Мара

МАРА

1

С возрастом появилась у меня привычка сидеть по вечерам в удобном глубоком кресле, смотреть в окно, наслаждаться ароматным травяным чаем и предаваться размышлениям. Однажды поздним октябрьским вечером на ум пришла тема о парадоксах, которой поначалу я не придал особого значения, но которая стала побудительной причиной моего скорого глубокого погружения в туманное прошлое.

Итак, парадокс — факт, противоречащий здравому смыслу — широко известное определение. Но чем глубже я им проникался, тем больше вопросов возникало; из вопросов выделялся один: можно ли это определение приметить к странному случаю, произошедшему со мной в далёком, ставшем уже призрачным детстве; ведь случай этот, очевидно, нарушал все законы? На протяжении многих лет я думал об этом регулярно и неизбежно возвращался к череде тех загадочных событий полувековой давности.

Вполне естественно, воспринимаю их уже не как основной участник, мальчик Петя по прозвищу Флокс, а как сторонний наблюдатель.

За окном, в бледном свете фонаря вдруг замельтешило, закружило белой рябью, пахнуло из форточки зимним холодом. «Ничего себе, в октябре и метель», ― удивился я и, устроившись поудобнее, с интересом принялся наблюдать необычное явление. Метель, словно почувствовав моё внимание, разыгралась не на шутку и представила моему взору головокружительное шоу.

Заворожённый, я чувствовал, как мои тело и разум постепенно исчезают, странным образом оставляя мысли о прошлом нетронутыми, подобно отступающей приливной волне, обнажающей одинокую отмель во всей её ранее скрытой в морских глубинах красе.

Тело, наконец, окончательно исчезло, на мгновение в комнате потемнело, и вдруг по глазам ударил нестерпимо яркий свет. Жаркий солнечный день, Петя на берегу тихой речки жмурится от удовольствия: плеск воды, тёплый ветерок, запах водорослей, жалобный писк сапсана с невероятной высоты.

― Эй, Флокс, хорош тащиться! Поди, глянь, Юр там что-то интересное нарыл, ― звонкий голос Зена заставил Петю вздрогнуть. Зен, сухощавый и жилистый, энергично растирался полотенцем и тряс рыжей шевелюрой, стряхивая воду. В его повадках Пете всегда виделось нечто львиное: неторопливые выверенные движения, упругая походка, прищуренный, следящий за собеседником пристальные взгляд.

Невероятно сильный, до дерзости решительный, Зен был общепризнанным лидером компании с самых первых дней её возникновения четыре года тому назад, когда настороженные первоклашки впервые вступили в удивительный и противоречивый мир пионерского лагеря.

Компания странным образом собрала ребят, на первый взгляд не имеющих ничего общего. Лишь много позже Петя понял, что их объединяло ― каждый был по-своему яркой индивидуальностью. Петя в этой компании оказался, как он думал всегда, случайно, благодаря Олу.

А случилось это, когда Петя, мальчик любознательный, в первые же дни пребывания в лагере отправился исследовать прилегающую к корпусу территорию. Ему было страшновато, так как бревенчатый корпус их самого младшего, восьмого отряда, по странному замыслу планировщиков лагеря находился на отшибе, вдали от обитаемой части и окружён был со всех сторон мрачным ельником. Страх усиливали рассказы школьного приятеля о том, что детей младших отрядов часто похищают лесные вампиры.

И вот, когда корпус отряда за деревьями был уже не виден, из-за куста показался крупный светловолосый мальчик. Петя вздрогнул, но несуразная фигура мальчика и широкая улыбка мультяшного кота Леопольда сразу успокоили.

Мальчик представился Олегом, или Олом и, засунув руки в карманы, с нескрываемым любопытством принялся разглядывать Петю. Удовлетворившись результатом, он спросил:

― Ну как, нашёл что-нибудь?

― Вон там, дерево… ― махнул рукой слегка смущённый Петя. Ол выразил живой интерес к дереву, которое там, и Петя повёл Ола к нему.

Тем деревом оказалась старая берёза с грубой потрескавшейся корой и двумя небольшими шишковидными наростами в полутора метрах от земли, из тёмных морщинистых извилин которых торчали два гнутых ржавых гвоздя.

― Ну, всё ясно, ― деловито произнёс Ол, внимательно осмотрев наросты. ― Дело было так: древние разбойники поймали древних пионеров, долго и страшно пытали, а потом прибили их мозги к этой берёзе. И чего уж удивляться, что через тыщу лет мозги одеревенели.

Он говорил настолько уверенно, что Петя поверил ему безоговорочно и хотел было расспросить о древних разбойниках подробнее, но над деревьями поплыл протяжный звук горна, призывая обитателей лагеря к ужину.

После ужина Ол представил Петю компании как Флокса ― с чего вдруг, непонятно, но Пете прозвище понравилось и он возражать не стал.

Юрка, он же Юр, длинный сутуловатый весельчак, воспринял рассказ о берёзе с мозгами с неумеренным энтузиазмом. В его больших серых глазах под прямой, стриженной как по линейке чёлкой, вспыхнул азартный огонёк, и он предложил сходить к берёзе прямо сейчас, пока не протрубил горн к отбою.

Зен бросил на него презрительный взгляд, скептически ухмыльнулся и посоветовал всем не маяться дурью, а хватать полотенца, двигать к умывальникам, мыть мордашки и расползаться по кроватям.

В общем, компания подобралась весёлая, Пете понравилась. Ребята нашли себя в лагере быстро: Ол записался в фотокружок, элитарный закрытый клуб, где из года в год были одни и те же персонажи и куда попасть новичку было невозможно, а Ола взяли только потому, что у него дядя был известным фотографом в центральной газете; Зен возглавил футбольную команду отряда и начал отбор игроков; Юр был боксёром, его тренировал дома старший брат, мастер спорта, но, поскольку в лагере секции бокса не было, Юр быстро собрал вокруг себя энтузиастов и организовал самодеятельную секцию.

И только Петя маялся от неопределённости. Он хорошо играл в шахматы, и такой кружок в лагере был, но туда ему не хотелось, а хотелось именно в фото…. Когда Петя уже почти впал в уныние, его вдруг осенило ― библиотека! Читать он любил и удивился, почему эта простая мысль не пришла к нему сразу.

После полдника, дождавшись, пока ребята разойдутся по своим делам, он собрался с духом (ибо идти надо было на другой конец лагеря, а для малышей восьмого отряда это как на северный полюс) и отправился в путь.

