недавно».

«Маньяк, — заключил Вован. — Я говорил. Обычный лесной маньяк».

Мы осторожно двинулись дальше. Пустота. Ни тел, ни следов борьбы, ни намёка на то, что здесь творилось что-то неладное. Только тишина, нарушаемая капаньем воды где́то в темноте.

И тут я его увидел — проём в стене, заваленный обломками кирпича. За ним — спуск в темноту.

«Лестница,» — сказал я.

«Туда я не пойду, — сразу заявил Вован. — Мы и так уже в жопе мира. Хватит».

«А если Кириллица там?» — спросил я. Мы все знали, что Кириллица — тот самый второй Кирилл — уехал в Питер месяц назад. Но в тот момент мне отчаянно хотелось в это верить. Чтобы был смысл.

Мы спустились.

Глава 3. Подвал

Подвал оказался не просто ямой. Это была целая система помещений: комната с оборванными проводами, комната с полками, заставленными пузырьками с нечитаемыми этикетками, и… комната с портретом.

Он висел на сырой стене прямо напротив входа. Портрет моей матери. Масло, потрескавшееся от времени. Она улыбалась той самой улыбкой, которая снятся мне по ночам.

У меня подкосились ноги. «Как…»

«Леха, это… это невозможно,» — прошептал Максим. Он подошёл ближе, посветил. «Краска старая. Очень старая. Этому… года».

«Значит, она была здесь? Давно?» — голос Кирилла дрожал.

Я не ответил. Я смотрел на мамины глаза на портрете. Они смотрели прямо на меня. И в них была не любовь. В них была жалость.

Вдруг Вован, оставшийся у входа, крикнул: «Ребята! Слышите?»

Мы замерли. Сначала — тишина. Потом… шёпот. Еле слышный, ползущий по стенам, как тараканы.

…Алёшенька…

Я ахнул, схватившись за голову. Это был её голос. Точь-в-точь.

«Ты слышал?» — обернулся я к Максиму. Он был бледен как смерть и молча кивнул.

…Я здесь… я жду…

Шёпот шёл со всех сторон сразу. Он был в самом воздухе.

«Надо валить! Сейчас же!» — заорал Вован и бросился к лестнице. Мы — за ним.

---

Мы выскочили из морга в наступающие сумерки. Дождь усилился. Мы бежали, не разбирая дороги, падая, цепляясь за ветки. Я оглянулся. В проёме двери, в глубокой тени, стояла фигура. Высокая, худая. Не мама. Кто-то другой.

«Беги!» — крикнул я, и мы побежали ещё быстрее.

Лес, который вёл нас три часа, теперь стал лабиринтом. Мы заблудились. Совершенно. Фонарики садились. Телефоны не ловили. Мы брели уже час, может, два. Страх сменился отчаянием, отчаяние — апатией.

И тут мы вышли на полянку. А посреди полянки стоял тот же морг. Тот же. Мы вышли на него с другой стороны.

«Нет… — простонал Вован. — Это… это не может быть».

Может. Мы ходили по кругу. Или… или лес нас не отпускал.

«Ночуем здесь, — хрипло сказал Максим. — В морге. Там хоть крыша есть».

Это была худшая идея в мире. Но альтернатива — мокрая смерть в лесу — была ещё хуже.

Глава 4. Ночь в морге

Мы забаррикадировались в той самой комнате с портретом. Затащили туда ржавую ката́лку, привалили её к двери. Сидели в темноте, при свете одного, самого экономичного фонарика, включённого на пять минут каждый час.

Шёпот не прекращался. Он стал тише, но навязчивее. Иногда в нём проскальзывали слова, которые знали только мы с мамой: название её любимых духов, смешная кличка нашей умершей собаки.

«Леха, — тихо сказал Кирилл после долгого молчания. — Что если… что если она действительно здесь? Не тело. А… её призрак? И она пытается с нами говорить?»

«Призраков не бывает, — отрезал Максим, но без обычной уверенности. — Это… инфразвук, или газ какой-то, вызывающий галлюцинации».

«А портрет? — спросил я. — Портрет тоже галлюцинация?»

Он не ответил.

Ночью проснулся Вован. Он сидел, уставившись в темноту, и плакал. Тихо, по-детски.

«Вован?» — позвал я.

Он повернул ко мне лицо. В тусклом свете фонарика его глаза были огромными, полными не его собственного страха, а чужой, бесконечной тоски.

«Она говорит… что ей холодно, Алёшенька, — прошептал он. Но голос был не его. Это был голос моей матери. — Почему ты оставил меня здесь?»

Я отполз, ударившись спиной о стену. Максим и Кирилл проснулись.

«Вован, прекрати!» — крикнул Максим.

Голова Вована медленно, с противным хрустом, повернулась к нему. Шея изогнулась под невозможным углом.

«Я не Вован, — сказало существо его ртом. — Я — тоска. Я — голод. Я — тишина после крика».

