Маньчжурский гамбит

На языке отчетливо чувствуется привкус крови. Соленый, густой, отдающий ржавчиной. Откуда кровь? Драки не было. Пока что.

Во рту пересохло. Плюнуть бы, да нечем.

Я смотрю направо. Потом налево. Пустырь за гаражами в Тушино. Под ногами хлюпает грязная жижа, смешанная с машинным маслом и талым снегом. Нас четверо. Их — две полные машины. «Девятка» цвета мокрый асфальт, тонированная в ноль. И черный "Чироки".

— Слышь, Инженер, ты рамсы попутал, — голос Сиплого звучит глухо, будто из бочки.

Он стоит прямо напротив меня. Замер истуканом. Ноги на ширине плеч. Кожаный плащ до пят. Крутит на пальце ключи от джипа, и этот металлический звон режет слух.

Братки Сиплого переминаются с ноги на ногу за его спиной. Ждут отмашки, нужного слова. Выстроились полукругом, отрезая нам пути к отступлению. Поганый расклад. Их в два раза больше, и стволы у них явно не травматические.

— Рынок под нами. Твои лохи здесь торговать не будут, – говорит Сиплый с кривой усмешкой, демонстрируя золотую фиксу.

Я слышу тихий мат за спиной. Это готовится к драке Ванька Косой. Настраивается, перекатываясь с пятки на носок. Ему сегодняшняя делюга в кайф. Ванька на голову отбитый, еще с Афгана. Любит все эти движухи. Стрелки, тёрки, разборки — это его стихия.

Потом слышу, как скрипит кожаная куртка Лехи Цыгана. На самом деле никакой он не Цыган. Просто чернявый, кареглазый и наглый. Под курткой у него ствол. Леха уже врубился, что без кипиша нам сегодня отсюда не уйти.

Егор, наш четвертый, тихо перемещается правее. Чтоб удобнее было мочить гадов. Он самый спокойный. Самый умный. Сразу говорил, что стрелка – это просто повод грохнуть всех нас. Разом. А я не послушал. Думал, с Сиплым реально можно что-то обсуждать.

— Мы договорились, Сиплый, — мой голос звучит как-то чуждо. — Рынок наш. Склады ваши. Договор был? Был. А ты беспределишь. Нехорошо это. Не по пацански.

— Договор? — Сиплый скалится еще шире. — С коммерсами договора подписывай. С барыгами. Правильные, порядочные пацаны такой хренью не занимаются. Мы свое берем.

Он замолкает. Его рука медленно тянется к расстёгнутому плащу.

Мир схлопывается до одной пульсирующей точки. Время становится тягучим, словно остывающий кисель. Я вижу, как поднимается тяжелый ствол ТТ в руке Сиплого. Вижу, как его палец давит на спусковой крючок.

Бах!!!

Звук бьет по ушам, словно кузнечный молот.

Ванька Косой за моей спиной издает громкий, удивленный вздох и хватается за живот. Оседает на колени. Сквозь его пальцы толчками бьет темная, густая кровь.

— Вали их! — кричу я и выхватываю помповик, который до этого прятал под длинным плащом.

Грохот. Вспышки. Крики. Запах сгоревшего пороха пробивается сквозь вонь гнили и бензина. Мой взгляд выцепляет лобовое стекло "девятки". Оно разлетелось бриллиантовыми осколками от чьего-то меткого выстрела.

Я жму на спуск. Отдача бьет в плечо. Потом вижу Сиплого. Мудила дергается, трясется в неестественном танце. Превращается в кровавое решето. Рядом валятся на землю его парни. Кто-то ранен, а кому-то – уже трындец.

Это Егор и Цыган. Их работа.

Рядом корчится на земле, прямо в ледяной грязи, Ванька.

— Косой! Косой, не умирай, сука! — кричу я.