Пройдя мимо корпуса пятого отряда, он миновал небольшой березняк и вышел к баскетбольной площадке. Дальше надо было пересечь асфальтовую пустошь, по правую сторону которого тянулся сетчатый забор бассейна, подняться по склону к стеклянной коробке столовой, выйти к хоздвору и далее через лесок идти к клубу.

Неожиданно внимание Пети привлекли огромные ели, плотной стеной возвышавшиеся сразу за бассейном. Пришла мысль, что если пойти напрямки через этот ельник, то можно неплохо сократить путь. И Петя решает сократить, не подозревая, что этим круто меняет не только путь до библиотеки, но и ход своей жизни.

Он бодро обогнул бассейн, зашёл за ограждение и, едва ступив под разлапистые еловые ветви, вдруг обнаружил, что попал в странный сумрачный лес. Поначалу было любопытно, но когда лес всё не кончался, Петя занервничал, а ещё через некоторое время понял, что заблудился. И сразу же полезли в голову мысли про вампиров да про всякую нечисть; уже за каждым стволом мерещились жуткие бледные твари с длинными когтистыми лапами, древние разбойники с горящими красными глазами в мохнатых шкурах, с зажатыми в огромных кулачищах ржавыми гвоздями и каменными молотками.

От страха Петю закачало, он опёрся о ствол, попав ладонью в свежие капельки смолы. И тут произошло нечто удивительное, изредка случавшееся с ним в неприятных ситуациях — он успокоился. Как будто прикосновение к тёплому шершавому стволу перенесло его в иной мир, в котором не было места страхам и переживаниям; «Ведь если идти всё время прямо, то рано или поздно упрёшься в лагерный забор», — спокойно сказал он себе, и в этот момент массивные ветви закачались под неожиданным порывом ветра и перед Петей раскрылась залитая солнцем лесная поляна.

На поляне, в самом центре в зарослях лопуха пристроился небольшой приземистый сруб из почерневших от времени брёвен с далеко выступающим, крытым двускатной крышей крыльцом и надписью витиеватыми буквами «Книжная клеть» на фронтоне.

Строение не было похоже ни на одно лагерное и напомнило Пете избушку с иллюстраций из красочной книжки скандинавских сказок, подаренной ему дедушкой на прошлый день рождения.

Заинтригованный, Петя осторожно подошёл к крупным ступеням крыльца с резными балясинами; возле дощатой двери с железным кольцом, на жёрдочке, подвешенной цепью к крыше, сидела пёстрая сова с большими янтарными глазами и, склонив голову набок, вдумчиво его разглядывала.

Такое чрезмерное внимание совы Петю несколько смутило; он попытался улыбнуться, неуклюже помахал рукой, торопливо взбежал по лестнице и ухватился за железное кольцо.

После солнечной поляны за дверью царил полумрак. В глубине тёмного пространства в свете настольной лампы Петя увидел сидящую за массивной кафедрой строгого вида женщину, напоминающую учительницу, со старомодным пучком на макушке. Она что-то сосредоточенно писала в похожей на школьный журнал книге, а за её спиной во тьму уходили ряды высоких книжных стеллажей.

Петя переминался у двери, не зная, как быть. Учительница, казалось, его не замечала и продолжала писать, макая перо в пузатую чернильницу на массивной бронзовой подставке, прокатывая написанное тяжёлым пресс папье — Петя вспомнил, что такие старинные предметы он видел в музее на экскурсии.

― Так… Петя Сливов… восьмой отряд, ― вдруг, как бы между прочим, произнесла женщина, не поднимая головы и продолжая водить пером в книге, ― пришёл записаться в библиотеку….

― Ну… да… ― тихо подтвердил Петя. ― А разве это библиотека? Она-же должна быть в клубе….

Учительница подняла голову и внимательно посмотрела на Петю, её глаза сквозь толстые стёкла очков казались большими и круглыми как у совы.

― Так уж и должна?

― Ну, не знаю... может и нет…. А вы, значит, библиотекарь? ― осмелел Петя.

Учительница, наконец, улыбнулась: ― Можно, конечно, и так сказать, но, я — Смотритель.

Пете клеть понравилась, и он стал посещать её регулярно. На полянке уже была протоптана тропинка, а сова каждый раз встречала его взмахом крыла и дружеским уханьем.

Пете интересны были не только книжки, но и беседы со Смотрителем. В первый же день его ответ на вопрос Смотрителя, что он хотел бы почитать, положил начало регулярным увлекательнейшим разговорам, неизменно приводившим Петю в удивление и восторг. Мир перед ним раскрывался с совершенно немыслимой для восьмилетнего мальчика скоростью. Темы обсуждений зачастую были сложны даже для взрослого человека, но Смотритель говорила с Петей таким чудесно простым языком, что он не только всё понимал, но зачастую сам был полноценным участником беседы.

Но по-настоящему удивляюсь я только теперь, а Пете тогда было просто любопытно. Чего стоила, например, тема пространства и времени как состояния объективного сознания? Эту тему я до сих пор не могу как следует понять, несмотря ни на какие логические рассуждения разума; Петя же этим рефлекторным органом по причине своего малолетства почти не пользовался, а потому в деле восприятия новых знаний был куда как эффективнее, и сейчас я сожалею, что эту утраченную способность восстановить полностью мне пока не удаётся.

Несколько объясняет эту интересную ситуацию тема про внутренне и внешнее мышление, которую, в общем, понимаю, но, увы, последние лет сорок по привычке пользуюсь, как правило, только внутренним. А ведь Смотритель тогда хорошо объяснила пользу внешнего — она пригласила Петю выйти на улицу, подвела его к берёзе и хитро прищурилась:

— А ну, какой формы сечение ствола?

— Конечно, круглой, — не раздумывая ответил Петя.

— Ну вот он, шаблон, внутреннее мышление. А теперь проверь… руками….

Петя почесал затылок, расправил ладони и приложил их к стволу. Чётко прослеживаемые четыре грани слегка озадачили, он покосился на Смотрителя и пошёл к другой берёзе — не так явно, но эффект повторился, сечение ствола было очевидно квадратным.

— С опытом ты поймёшь — внутреннее мышление всегда лжёт, — Смотритель сделала приглашающий жест вернуться в клеть, — поэтому куда эффективнее пользоваться внешним.

Ну, для наглядности, небольшая иллюстрация: ты ведь слышал про электронно-вычислительные машины?