Кирилл закричал. Я схватил со стола ржавую железную ножку от каталки.

Существо — не-Вован — встало. Его движения были резкими, угловатыми, как у марионетки.

«Ты искал меня, сынок. Вот я».

Оно шагнуло вперёд. Я замахнулся.

И в этот момент сзади раздался оглушительный удар. Дверь, которую мы забаррикадировали, с треском распахнулась. На пороге, с диким воплем, стоял… настоящий Вован. Весь в грязи, с разбитой губой, но живой.

«БЕГИТЕ! — орал он. — ОНО ЗДЕСЬ! ВСЁ ЗДЕСЬ!»

Я обернулся. Там, где только что было не-Вован, теперь была лишь пустота и портрет матери, смотрящий на меня с бесконечной грустью.

Мы вырвались из комнаты, из морга, в ночь. Мы бежали, не оглядываясь, пока не рухнули замертво у какой-то лесной дороги, где на рассвете нас подобрала машина лесников.

Глава 5. Диагноз

Нас отвезли в больницу. Выслушали. Вызвали полицию. Полиция обыскала лес. Морга они не нашли. Никакого морга там, по их словам, никогда и не было. Только руины старой лесопилки.

Вована откачали. Он рассказал, что, когда мы спустились в подвал, ему стало плохо. Он вышел подышать, заблудился в коридорах, наткнулся на какую-то яму, упал и потерял сознание. А то, что мы видели… «Это был не я! Клянусь!»

Нас смотрел психиатр. Долго, пристально.

«Алексей, — сказал он мне наедине. — То, что ты описал… это классические симптомы сложного посттравматического расстройства, осложнённого шизофреноподобным эпизодом. Твоя психика, не выдержав травмы потери, создала целую альтернативную реальность, чтобы дать выход боли. Морг — символ неразрешённой утраты. Голос матери — слуховая галлюцинация. Видение с другом — коллективная истерия, спровоцированная стрессом и твоим влиянием».

«А портрет? — спросил я. — Вы же видели фотографию?»

«Я видел фотографию стены с пятнами сырости, которые твой мозг в состоянии паники мог интерпретировать как лицо. Это называется парейдолия».

Он был так логичен, так спокоен. И так беспощадно правдоподобен.

Максим и Кирилл после долгих разговоров со специалистами склонились к этой версии. «Леха, брат, ты просто… очень устал. От всего. Мы поможем».

Только Вован смотрел на меня и качал головой. «Я там был, Леха. Я чувствовал… Это было не в голове. Оно настоящее».

Но его голос тонул в хоре голосов разума.

Мне выписали таблетки. Антипсихотики. От них мир стал плоским, безвкусным, как подгоревшая каша. Но зато тихим. Шёпот в голове прекратился.

Глава 6. Тишина

Прошло полгода. Я работал, платил по долгам крохами, жил. Друзья помогали, но между нами выросла стена — стена того, что произошло. Они боялись спровоцировать мой «бред». Я боялся, что они правы.

Я почти смирился. Почти.

Пока однажды, разбирая старые мамины вещи в кладовке, я не нашёл коробку. В ней — пачка писем и старый, потрёпанный блокнот. Её исследовательский дневник. Она была биологом. И она действительно изучала Чёрный бор. Но не морги. А странные грибковые образования на деревьях, выделявшие споры, влиявшие на психику. Она писала о «коллективном психозе», о «местах силы», о том, что лес может «запоминать» сильные эмоции и «проигрывать» их, как плёнку.

В последней записи стояло: «Образцы аномальны. Мицелий пронизывает почву на километры. Он не просто гриб. Он… сеть. Нервная система леса. И она чувствует боль. Всю боль, что тут была. Утопленников, самоубийц, жертв… И мою. Она хочет, чтобы её услышали. Я должна вернуться. Договориться. Или… стать частью тишины».

Она знала. Она всё знала. И она пошла туда не жертвой. Она пошла как учёный. Как мать. Как человек, который хотел понять.

И лес… лес принял её. Вобрал в себя её тоску, её любовь, её память. И стал транслировать её мне, её сыну, когда я пришёл. Не чтобы напугать. Чтобы передать послание. Чтобы я наконец услышал.

Не «спаси меня». А «отпусти меня».

Глава 7. Эпилог. Голос

Я больше не пью таблетки. Тишина внутри мне больше не нужна. Потому что это не тишина — это глухота.

Я иногда выхожу к опушке Чёрного бора. Сажусь на поваленное дерево и просто слушаю. Шум ветра, щебет птиц, шелест листьев.

И если очень внимательно прислушаться, в самом сердце этого шума можно различить нежный, тёплый голос, который уже не шепчет ужасы в подвале, а просто говорит:

Всё хорошо, Алёшенька. Всё хорошо. Я здесь. Я всегда здесь.

И теперь я знаю, что это не бред. Не галлюцинация.

Это правда. Самая страшная и самая умиротворяющая правда на свете.