Он лежит на спине, смотрит в серое, низкое, равнодушное московское небо. Его глаза стекленеют. Губы шевелятся. Ванька хочет что-то сказать, но вместо слов на губах появляются розовые пузыри кровавой пены.

— Серега... — тихо, с хрипом говорит он. — Холодно... Как же холодно...

Я хватаю его за руку. Она ледяная. Грязь вокруг нас становится черной от вытекшей крови.

— Не уходи! — трясу за плечо, — Косой, держись! Скорую сейчас!

Мертвые глаза Ваньки вдруг фокусируются и смотрят прямо сквозь меня. С осуждением... Он поднимает голову, а потом отчетливо произносит:

– Сдохнешь сегодня, Серёга. Сдохнешь...

Я проснулся от собственного крика.

Резко сел на кровати. Жадно, со свистом, втянул ртом воздух. Сердце колотилось в грудной клетке так, что казалось, сейчас сломает ребра и вырвется наружу. Простыни из дорогущего египетского хлопка насквозь пропитались липким, ледяным потом.

В спальне царила идеальная тишина и полумрак. Климат-контроль беззвучно гонял очищенный, ионизированный воздух, поддерживая ровно двадцать один градус. Но в носу все еще стоял этот металлический, сладковатый запах пороховой гари и свежей крови.

Провел ладонью по лицу, стирая пот. Руки предательски дрожали. Тридцать лет прошло. Тридцать гребаных лет с той разборки в Тушино! А Ванька до сих пор приходит. И с каждым месяцем всё чаще.

Поднял взгляд.

В углу огромной спальни, там, где стоит уродливое дизайнерское кресло за сумасшедшие тысячи евро, сгустилась тень.

Косой. В той самой кожаной куртке, залитой кровью, с пробитым животом. Бледный, с синими, мертвыми губами. Молчит. Просто смотрит своими немигающими стеклянными глазами.

Дожили, твою мать. Теперь не только во сне его вижу. Совсем кукуха отъехала. Придётся идти все-таки к мозгоправу, сдаваться на таблетки.

— Пошел вон, — хрипло прошептал я.

Тень не шелохнулась. Осуждающий взгляд сверлил меня насквозь.

Рядом с ним из мрака медленно проступил еще один силуэт. Леха Цыган. В дорогом, безвкусно-ярком малиновом пиджаке.

Мы его так и похоронили в девяносто шестом. В этом чертовом прикиде, от которого Леха пёрся со страшной силой. Все золотые цепи на него надели. Браслеты, гайки на пальцы. Леха в гробу выглядел как египетский фараон. С ног до головы в цацках.

Глупо. Особенно, если учитывать, что у Лехи отсутствовало полголовы. Снайпер "снял" его на выходе из ресторана "Прага". Гримеры почти сутки лепили Цыгану восковое лицо.

— Что вам надо? — я спустил ноги с кровати. Пол из редкой породы африканского дерева с подогревом, но меня бил крупный озноб. — Памятники каждому из мрамора поставил. В рост! Детям вашим квартиры в центре купил, на счета бабки закинул. День через день в церковь таскаюсь, службы за упокой заказываю. Что вам еще надо, упыри?! Отпустите уже!

Никто не ответил. Слава богу. Не хватало еще, чтоб глюки со мной в диалоги вступать начали. Это уже прямая путевка в дурку.

– Знаю, чего вы приходите, – я с трудом встал на ватные ноги. – Ждёте. Меня ждете. Не ссыте, пацаны. С такой жизнью точно скоро дождетесь.

Прошел в просторную ванную, отделанную черным мрамором. Оперся руками о край раковины, поднял тяжелый взгляд, посмотрел в зеркало.

Старик. Седой, с глубокими бороздами-морщинами, с мешками под выцветшими, усталыми глазами, с дряблой кожей на шее. Выгляжу старше своих пятидесяти восьми.

"Олигарх", "меценат", "человек года" по версии глянцевых журналов. Уважаемый инвестор.