― Читал, ― с готовностью ответил Петя, ― в «Незнайке на луне», там была электронная управляющая машина, на ракете.

― Вот, прекрасно! ― Смотритель явно обрадовалась предложенному Петей примеру. ― Машина управляет ракетой и делает это гораздо лучше человека, потому как возможностей у неё гораздо больше. Согласен?

Петя одобрительно кивнул. Смотритель улыбнулась:

― А я вот не очень-то и согласна. Машина ведь действует только по той программе, что в неё заложил человек, по ограниченному количеству шаблонов. А мир безграничен, разве нет?

Заметив Петину растерянность, Смотритель ободрительно подмигнула:

— Вот и выходит, что машина, какая бы совершенная ни была, для ракеты всего лишь внутреннее мышление, в то время как человек…. Ну, вижу, ты понял. Так вот, наш организм — та же ракета с машиной, а мы — и есть космонавты.

— Незнайка с Пончиком, — хихикнул Петя.

— А как же без Пончика? Тем более на Луну….

То, что без Пончика на Луну никак, Петя понял, и понял правильно, я это точно знаю. Условный Пончик внутри ракеты и был тем центром, куда он вдруг попал, заблудившись в лесу на пути к клети. Но сейчас, глядя на замысловатые узоры метели, сомневаюсь, так ли хорошо это понимаю я — нынешний?

О клети Пете говорить никому не хотелось, лишь однажды, когда Юр поинтересовался, понравилась ли библиотека, Петя рассказал. Юр, в свойственной ему манере, загорелся мгновенно, и Петя повёл его к Смотрителю, но, когда вышли на поляну, ничего кроме травы и лопухов не обнаружили.

Петя этому был даже рад, в глубине души он опасался, что далёкий от философских идей Юр непременно опошлит впечатление от клети, да и Смотритель, скорее всего, воспримет его не очень хорошо. Он кое-как отшутился и больше о клети ни перед кем даже не заикался.

И потекла лагерная жизнь — весёлая, насыщенная, делившаяся у Пети на две совершенно независимые части: одна с друзьями, другая со Смотрителем.

В клети ― наука и искусство, античность и современность, обыденность и волшебство. С друзьями ― посиделки у берёзы, выдвижение всё новых и новых теорий происхождения прибитых к ней мозгов; вылазки за территорию, в овраг в поисках артефактов, подтверждающих эти теории; дерзкие походы в деревню, в магазин за папиросами, ночные диверсии в девчоночьей палате с выдавливания зубной пасты в стоящие у кроватей тапочки.

И части эти никак друг другу не мешали ― Петя всей душой отдавался каждой. Так пролетело четыре года. В новый кирпичный корпус четвёртого отряда друзья заселялись уже как бывалые, не спеша, со знанием дела осматривая светлые с ровными свежеокрашенными стенами палаты; считая себя уже взрослыми, снисходительно поглядывали на бодро чешущих мимо в свой сруб на отшибе малышей восьмого отряда.

Заправив кровать, разложив вещи в тумбочке и поместив чемодан в кладовку, Петя поспешил в клеть. Разочарованию его не было предела, когда Смотритель предложила ему книжку по истории края, по его мнению достойную разве что первоклашек.

«Летопись деревни В.» — кисло прочитал он название на обложке.

— Ты почитай, почитай, — сказала Смотритель, продолжая строчить пером в журнале. — Там про соседнюю деревню. Не всё же в облаках витать, иногда нужно быть и здесь….

«Ага, вот прямо «здесь» и почитаю, и узнаю, что там есть такого нужного», — скептически усмехнулся Петя, зайдя в палату и завалившись с книжкой на кровать. Ожидания его оправдались — книжка оказалась типичным пособием для внеклассного чтения по истории.

Он уже собирался закрыть скучное пособие, как вдруг взгляд зацепился за странное название одной главы — «Мара».

В главе речь шла об имевшем место в деревне «В» во второй половине восемнадцатого века малозначительном, но загадочном и печальном случае, надолго оставившем след в народной памяти.

…Жил в то время в деревне зажиточный и, что было тогда необычно, образованный крестьянин. Барин, в чьём владении находилась деревня, за большие способности и трудолюбие назначил его управляющим. Крестьянин, характером твёрдый, деловитый и расторопный, доверие вполне оправдал: барские дела вёл прибыльно и односельчанам помогал чем только мог.

Такого успеха человеку из своей среды люди простить не могли и, не взирая на оказываемую им помощь, глядели на него косо.

У управляющего была дочка, Мара, единственная и долгожданная. А потому души он в ней не чаял и баловал, как только мог, можно сказать, жил для неё. Вот только родилась девочка неудачно: в младенчестве была она славная, пышечка румяная, но к двенадцати годам выглядела уже неприглядно — бёдра широкие, ножки коротенькие, лоб округлый, нависающий, глаза косящие, тревожные. За какие уж грехи, отец, сам статью ладный, лицом благородный, понять не мог, но, уверенный в себе, в отчаяние не впадал и обеспечивал дочурке жизнь достойную.

Из-за своих физических особенностей и неравного с односельчанами положения жила Мара уединённо, проводя время за книжками или рукоделием. Грамоте, на удивление домашним, обучилась рано, легко и быстро, и отец на книжки денег не жалел.

Но уединения её иной раз нарушались: в их большом доме случались собрания, бывали и приказчики, и купцы, наезжал и сам барин с дружками, о делах поговорить, с управляющим посоветоваться, чарочки поднять и между делом на дочку его чудную полюбопытствовать. И тогда Мару звали вниз почитать гостям вслух.

Гости умилённо качали головами, перешёптывались, но только внимательный наблюдатель мог бы заметить в отстранённых глазах странного ребёнка недетскую рассудительность и природный ум.

И наблюдатель бы не ошибся: бывало, сидя на своём давно облюбованном месте под сенью большой берёзы с книжкой и любимой куклой, Мара нет-нет, да и спрашивала себя, почему она сейчас здесь, и одна забота у неё ― не опоздать домой к обеду, а все ребятишки в поле, чтобы у них был.с хоть какой-нибудь обед? И ясного ответа не находила, отчего на душе становилось тоскливо, она откладывала книгу и со странной надеждой вглядывалась в даль, как будто там, за синей полосой леса могла быть дивная страна, где подобных вопросов задавать не нужно.

