Мамка

А станичная жизнь Лёньки у бабы Нюры пошла неплохая.

Баба Нюра кормила от пуза: картошка — всегда была, и жареная, и варёная. Яишня — когда хочешь. Иногда и курицу зарубали — тогда супа получалось на несколько дней.

Ещё он приспособился с пацанами по утру на рыбалку бегать — на Дон. Бредень им не доверяли, малы ещё, но и с удочкой три-четыре рыбёшки приносить получалось запросто. Поджарить на завтрак — самое то.

Со станичными пацанами Лёнька не сразу закорешился. Поначалу и пацаны, и особенно девки — с подачи соседской Люськи — не принимали его: «городской»! А двойняшки, Петька и Сёмка Халдины, прямо изгалялись: «Лёнькина мамка — шалава». Пришлось драться. Поваляли его, конечно, но и сами Халдины ушли, размазывая кровавую юшку под носом.

А после — ничего так. Даже как-то раз двойняшки круто оборвали Люську. Та стала рассказывать со смехом: мол, сегодня встретила Лёньку, а тот натужно тащил пару ведер от уличного колодца, она поглядела — а там всего-то по полведёрка плескалось! Халдины на это и вызверились: «Ты сначала сама попробуй те вёдра потаскай!» - на что Люська сразу заткнулась. Её, и правда, с вёдрами никто не видал — такая цаца.

А когда первое сентября настало, то Лёнька как раз вместе с Халдиными и с Люськой в станичную школу пошёл, во второй класс. И там они совсем уж стали держаться вместе — с одной же улицы!

Жалко только — мамка совсем редко приезжала. И ненадолго — на полдня. Перед Новым годом мандаринов привезла кулёк. Да когда весенние каникулы начались, то немножко помогла картошку сажать. Некогда ей — это понятно. Муж её, Николай Петрович, к себе её, в домоуправление пристроил. Он там большой человек — то ли главный инженер, то ли ещё какой начальник. Вот ей и некогда.

Как-то жарким майским днём Лёнька вернулся из школы и, ещё поднимаясь по ступенькам на крыльцо, услышал из-за двери, что у бабы Нюры кто-то в гостях — разговаривают.

Тихонько заглянул в горницу — а там странный мужик. Сидят с бабой Нюрой за столом, чай пьют. Но даже со спины видно, что мужик какой-то скособоченный. Правой рукой еле двигает, когда чашку берёт. Как привставать начал, так оказалось, что он и на правую ногу явно припадает. А уж когда потянулся к вазочке с вареньем и чуть повернулся, то Лёнька даже назад к двери отшагнул — у мужика половина лица коричневая, будто струпьями покрыта. И если другая сторона лица у него вроде нормальная, гладкая, даже молодая, то эта — как из кино про зомби-апокалипсис.

- ...вот так в танке-то и случилось, - продолжал говорить мужик бабе Нюре. - Вроде бы просто учения, а поди ж ты… И ведь всего-то за месячишко до моего дембеля...

На танк Лёнька стойку сделал — интересно же! Замер у двери.

Но мужик уже на другое переключился:

- Понятно, что такой я ей совсем ненужен стал, да у неё к тому времени уж и другой был. Потом, вроде, кто-то ещё появился. А теперь она и вовсе замуж вышла. За этого, за Николая Петровича. Вот я и решил: сколько можно в городе толочься? Вернусь домой! А что? Хатка от родителей осталась, пенсия есть, в школу приглашают — ОБЖ преподавать. И вам с Алёшкой помогать буду…

Тут мужик и Лёньку заметил.

Улыбнулся — отчего ещё страшнее стал. Покачал головой:

- Вот ты какой стал, Алексей! Вырос. Ну-ка, покажись. Иди сюда, к свету.

На что Лёнька, наоборот, попятился. Быстро сказал:

- Баб Нюра, ты говорила — там для летней печки дров надо наколоть… - и стремглав выскочил во двор.

Но не успел даже первый чурбачок поставить на колоду, как сзади прихромал этот мужик. Положил ладони на Лёнькины плечи, повернул лицом к себе, вглядываясь. Вздохнул, забрал колун:

- Давай-ка, сынок, помогу…

Поправил чурбачок, размахнулся, но неудачно — было видно, что неудобно ему левой рукой.

Тут у Лёньки и вырвалось неожиданно:

- А вы, что, знаете мамку мою?

- Да уж знаю, - хмыкнул мужик, - как не знать — со школы ещё… За одной партой сидели вместе…

И, наклонясь, выставляя чурбачок по центру старой колоды, добавил еле слышно:

- ...с шалавой этой…

Лёнька дёрнулся — будто ему кулаком под дых вмазали. Аж задохнулся.

А потом резко шагнул к мужику, вырвал из рук колун:

- Я сам!

Выдохнул, яростно глядя снизу вверх на уродского мужика:

- Уйдите!

Толкнул растерявшегося помощничка плечом в бок, в сторону калитки. Крикнул бешено:

- Совсем уйдите! И не приходите!

Развернулся к колоде, не глядя больше назад, сквозь зубы припечатал:

- Мамка — не шалава!

Размахнулся, расколол чурбачок. Подхватил второй, тоже расколол, потом третий…

Но вдруг силы кончились, Лёнька отбросил колун, упал на колени, прижимаясь лицом к пустой колоде, закрываясь локтями, прячась в темноту, мысленно бормоча: «Не шалава она, не шалава...»

А из темноты — в щёку, в подбородок — впивалась, царапая, колючая щетина изрубленной колоды.