Кем там еще меня называют эти лицемеры? На самом деле – живой, сука, труп. Оболочка, из которой давно выкачали всю жизнь.

— Ты сдох, — сказал я своему тусклому отражению. — Еще тогда. В девяносто пятом, в луже мазута. Просто забыл лечь в могилу вместе с пацанами. Ходишь тут, делами управляешь.

Плеснул в лицо ледяной водой. Вытерся жестким полотенцем. Таблетки от бессонницы пить бессмысленно, они уже не берут. Коньяк тоже. Только усугубляет. Слишком много мыслей. Слишком много грязи на руках, которую не отмоешь.

Надо спуститься вниз. Выпить кофе. И ехать. Сегодня тяжелый день.

Вышел из ванной комнаты. Покосился в угол, где стояло кресло. Никого. Исчезли. Растворились в тенях. До следующей ночи.

Двинулся к двери, чтоб побыстрее смыться из этой спальни-склепа.

Огромный, пустой дом давно напоминает мне дорогой музей. Бабла вбухал в него, охренеть можно. Лучшие итальянские архитекторы, мебель на заказ, картины оригиналы. А он меня бесит. Каждой своей идеальной, бездушной деталью.

За моей спиной в коридоре неслышно возникла тень. Не призрак. Хотя в последнее время долбаные привидения ходят за мной по пятам. Этот – живой. Из плоти и крови.

— Доброе утро, Сергей Иванович, — раздался тихий, ровный голос.

— Какое оно, к черту, доброе, Саня? — буркнул я, не оборачиваясь.

Сашка. Начальник моей личной охраны. Бывший спецура, прошедший Сирию, Африку и еще пару жарких мест, о которых не принято говорить в новостях и в "приличных" светских гостиных.

Моя тень, мой щит, мой единственный живой собеседник, которого я хотя бы могу выносить. Сашка никогда не лезет в душу, не задает тупых вопросов. Молчит. Слушает. Поэтому не бесит.

— Машина готова. Игорь Борисович звонил двадцать минут назад. Сказал, ждет вас у себя в резиденции к девяти. Бумаги у юристов забрали.

— Ждет он... — я скрипнул зубами. — Ну поехали, раз ждет. Обрадуем партнера.

Вернулся в спальню, переоделся. В угол старался не смотреть. Спустился на первый этаж. Сашка двигался след в след. Бесшумно, как рысь.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух немного прочистил голову. У крыльца тихо урчал тяжелым двигателем "Майбах". Сашка открыл передо мной заднюю дверь, дождался, пока я устроюсь, захлопнул и прыгнул на переднее сиденье рядом с водителем.

Машина плавно выкатила за ворота особняка.

Я откинул голову на мягкий подголовник и прикрыл глаза. Впереди была встреча с моим давним партнером, Игорем Золотаревым. В девяностые он был просто Кабаном, быковатым парнем, который умел выбивать долги утюгом и паяльником.

Потом, когда времена изменились, Игрёша надел костюм от Бриони, научился говорить слова "диверсификация" и "рентабельность". Стал Игорем Борисовичем. Совладельцем нашего холдинга. Но нутро его не поменялось. Как был отморозком, меряющим всё вокруг только количеством бабла, так им и остался.

А вот со мной начало происходить что-то странное. Моё мировоззрение вдруг кардинально сменило вектор. Я часто прокручивал в голове прожитые годы и мне становилось тошно от того, что, а главное — ради чего мы творили. Сколько сломанных судеб и прерванных жизней ради пачек денег и пустой роскоши. Ну вот — теперь у меня всё это есть, и что дальше?

Сказать, что я сожалею о прожитой жизни? Пожалуй, можно, хотя это и не совсем верно. Вот если бы мне выпал шанс вернуться назад, в девяностые, я бы теперь поступил иначе. По крайней мере, сейчас этого очень хочется. Хочется исправить то, что изменить уже невозможно. К сожалению. И мне с этим жить. Старость, наверное... Черт его знает.