Но больше всего озадачивали Мару сверстники: всякий раз, когда она отпрашивалась у отца помочь им в поле, её встречали грубыми насмешками и под улюлюканье прогоняли, а подарки-рукоделия, которые она делала к праздникам и разносила по домам, потом оказывались в выгребной яме. Но обида, казалось, Маре была неведома, она лишь недоумённо разводила руками и тяжело вздыхала: «Ну, вот так вот, ну что же теперь поделать…».

Так и жила она посреди своих книг, размышлений и недетских попыток понять парадоксальный мир.

Но однажды Мара ушла к своему дереву и к положенному сроку не вернулась. Такого никогда не случалось, и управляющий долго ждать не стал, взял с собой мужиков и отправился на поиски. Искали до самой ночи, заглянули под каждый куст, но ничего, кроме рогожки и книжки под берёзой не нашли.

На следующий день управляющий остановил полевые работы, собрал народ и отправился на поиски по всей округе. Безрезультатно. В те времена пропажа человека не была редкостью, а потому через день поиски прекратили, да и останавливать работы надолго было нельзя — узнай про то барин, осерчал бы сильно.

Отчаявшись, управляющий вскочил на коня и помчался прямо в имение к барину, упал ему в ноги и молил подать челобитную в разбойный приказ. Барин, вроде пообещал, но, большой святости за собой не чувствуя, с грозными чиновниками из приказа лишний раз дел иметь не хотел, а тем более из-за крестьянина, пусть даже и управляющего, и дело всячески затягивал.

Но через некоторое время появился-таки человек из приказа, походил по дворам, поговорил с людьми, сходил даже на опушку к берёзе, но, так ничего и не выяснив, отправился восвояси. Барин только руками развёл, мол, сделал всё, что мог.

Ослеплённый отчаянием, швырнул управляющий жалованную грамоту пред барином на пол, плюнул на неё и, не обращая внимания на грозный окрик, вышел вон. За дерзость такую крестьянин был от должности отстранён, но за былые заслуги барин этим дело и ограничил.

Сломался сильный человек, благородную стать утерял, запил и вскоре совсем опустился.

И вот тут-то в людях и пробудилось запоздалое сочувствие: новый управляющий не только не помогал, но и драл в три шкуры. Особенно жалели дочку: вспомнили, наконец, добрые её дела, прониклись и в нахлынувших чувствах, преувеличивая и придумывая небывалое, прозвали её Марой Блаженной.

«Во блин, не повезло девчушке», ― поспешно усмехнулся Петя в попытке предупредить накатывающий в горле ком. Но он знал, что с нахлынувшим чувством ему не справиться и отвернулся к стене. Беспокойство усиливалось непонятным чувство вины.

Петя особенно не удивлялся: он знал за собой слабость — сентиментальность, которую тщательно от всех скрывал. Но вот откуда чувство вины? Ему вдруг вспомнилась одноклассница, чем-то напоминавшая Мару ― такая же отвергнутая детским обществом ― и случай, произошедший с ней прошлой зимой.

Дело было январским утром; взбодрённый морозным кристально-неподвижным воздухом, любуясь яркими звёздами, ни о чём не думая, Петя бодро шагал в школу, как вдруг заметил на краю пустыря нелепую фигурку в мешковатом пальтишке и смешной вязаной шапочке. Девчушка топталась на месте в нерешительности, делала шаг вперёд и тут же отступала, разводила руками и испуганно осматривалась, будто ища защиты.

Причину её странного поведения Петя понял сразу: по пустырю с остервенелым лаем носилась большая дворняга. Петя боялся собак панически и всегда обходил их стороной. Обошёл бы и сейчас, хотя надо было сделать большой крюк, но девчушка его заметила. Она засеменила к нему с надеждой в глазах и приговаривая едва слышным дрожащим голоском: «Я… боюсь…».

Ситуация казалась безвыходной: идти вперёд, мимо страшного пса, да еще в обществе изгоя, рискуя попасться на глаза одноклассникам, было ужасно, но и отступить невозможно, и Петя неожиданно для себя решился:

― Иди за мной, не отставай, ― сухо бросил он девчушке и медленно, но твёрдо двинулся вперёд. И всё обошлось: пёс, ошалевший от такой наглости, перестал лаять, отбежал в строну и только провожал путников недоумевающим взглядом, и никто из одноклассников им не встретился.

Это происшествие Петя безуспешно пытался забыть и корил себя за, как ему казалось, недостойный поступок, не укладывающийся в настоящие пацанские каноны, по которым он должен был с максимальным презрением послать отверженную куда подальше.

«Но здесь-то что? Всего лишь легенда местного масштаба из учебника! И раскис, ― проворчал он, внимательно рассматривая глубокую трещину в рассохшемся бревне стены, ― но себя не обманешь! И что за натура такая, дурацкая…. И вина эта… откуда? Я же здесь ни при чём!» Но каким-то таинственным образом он уже знал, что Мара его так просто не отпустит.

Петя выдавил злую ухмылку, проворчал, что пора с этими соплями завязывать, швырнул Летопись на дно тумбочки и, несколько раз глубоко вздохнув, отправился на баскетбольную площадку. Баскетбол он не любил, но сейчас всё делал себе наперекор.

Петя носился по площадке как угорелый и, хотя мячом владеть почти не удавалось, а после болезненных столкновений он часто оказывался на досках, на душе стало легко и свободно.

— Однако, Флоксик, молодец, растёшь! — одобрительно похлопал его по плечу капитан команды Юр.

— Хо… похвала великого мастера — это что-то да значит, — улыбнулся Петя, расправил плечи и хотел было броситься в атаку, но в груди неприятно кольнуло, ушибленное колено заныло, эйфория внезапно прошла: он вдруг ощутил устремлённый на него из ветвей ближайшей берёзы укоряющий взгляд; это был взгляд пропавшей девочки из летописи. Безнадёжно махнув рукой, Петя побрёл в отряд.

Некоторое время он пристально рассматривал книжку со всех сторон, ища какой-нибудь тайный знак, указывающий на её магическое свойство влиять на людей, но ничего кроме обычных текстов и полиграфических значков, присущих обложкам школьных учебников, не находил.

«Тьфу, ерунда, — Петя бросил книжку на кровать, — квантовая неопределённость, внешнее мышление… и вдруг мелкая эмоция — всё, приплыли. Нет, завтра же верну это странное пособие. Надо же, придумали историю, это ж дети читать будут, ну думать ведь надо было!»

― Эй, ты чего сбежал? ― вдруг как бы в продолжение мыслей произнёс появившийся в дверях Юр. ― Подумаешь, пару раз толкнули….

― Ну да, получается сбежал, ― криво усмехнулся Петя.

«А в клеть я всё-таки с Летописью схожу, ― подумал он, ― может быть, не затем, чтобы вернуть, а так, посоветоваться». Идти к Смотрителю советоваться по такой теме Пете не особо хотелось, и он не спешил, о чём впоследствии если не сожалел, то задавался вопросом: как бы развивались последовавшие вскоре события, успей он сходить к Смотрителю до их начала?

А события эти спровоцировал странный сон, приснившийся Пете через несколько дней после прочтения Летописи. Был обычный вечер, когда Петя после отбоя забрался в постель в предвкушении приятного отдыха после насыщенного делами лагерного дня, но вдруг почувствовал, что кровать закачалась как шлюпка на волнах.

От испуга он отбросил одеяло и хотел было спрыгнуть на пол, но как будто на море начался шторм, его отбросило на спинку кровати, мир перед глазами заколыхался словно водоросли в горной стремнине. С потолка опускалась ураганная воронка, она немного покружила вокруг Пети и, поколебавшись, как будто раздумывая, втащила его внутрь. В глазах потемнело, и Петя погрузился в глухое небытие.

Радостный птичий гомон привёл Петю в чувство. Он открыл глаза, прослезился от яркого света, потёр непонятно откуда взявшуюся шишку на лбу и осмотрелся: стволы, кустарник, солнечные пятна дрожат на листьях, радужно искрятся в паутине да ровный шум ветра в верхушках деревьев.

«Мордофили проклятые, ― выругался Петя, ― вот и ходи с ними на дело!» Нынче был редкий день, когда управляющий освободил всех ребятишек от полевых работ, дав им возможность сходить в лес по грибы и ягоды.

Прихлопнув зудящего над ухом комара Петя снова осмотрелся и крикнул:

― Эй, Прыщ, Заноза! Кончай дурить, выходите!

Тишина, лишь поскрипывание старой осины да писк нового, прилетевшего из чащи комара. Петя набрал было воздуху крикнуть погромче, но тут за кустом хрустнула ветка.

«Волк! — мелькнула первая мысль, — но их возле деревни давно уже не видели…». Петя невольно присел и зашарил рукой в траве в поисках палки.

― Что присел, Сорняк, обделался? — из куста показалась ехидная ухмылка довольного произведённым эффектом Кольки Прыща: мерзкая такая ухмылочка на маленьком, сморщенном как прошлогоднее яблочко лице.

Прыща Петя переносил плохо, но сейчас был ему рад; хлопец он, в целом, неплохой, вот только душой и ростом мелковатый, отчего частенько бывал завистливым и злобным.

Из-за стволов появился Федька Заноза. Высокий, жилистый, циничный и грубый; от взгляда его голубых холодных глаз становилось не по себе и иному взрослому, но за прямоту душевную и внутреннюю силу Федька пользовался в деревне большим уважением.

Заноза поставил кузовок, сел на крышку и, уставившись в землю, некоторое время сидел молча, затем вдруг взъерошил широкой ладонью русые кудри и поднял голову, в глазах мелькнул недобрый огонёк:

― Вот что, парни, дельце одно я тут надумал, ― он посмотрел на яркое синее небо, ― день вот нынче больно хорош, самое время проучить нашу блаженную. Как думаете?

Прыщ суетливо присел возле Занозы и угодливо поднял глазки:

― Давно пора, ― злобно прошипел он, ― а то шибко грамотная….

― А ты, Сорняк? ― грозно посмотрел на Петю Заноза. Но Петя, разглядывая искрящуюся на солнце паутинку, думал о своём и Занозу не сильно слушал, потому как особой неприязни к Маре не испытывал.

Понятно, что Кольке Прыщу жизнь не мёд: детей в семье полное лукошко, а батя — пьяница беспробудный, Федька Заноза вообще с одной матерью бедствует, но как-то умудряется всегда быть в чистых рубахе и портах, а у Мары-то других забот нет, как сидеть под деревом книжечки почитывать. Но нет же на ней вины за то, что дочка управляющего, что грамотная и что от необычных внешности и характера живёт замкнуто, ни с кем, кроме отца, не общаясь. От такой жизни счастья тоже, поди, не густо.

— А я-то что, я разве возражаю, день хороший… — тихо огрызнулся Петя.

— А раз не возражаешь, тогда загонщиком будешь, — усмехнулся Заноза. — А мысля такая — там, на опушке, есть яма, хорошая такая яма, самый раз для кабанчика. Мы с Прыщом её замаскируем, а ты, Сорняк, — сверкнул Заноза глазами, — погонишь блаженную к прямо к ней; ну, где она обычно с книжечками сидит, ты знаешь. Ну а тут уж мы с Прыщом и впряжёмся!

— Ух, хорошо! Вот это будет охота! — довольно потёр ладони Прыщ, — а это… давай-ка лучше я погоню, уж я….

— Э, нет. Сорняк! — отрезал Заноза. — Ну, Сорняк, чего спишь? Давай, дуй за кабанчиком! ― прикрикнул он на оцепеневшего Петю.

Петя вдруг в упор посмотрел на Занозу:

― А не слишком ли весёлая забава?

От неожиданности глаза Занозы округлились, секунду он молчал и вдруг оскалился:

― А как тебе забава, что о прошлом годе барин с дружками по пьянке заставили детишек зайчиков изображать, а сами давай палить по ним? И вон, сестрёнку младшую у Прыща прям насмерть! А? Как тебе?

Случай был громкий, вся деревня тогда была в страхе, и Петя, не найдя что ответить, опустив голову, побрёл в лес.

Мару он заметил ещё издали, её платьице светлым пятнышком виднелось между деревьев. Стараясь не наступать на ветки, он подобрался к ней ближе. Она сидела, прислонившись спиной к стволу большой берёзы. На коленях её лежали книжка с яркой красочной обложкой и удивительная кукла прямо таки настоящими волосами и большими выразительными глазами.

Очарованный, Петя сидел за кустом не шелохнувшись, ему казалось, что он видит сцену из сказки: под огромным зелёным куполом в прохладной тени сидела принцесса, превращённая злым колдуном в пузатого, с большой нелепой головой, лесного духа Ауку. На заднем плане золотилось поле, а за ним, над синей полосой леса, в солнечной дымке, Пете виделись мерцающие разными цветами остроконечные башни рыцарского замка.