Сегодня мы должны поставить финальную точку в одном проекте. От которого меня мутит уже месяц.

На кону – участок земли в черте города. Золотая земля. Но на этой земле находится старый, еще советской постройки Дом престарелых. Сто пятьдесят стариков. Колясочники, одинокие деды, старухи, которым больше некуда идти.

Игорь протащил через нужных чиновников в мэрии решение о признании здания аварийным. План был прост и по-людоедски эффективен. Стариков распихать по дешевым областным богадельням, а кому не хватит места — вышвырнуть с копеечной компенсацией.

На месте снесенного Дома наш холдинг должен построить гигантский развлекательный центр. Окупаемость — два года. Чистая прибыль — миллиарды.

Раньше, лет пятнадцать назад, я бы подписал эти бумаги, не дрогнув. Выпил бы виски, пожал Игорю руку и забыл. Закон джунглей. Кто не вписался в рынок — тот сдох. Я сам так говорил.

Но сейчас... После ночных визитов Ваньки Косого, которые начались около года назад, внутри что-то надломилось. Я смотрел на эти миллиарды, и видел только голые цифры. И что толку от этих денег? В гроб с собой их не забрать. Я устал. Хватит.

Спустя сорок минут наш "Майбах" свернул к тяжелым кованым воротам резиденции Игоря Борисовича.

Его особняк был полной противоположностью моему строгому, холодному дому. Кабан обожает цыганщину и показную роскошь. Это не дом, а дворец сбрендившего римского императора.

Ворота медленно разъехались, пропуская нас на территорию.

Я пялился сквозь стекло на прекрасный пейзаж, который риелторы называют "элитным", а я – "открыткой для дебилов".

Идеальный газон, постриженный, наверное, маникюрными ножницами. Гигантский открытый бассейн с лазурной водой — такой голубой в природе не бывает, от нее глаза режет. Везде мраморные статуи каких-то голых античных баб, фонтаны в виде писающих мальчиков, позолота на фонарях.

— Тошнит, — сказал я Сашке, когда мы подъехали к главному входу. – Блевать тянет от этой пошлости.

Сашка, как всегда, промолчал, только скользнул цепким профессиональным взглядом по охранникам Игоря, топчущимся у крыльца. Сегодня из что-то было многовато. Странно.

Я вышел из машины. В бассейне, несмотря на раннее утро, плескались три девицы. Блондинка, брюнетка и рыжая. Полный комплект. Очередной эскорт, который Игорь выписывает себе пачками.

Красивые. Глянцево, пластиково красивые. Идеальные лица, сделанные лучшими хирургами Москвы по одному лекалу. Унитазно-белоснежные виниры. Упругие, накачанные силиконом задницы. А в глазах – тупая пустота и ценник.

Девицы, естественно, сразу заметили меня. Одна из них, стоя по колено в воде, картинно выгнулась и тряхнула головой. Чтоб все присутствующие наверняка могли оценить картинку. Дура, прости Господи...

Я отвернулся, чувствуя брезгливость. Куклы. Движение есть, а жизни — ноль.

Мимо нас с Сашкой по идеальному газону с мерзким криком протопала стая павлинов. Игорь завел их полгода назад. Хотелось ему экзотики, "шоб как у царей". Эти тупые птицы бродили по участку, гадили на мрамор и периодически орали, словно их режут. Если у царей было так же, то я им сочувствую.

Один из самцов остановился прямо на дорожке, распустил хвост — огромный переливчатый веер с десятками "глаз", посмотрел на меня своим глупым птичьим взглядом. Он всегда так реагирует на мое появление. Пялится с издёвкой.

— Когда-нибудь сверну тебе шею, — пообещал я тупой птице и двинулся к дверям.