Аука застёгивала на кукле платьице, на удивление ловко орудуя короткими пальчиками, шевелила пухлыми губами, что-то бормоча себе под нос, как будто разговаривала с куклой, и, о чудо, кукла, как живая, послушно поднимала и опускала тонкие изящные ручки.

Но под ногой всё-таки хрустнула предательская ветка, сказка развеялась, Мара вздрогнула и подняла голову. Петя пригнулся ниже, выждал, пока Мара снова занялась куклой и, осторожно сделав крюк, занял позицию в поле, отрезав ей путь к деревне.

Сквозь колышущиеся колоски Петя, терзаемый сомнениями, некоторое время наблюдал за Марой, как вдруг шею больно обжёг слепень. Сильно шлёпнув ладонью, он чертыхнулся, кинул злой взгляд на Мару и завыл волчьим воем.

Он видел, как глаза Мары расширились от ужаса, как задрожали её губы, как она неожиданно ловко вскочила с травы и, постояв секунду в оцепенении, не выпуская куклы из рук, быстро засеменила к лесу.

Держать её в нужном направлении было несложно: Мара скорее не бежала, а ковыляла как гусыня, и Петя, подвывая и рыча, не спеша забегал то справа, то слева.

Охотничий азарт иногда перебивался слабым непонятным чувством: он смотрел на её видневшиеся под тонким платьем движущиеся лопатки и чувствовал, что делает что-то не то.

«Давай-давай, без соплей, гони кабанчика!» — подбадривал он себя, отметая сомнения, и начинал завывать ещё более старательно.

Вскоре приблизились к цели; в этот момент с двух сторон бешено затрясся кустарник, раздались жуткий вой и рычание, вконец обезумевшая Мара рванула как лань, зацепилась ногой за корень, взмахнула руками и, выронив куклу, головой влетела в замаскированную яму.

Вой и рычанье стихли, из-за кустов выскочили Заноза и Прыщ.

— Попался, кабанчик! — завизжал Прыщ, потирая руки, и дёрнулся было к яме, но остановился. Повисла необычная тишина, даже птицы замолчали. Товарищи растерянно смотрели на размётанные ветви маскировки.

— Ты это… Сорняк, давай-ка глянь, чего это она там затихла, — наконец нарушил молчание Заноза.

Петя опасливо приблизился к яме. То, что он увидел, заставило его внутренности сжаться: это была не яма, это был гладкий, уходящий во мрак колодец.

— Улетела… туда… — только и сумел пробормотать он, тыча пальцем в страшное отверстие. Заноза окинул хищным взглядом товарищей, заглянул в яму и зло оскалился:

— Бар-р-раны! Валим отсюда и чтобы пасти на замке!

Петя и без Занозы весь вечер был молчалив: за ужином даже чугунок с ароматными щами не привлёк внимания; немного посидев за столом, он тихонько направился к стенке на свою лавку.

Ночь была лунная, но слюдяное окошко пропускало свет плохо, и в комнате было темно. Сон не шёл, Петя, изводимый противоречивыми мыслями, лежал неподвижно и смотрел в потолок. По всему, правда за Занозой, убеждал он себя, но что же тогда не так, что же мучит?

Он пристально вглядывался во тьму, как будто ища в ней ответа, но видел только странное, странное, отделившееся от тьмы чёрное пятно. Постепенно мысль о нём вытеснила все остальные, и чем пристальнее Петя всматривался в пятно, тем яснее ему виделся страшный бездонный колодец. И вот уже чернота сгустилась, превратившись в стремительно приближающуюся бездну — ледяной ужас сковал Петю.

Он хотел было спрыгнуть с лавки, но не успел и моргнуть, как мрак поглотил его полностью.

«Отряд, подъем!» — прозвенел над ухом голос пионервожатого. Петя вздрогнул, открыл глаза, несколько мгновений ошеломлённо озирался: всё залито светом, занавеси на огромных оконцах, белёный потолок. «Барские палаты! — испугался он, — а кузовок-то я в лесу оставил!»

«Давайте, давайте бойцы, бодро подскакиваем и на зарядку!» — приговаривал пионервожатый, тряся спинки кроватей сонных пионеров.

«Тьфу, и приснится же!» — с облегчением вздохнул окончательно проснувшийся Петя. Но уже на зарядке начали одолевать его мысли об очевидной связи между странным сном и текстом в летописи. И хотя объяснение лежало на поверхности ― сон под впечатлением прочитанного, что-то говорило Пете, что не всё так просто.

В отряд он возвращался, уже придумав, как избавиться от навязчивых мыслей — он просто отнесёт Летопись в клеть, возьмёт интересную книжку, Луи Буссенара, например, и обо всём забудет. Но, придя на следующий день на поляну, Петя к своему ужасу ничего, кроме лопухов, не увидел.

За время пребывания в лагере клеть стала для Пети частью жизни и теперь, не обнаружив её, он оцепенел от неожиданности, не веря своим глазам, думая, что попал в очередной нелепый сон.

Он несколько раз обошёл поляну, забирался в лопухи, осматривался, но, убедившись, что ничего не меняется, растерянно пробурчал: «Ну всё, приехали…», — и побрёл в отряд.

Бросив Летопись на дно тумбочки, Петя мудро решил, что, может быть так оно и к лучшему, это хоть какой-то финал; рано или поздно всё забудется, главное занять себя интересными делами. Что в итоге у него вполне и получилось.

2

— Ну… и чего же он там нарыл? — лениво потянулся Петя; на берегу было так хорошо, что уходить не хотелось. Это место ребята облюбовали ещё в первый свой лагерный год: песчаный пятачок у реки посреди высокой осоки и камышей ― здесь можно было спокойно наслаждаться жизнью, не опасаясь быть замеченными.

«Эх, красота! ― восклицал про себя Петя, ― и чего Муха кочевряжится, на речку не ходит? Помнится, говорила она, что в одной из прошлых жизней была египтянкой, и её сожрал злой Себек, крокодил, за какие-то грехи, и теперь к воде она и близко не подходит, но ведь если это и было, то так давно и так далеко…».

Муха приехала в лагерь впервые и влилась в компанию сходу, как будто недостающий пазл лёг на своё место.

Проявила она себя уже на второй день: когда после полдника Зен построил кандидатов в футбольную команду на поле, строй решительно растолкала локоточками миниатюрная девчушка с внушительной копной чёрных кудряшек и, выйдя вперёд, уперев кулачки в бока, дерзко уставилась на Зена:

― Ну, и где здесь футбол?

Зен, ошалевший от такой наглости, застыл с открытым ртом.

― Ка-а-а-кой тебе футбол! А ну дуй отсюда! ― придя в себя, рявкнул он.

Но не тут-то было: девчушка оказалась настолько упорной, что Зен, если бы мог, взял её в команду, да ещё на ту позицию, которую бы она указала.

― Да не жужжи ты, муха, ― сдавшимся тоном произнёс он, ― ты пойми, физрук всё равно не разрешит. Муха поняла и на следующий день записалась в фотокружок. Как ей это удалось — для Пети навсегда осталось загадкой.

― Так это, чего там Юр нарыл? ― громче спросил Петя.

— Да ерунду какую-то, — Зен бросил полотенце на песок и раскинул руки, подставив мускулистое тело солнцу, — вроде взрослые уже, а всё древних пионеров ищете.

Петя нашёл Юра на краю леса. Тот с видом ботаника что-то внимательно изучал в траве.

― Эй, Флоксик… Подгребай, чё покажу, ― помахал рукой Юр. ― Тут яма какая-то странная, похожа на колодец. Слова про яму потрясли Петю, в ушах зашумело, земля под ногами закачалась.

— А ещё вот, — Юр протянул Пете кусок потемневшего дерева, напоминавшего человеческую фигурку. Петя задрожал, в животе похолодело — это была кукла Мары. И хотя волос уже не было, от глаз остались еле угадываемые контуры, руки и ноги отвалились, Петя был уверен — это она!

Не отрывая глаз от куклы, Петя, ошеломлённый, побрёл в лагерь. Пристроившись на пеньке за корпусом отряда, он, забыв обо всём, принялся пристально рассматривать находку Юра, как вдруг над ухом раздался звонкий возглас Мухи:

— Ух ты, а это у тебя чего?

Петя вздрогнул:

― Да так… Юр нашёл… странная деревяшка, правда? ― промямлил он.

― Э-э-э нет, Флоксик, это же кукла! Ты что, не видишь? А где он её нашёл? А что ты с ней делаешь? А она что, от древних пионеров осталась? Вы там всё осмотрели, внимательно? ― не давала опомниться Муха, и Петя, ошарашенный её напором, разом выложил ей всю историю.

― …А там, на опушке, Юр и нашёл ту яму и вот, куклу, ― закончил он и ощутил, как с души свалился камень.

― Ничего себе, дела у вас тут, ― недоумённо воскликнула Муха. ― И что, у тебя не возник вопрос, почему клеть кроме тебя никто не видит?

― Почему-же… возник… ― смутился Петя, ― Но… понимаешь ли… тут такое дело….

― Понимаю, ― сочувственно покачала головой Муха, ― завтра пойдём, покажешь. Хотя, конечно, результат предвижу.

Муха не ошиблась, на поляне, также как и с Юром, их ждали одни лопухи.

― Да ладно тебе, расслабься, другого и быть не могло, ― успокоила Муха сконфузившегося Петю, ― пойдём книжку посмотрим.

― Мм-м… да, ― мычала Муха, сосредоточенно пробегая глазами текст, сдвигала бровки, поднимала задумчивый взгляд к потолку, вновь опускала голову, откидывая спадающую на лоб непослушную кудряшку.

― Зря лыбишься, Флоксик, ― она пристально посмотрела на пытающегося выглядеть весёлым Петю, ― дело серьёзное.

― Не преувеличивайте, профессор, это всего лишь сон, ― неубедительно игриво произнёс Петя.

― А кукла? А яма? А клеть? … Думать хоть иногда надо, клоун… ― тон Мухи был вовсе не шутливый. Она бросила на Петю укоряющий взгляд и опять уставилась в книжку.

В это время в палате появился довольный Зен:

― Эх, а на речке красота какая! ― сладко потянулся он и завалился на кровать. ― А ты, Флоксик, чего сбежал? Понимаю, Муха… двукрылые насекомые и вода несовместимы…

Муха его подколки как будто не заметила и продолжала читать, периодически прерываясь на осмотр куклы.

― А-а-а, нарыли-таки, археологи! Ну-ну… ― снисходительно усмехнулся Зен.

― Угу… так и есть, археология… ― промычала Муха, не переставая читать, ― тут вам не здесь… это вам не футбол. …

― А-а-а, это та деревяшка, что я нашёл возле ямы? ― небрежно бросил шумно ввалившийся в палату Юр.

— Это ты про себя? — Муха подобрала худенькие ножки и уселась по-турецки. — Это кукла, Юр, и кукла непростая. Ну-ка, Флоксик, расскажи. — Она приподняла бровь и приглашающе посмотрела на Петю.

Такого поворота Петя не ожидал: да кто же тебя за язык-то дёргал, ― с досадой подумал он.

— О, похоже, я вовремя, — озарился мягкой улыбкой появившийся в дверях Ол. ― Давай, Флоксик, начинай….

Петя нахмурился, поджал губы, повисла пауза, но заинтересованные лица ребят не оставляли выбора. И он рассказал.

― Ну вот, теперь всё прояснилось — на берёзе мозги Мары. Вот только вопрос: могли ли они одеревенеть за двести лет? ― глубокомысленно подытожил Ол, когда Петя закончил.

― Надо немедленно идти к яме! Прямо сейчас! ― загорелся Юр.

― Ой, да таких деревяшек я вам в округе найду вагон и маленькую тележку, ― фыркнул Зен и демонстративно отвернулся к стене.

Муха сидела с каменным лицом и с откровенным разочарованием смотрела на ребят. Её напряжённые тёмно-янтарные глаза прямо-таки излучали вопрос, ― почему же эти умные парни такие тупые?!

― Не, ну а как ещё… чьи же тогда там мозги? ― попытался оправдаться почувствовавший неловкость Ол.

― Свои проверь, на месте ли… ― буркнула Муха. ― Ну как же вы не видите связь? Клеть, книжка, сон, кукла….

― Ты Торквемаду читала? ― неожиданно подал голос Зен, ― вот он классно показал, как можно выстроить связь между абсолютно любыми вещами.

Муха, не читавшая никакого Торквемаду, открыла было рот, но что возразить не знала и некоторое время так и сидела. Палата тем временем наполнялась народом, и наконец пришедшая в себя Муха назначила встречу для продолжения разговора на следующий день в беседке.

Ажурная белая беседка живописно расположилась в гуще березняка неподалёку от баскетбольной площадки. За стволами в ярком солнечном свете мелькали игроки, в беседке, окружённой зеленью, было тенисто и свежо.