Меня ждали. Охрана Игоря молча распахнула тяжелые створки. Сашка, не отставая ни на шаг, двигался следом. Мы вошли в огромный холл, отделанный золотом и красным деревом.

Игорь Золотарев ждал меня в своем кабинете. Он сидел в глубоком кожаном кресле, одетый в шелковый бордовый халат поверх костюмных брюк. В зубах дымилась толстая кубинская сигара. Лицо красное, одутловатое, глаза маленькие, колючие, спрятанные за оплывшими веками.

— Серега! Брат! — Кабан раскинул руки, всем своим видом демонстрируя счастье от нашей встречи. При этом даже не оторвал задницу от кресла. — Проходи, присаживайся. Кофе? Вискарь с утра пораньше? Юристы уже все привезли. Бумажки готовы. Подмахиваем твою часть, и в понедельник загоняем туда бульдозеры. Яе с мэрией все порешал, префекту отправил "благодарность". Стариков этих – в Можайск автобусами вывезем, и начнем копать котлован.

Я молча подошел к столу. На полированном дереве лежала толстая папка с проектом развлекательного центра и постановлением о сносе Дома престарелых.

Посмотрел на документы. Потом на Игоря.

— Не буду это подписывать.

Золотарев замер. Его челюсть медленно опустилась вниз. Сигара смешно повисла на нижней губе. Маленькие глазки сузились.

— Не понял юмора, Инженер. Ты чего, с бодуна? Так я тебя сейчас похмелю. Мы этот проект год готовили. Там бабок немерено вложено в согласования. Что значит — не будешь?

— То и значит. Проект закрываем. Снос отменяется. Старики остаются там, где жили. Найдем другую землю. В Подмосковье, на окраине. Но этот кусок мы не трогаем.

Я не торопился садиться в кресло, которое стояло напротив Кабана. Знаю его хорошо. Когда он поймет, что меня не переубедить, начнется психоз. Будет орать, визжать и плеваться слюной. Некогда мне наблюдать этот цирк.

Игорь вытащил сигару и медленно положил ее в массивную хрустальную пепельницу. Его лицо начало наливаться дурной, багровой краской.

— Ты сдурел, Серов? — голос Кабана потерял всю свою елейную дружелюбность. Стал жестким, лающим. — Какие, на хрен, старики?! Ты о чем вообще думаешь? Там земля золотая! Центр города! Миллиарды долларов чистой прибыли! Ты из-за сотни выживших из ума маразматиков хочешь такие бабки похерить?!

— Конкретно эти миллиарды мне не нужны, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И тебе они не нужны, Игорёк. У нас денег столько, что мы их за три жизни не потратим. Хватит. Не хочу больше пачкаться в таком откровенном дерьме. Это перебор.

Золотарев откинулся в кресле. Несколько секунд помолчал. А потом вдруг расхохотался. Громким, неприятным смехом.

— Ой, сука... Держите меня семеро. Инженер превратился сентиментальную барышню! Совесть у него проснулась! Мать Тереза выискалась! — Он резко оборвал смех, подался вперед и злобно прошипел: — Ты, Сережа, стал слишком нежным и ранимым. Видать, старость в башку ударила. Забыл, кто мы такие? Забыл, откуда мы вылезли? Забыл, что делали в девяностых ради бабла?! Чего-то тебя тогда старики не волновали.

– Почему не волновали? – Я небрежно пожал плечами, – Стариков мы никогда не трогали. По крайней мере, наша бригада. А то, что твои творили – меня не касается.

– Да ты совсем ох... бл... гондон...

Кабан вскочил на ноги и принялся орать, размахивая руками. Я его особо не слушал. В ушах почему-то очень резко зашумело.

Из темноты накатило воспоминание. Яркое, живое. Будто все происходит прямо сейчас.

Осень 1992 года. Завод «Прогресс».

Дождь со снегом. Грязь по колено.

Я стою посреди заводского двора. Мне двадцать пять. Одет в старый плащ и дырявые ботинки. Вода пробралась через эти дыры, ногам мокро и холодно. В руках сжимаю пухлую папку.

План спасения завода. Я, молодой инженер, не спал месяц. Высчитал все. Конверсию. Новый цех. Мы можем делать не запчасти на трактора, которые никому уже на хрен не нужны в этой разваливающейся стране. А кастрюли, посуду. Бытовые вещи. Переориентироваться будет несложно. Зато останется триста рабочих мест. Триста семей не загнуться с голоду.

Передо мной стоит Дима. Дима Лысый. Это для близкого круга. Для меня – Дмитрий Алексеевич. Он так представился, когда впервые появился на заводе и сообщил директору, что нас закрывают. Завод выкупили за копейки через подставных людей.

Ему двадцать два. Младше меня. Кожаное пальто, золотая цепь толщиной в палец на шее, наглые, пустые глаза. Приехал на черном "Мерседесе", чтобы объяснить нам, лохам, новую жизнь.

— Слышь, инженер, — Дима сплевывает шелуху семечек мне прямо га ботинки. — Ты дебил? Какие кастрюли? Какая конверсия? Какие, на хрен, запчасти? Земля под заводом стоит пять лямов зелени. Мы тут рынок сделаем. Шмотки возить будем. А станки твои — на металлолом.

— Люди... — твержу я, сжимая папку. — Куда пойдут люди? Им кормить детей!

— А мне насрать, — скалится Дима. — У нас теперь капитализм. Прикинь? Хотели светлое будущее – получите распишитесь. Это закон джунглей, понял, терпила? Струяч отсюда со своей макулатурой, пока мои пацаны тебе голову не проломили.

Он поворачивается ко мне спиной, направляется к машине.

Я стою и смотрю на папку в своих руках. В ней — моя совесть. Мои принципы. Моя честная жизнь инженера.

А в стороне, прислонившись к кирпичной стене, курит Ванька Косой. Он работает у нас в цеху всего лишь два года. Бывший афганец. Резкий, грубый, правду-матку любит.

Ванька мне сразу предлагал не вести переговоры с бандитами, с этими новыми "хозяевами" жизни, а взорвать к чертям "Мерседес" вместе с Лысым, когда он приедет. Ванька знает толк во взрывных устройствах. Из говна и палок собрать может.

Я его не послушал. Как же?! Меня иначе воспитывали. Нельзя людей убивать. Надо с ними разговаривать, убеждать. А выходит, завод наш вовсе не люди выкупили. Зверье.

Ванька смотрит на меня сквозь сизый дым "Примы". В глазах немой, злой вопрос: "Ну что, интеллигент? Утрешься? Сглотнешь? Или мы за свое пободаемся?"

Тогда, в тот промозглый осенний день, умер наивный лошара Серега Серов. Появился тот, кому позже дадут погоняло Инженер.

Помню, как разжал заледеневшие пальцы. Папка шлёпнулась в грязь. Прямо в лужу мазута. Чертежи, надежды, честность, совесть — все утонуло в черной жиже.

Я не пошел вслед за этим гребанным Димой. Не стал его больше ни о чем просить. Я выбрал Ваньку. Который верил только в одну истину – мочить их надо, сволочей. Ну вот мы и мочили. Сначала Лысого, потом его "крышу". Года через два поняли – сами стали ничуть не лучше. Превратились в таких же зверей. Но кого это тогда волновало? Бабки, красивая жизнь, власть, адреналин. Башка отключилась напрочь.

Потом был период легализации. Когда стало понятно, что лихие 90-е уходят и вот так больше нельзя. Появился один холдинг, второй. Даже в думе успел посидеть. Политика мне не понравилась. Гнилое это дело. Остановился чисто на коммерции. А все те "братки", с которыми мы на стрелках рамсили, стали либо моими партнёрами, либо конкурентами.

Все... Те, кто выжил. И не свинтил в Испанию.

— Эй! Серов! Ты уснул, что ли?! — голос Игоря вырвал меня из воспоминаний.

Я моргнул, прогоняя наваждение. Кабан уже стоял возле стола, опираясь на него костяшками пальцев. Орать перестал. Значит, либо успокоился и смирился, что мало вероятно. Либо задумал какое-то говнище.

— Еще раз повторяю, — процедил он — Мы сносим этот дом. И строим центр. Ты сейчас подпишешь сраные бумаги. Потому что если этого не сделаешь, Сережа, создашь мне огромные проблемы. А я в ответ создам их тебе.

— Да ладно! — я прищурился, усмехнулся. Внутри начала закипать холодная злость, — Убьешь меня, Игорек?

Золотарев криво усмехнулся, подошел к бару. Налил себе виски в хрустальный стакан.

— Зачем так грубо? Хотя... знаешь, Серега, я давно понял, что ты сдулся. Ходишь, ноешь, по церквям шастаешь. Стал слабым звеном. Тормозишь развитие холдинга. Поэтому мне пришлось подстраховаться. Я перекупил совет директоров. Вывел активы в офшоры на свои компании. Ты, по сути, никто. Эта подпись — простая формальность, чтобы не поднимать шум в прессе. Подпишешь — получишь свои отступные, купишь домик в Испании и будешь там греть старые кости, разводить цветочки. А не подпишешь...

Кабан сделал глоток, кивнул своим охранникам, стоявшим у двери. Трое амбалов в костюмах синхронно опустили руки в карманы.

Ничего себе... Вообще-то про "убьешь" это была шутка. Сейчас так уже никто дела не решает. Тем более я – не какой-то хрен с горы. Но Кабан, похоже, шутить точно не намерен. Готов рискнуть ради земли. Неужели реально грохнет?

— Не подпишешь — из этого особняка живым не выйдешь, — закончил Игорь. — Поверь, у меня хватит денег и связей, что сделать все шито-крыто. Ты ведь Сережа много знаешь. Лишнего. Вдруг на волне своей совестливости начнешь какие-нибудь интервью давать. Или того хуже – к "фэбсам" отправишься. Нет. Мне такие ро́ги ни к чему. А так...Скажем, сердце прихватило. Приехал в гости, да прямо на пороге помер. Переработал. Бывает.

Я смотрел на Кабана и не чувствовал ни страха, ни удивления. Реально. Только глухую, черную усталость. Всю жизнь строил империю, а в итоге остался в комнате с шакалом, который готов сожрать меня ради куска земли.

— Ты дебил, Золотарев, — обрадовал я Кабана, когда тот заткнулся, — Был тупым быком в девяностых, таким и сдохнешь.

Не успел закончить фразу, как события внезапно ускорились.

Игорь злобно оскалился и рявкнул:

— Валите его!

Честно говоря, я ждал этого приказа даже с каким-то внутренним удовлетворением. Понял, Кабан реально не даст мне выйти из его дома. И от этой мысли стало неимоверно весело.

Но Игорёша забыл, кто стоит у меня за спиной.

Сашка не стал ждать, пока охранники Игоря достанут свои стволы. Мой безопасник – это чертова машина для убийства, тренированная на опережение. Я его за такие бабки нанял, что можно целую кодлу телохранителей содержать. И ни разу не пожалел.

Сашка не просто наёмник. Он ко мне – со всей душой. Предан целиком и полностью. Я около года назад его мать определил в клинику, где ее буквально с того света вытащили. Поэтому Санёк прикрывает меня не только ради денег, но и потому что благодарен.

Резкое движение — и "Глок" уже в руке Сашки. Два громких хлопка – пара охранников Золотарева кулями валятся на паркет с простреленными коленями. Вопят от боли, как потерпевшие.

Третий успевает выхватить пистолет, но Сашка делает шаг в сторону, уходит с линии огня, и всаживает ему пулю в плечо. Кровь брызжет на дорогие дубовые панели.

Кабан в ужасе. Он такого поворота не ожидал. Мудила...

Стакан валится на пол из его ослабевшей руки, виски разливается по ковру. Игорёша с криком:" Уволю, падлы!" поыгает за свой массивный стол. Прячется. Думает, теперь пришла его очередь. Идиот.

— Уходим! Сергей Иванович, живо! — Сашка хватает меня за рукав пиджака и мощным рывком тянет к выходу из кабинета.

Мы вылетаем в холл. С улицы уже бежит внешняя охрана.

— К машине! — кричит Сашка.

Он на ходу стреляет по стеклянным дверям, чтоб не дать парням Кабана сократить расстояние между нами.

Стекло разлетается в крошку. Девицы в бассейне начинают истерично визжать, закрывая головы руками.

Мы выбегаем на крыльцо. Наш водитель уже завел "Майбах". Тоже сообразительный парень.

Пули цокают по мраморным колоннам резиденции, выбивая каменную крошку. Это очнулись охранники Золотарева, начали стрелять в ответ. Целятся пока в ноги.

Сашка толкает меня на заднее сиденье, запрыгивает следом, прямо на ходу отстреливаясь от преследователей.

— Гони, твою мать! Газ в пол! — ревет он водителю.

– А если ворота закрыты? – флегматично интересуется водила.

Красавчик. Выдержка на пять баллов. Зарплату ему надо повысить.

– Если закрыты, сноси их на хрен. Тачка выдержит. – Коротко отвечает Санек.

Тачка срывается с места, вминая гравий массивными колесами. Двигатель ревет. На спидометре уже под сотню, хотя мы еще на территории особняка.

— Прорвемся, Сергей Иванович! — Сашка перезаряжает пистолет, дышит тяжело.

Я киваю ему. Адреналин бьет по венам так, что сердце сейчас взорвется. Мы летим к выезду. Ворота уже начинают закрываться — Игорь успел нажать тревожную кнопку.

— Не тормози! Долби прямо в лоб! — командует Сашка.

Остается метров пятьдесят до ограды. Водитель вжимает педаль газа до упора. Тяжелый "Майбах" превращается в настоящий таран. Хотя, ворота еще не закрылись. Можем успеть.

И в эту самую секунду из декоративных кустов на асфальтовую дорожку прямо перед нашей машиной выскакивает стая павлинов. Они в шоке от стрельбы.

Тупые, роскошные птицы мечутся по дороге. Один из самцов, обезумев от паники, растопыривает свой гигантский, переливающийся хвост прямо перед капотом несущейся машины.

Водитель реагирует на рефлексах. Вместо того чтобы просто раздавить этих глупых птиц, он инстинктивно крутит руль влево, пытаясь уйти от столкновения.

Законы физики плевать хотели на мои миллиарды.

Тачка срывается в неконтролируемый занос. Визг резины перекрывает всё. Мир за окном превращается в смазанную, вращающуюся карусель из неба, зелени и мрамора.

Нас тащит боком. Прямо на гранитный постамент, где стоит какая-то уродливая статуя современного искусства.

— Бл...! — истошно орет водитель.

— Держи-и-ись! — кричит Сашка.

Страшный, оглушительный удар. Скрежет рвущегося металла.

Меня швыряет вперед, как тряпичную куклу. Ремень безопасности я так и не успел пристегнуть. Время замедляется.

Моя голова с чудовищной силой впечатывается в стойку двери.

ХРУСТ. Резкий, влажный звук ломающихся шейных позвонков.

И все. Никакой боли. Вообще никакой.

Только вспышка ослепительно белого, невыносимо яркого света, поглощающая всё вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль

Я пережил бандитские стрелки, пули конкурентов и пять покушений. А сдох из-за каких-то сраных павлинов. Как же, сука, смешно...