― Я, конечно, умных книжек не читала, ― начала Муха, ни на кого не глядя, ― но если связь есть, то я её вижу. И мне совершенно непонятно, как её не видите вы, когда она висит прямо перед вашими носами!

Она зло уставилась на ребят. Те сидели не шелохнувшись, виновато опустив головы. Первым не выдержал Юр:

― Не, ну ты это, не обобщай. Видим, конечно, вот я же и предлагал сходить к яме….

Муха внезапно оттаяла и улыбнулась:

― Хорошо хоть не мозги к берёзе прибить. Надеюсь, всем понятно, что наш Флоксик попал в крутой замес и ему нужно помочь?

Приняв всеобщее удивлённое молчание за согласие, она продолжила:

― Предлагаю начать расследование с деревни. Тут мне кое-кто хвастался, что туда захаживает….

― Захаживаем, конечно, ― хмыкнул Ол, ― но не дальше магазина.

― Ага, ― поддакнул Зен, ― там папиросы дешёвые, правда, табак всегда сырой и с плесенью и вино вонючее….

― Значит так, ― презрительно оскалилась Муха, ― те, кто в магазин, идут сами по себе.

― Ну, ладно-ладно, не кипишуй, сходим, ― усмехнулся Зен, вот только олимпиаду отыграем — и сразу….

Муха напрочь забыла, что приближалась олимпиада пяти лагерей, в которой задействованы будут все: Зен на футболе, Петя на шахматном турнире, Юр будет играть в баскетбол и бегать стометровку, а Муха с Олом всё это дело снимать на плёнку для истории.

Петя был откровенно рад, что Мухина затея откладывается. Он вообще жалел, что открылся ей, у него и мысли не было, что Муха заварит такую кашу. Утешала надежда, что события олимпиады отвлекут её, и всю свою созидательную энергию она направит на что-нибудь другое.

И действительно, последующие дни наполнили жизнь ребят такими яркими событиями, что полностью вытеснили все их прежние заботы. Чего стоил выход Пети в полуфинал: на игру его везли в другой лагерь на легковой машине отдельно, как важное лицо, остальная делегация ехала на автобусе следом.

Ещё одним ярким событием для компании стал впечатливший фокус Мухи, спровоцированной Зеном после футбольного матча со сборной соседнего лагеря, многолетним фаворитом олимпиады. Тогда Зен, возбуждённый победой, громко комментировал игру, делал акцент на важности упорных тренировок, особенно напирая на развитие физической силы.

― Тоже мне важность, физическая сила… ― мимоходом бросила Муха.

Зен с удивлением приподнял бровь и ухмыльнулся:

― Сомневаешься?

Озорные искорки блеснули в глазах Мухи:

― Сомневаюсь! Айда в кладовку, попробуешь убедить.

Зен, не ожидавший такого поворота, вопросительно посмотрел на ребят, но те только смущённо пожали плечами.

― Идём, ― наконец хмуро ответил он.

В тускло освещённой кладовке было тесно, но места для небольшого поединка вполне хватало. Конечно, было понятно, что бить Муху Зен не собирался, так только, слегка проучить, но она, расставив ножки, хищно прищурившись, всем видом показывала, что шутить не собирается.

Зен в сомнении ещё раз обвёл взглядом ребят, потёр кулак и, буркнув: «Сама напросилась», медленно двинулся к Мухе.

Муха позы не изменила, лишь изящно вытянула тонкую руку с открытой ладошкой вперёд — и Зен застыл, словно наткнулся на невидимую стену, покачнулся и, посерев, медленно начал оседать на пол.

Муха испуганно захлопала ресничками, опустила руку и бросилась к Зену, суетливо причитая:

― Ну, ты чего, Зенчик, это всего лишь прикосновение, совсем лёгкое… совсем….

С помощью ребят она уложила Зена на чей-то чемодан и дрожащей ладонью начала водить над его грудью:

― Давай-давай, очухивайся уже…. Вот честно, было же совсем-совсем лёгонькое….

Зен как будто ей поверил, зарумянился и открыл глаза:

― Это что было?

― Уф-ф-ф… всего-навсего прикосновение «белого ангела», ― с облегчением вздохнула Муха.

― Это ещё что за ангел такой? ― удивился Юр.

Успокоившаяся Муха оживилась: она поднялась с пола, деловито подвинула сумку на стеллаже и заняла освободившееся место.

― Так называется способ лечения, ― поучительным тоном начала она, ― его в исключительных случаях использует моя бабушка.

— Ага, точно, вот именно лечение… — усмехнулся окончательно пришедший в себя Зен.

— Именно! — Муха строго посмотрела на Зена: — ну-ка расскажи, что ты почувствовал?

— Да жуть, что почувствовал… как будто пальцы коснулись сердца… брр-р-р…. — Зен втянул голову, ― чуть же не помер!

― Вот! ― Муха подняла указательный палец. ― Именно так бабушка лечит людям больные органы. Но только в совсем крайних случаях, когда ничего больше не помогает.

Муха вдруг сдулась и виновато посмотрела на ребят:

― Вы это, только бабушке не рассказывайте….

― Ты за кого нас держишь? Могила! ― воскликнул Ол. ― А всё-таки, почему белый?

― Потому что добрый, ― буркнула Муха и, хлопнув дверью, покинула кладовку.

Олимпиада пролетела быстро. С гордостью Петя разглядывал свою медаль за второе место, нехотя давал её подержать товарищам, одевал на шею, снимал и, наконец, тщательно завернув в платок, убрал на дно чемодана.

3

Счастливый, Петя сидел на лавочке возле корпуса отряда, наслаждался смолистым воздухом в тени елового навеса и мыслями о будущих шахматных успехах; ему казалось, что жизнь удалась, а прежние проблемы улетучились навсегда, когда над ухом вдруг пропел ласковый голосок Мухи:

— Флоксик, ау, просыпаемся! Пора идти в деревню! Надо, Флоксик, надо, ― голос Мухи зазвучал сочувственно, ― этот заусенец необходимо зачистить.

Совещались ребята недолго, все единогласно поддержали предложение Мухи идти в деревню на следующий день.

— И давайте там посерьёзнее, не в магазин идём, — подытожила Муха, — кто знает, с кем или чем нам придётся столкнуться.

— Да с кем? Ну, максимум – встретим пару деревенских, — пропыхтел Юр, в разминке прыгая в боксёрской стойке, — и к тому же, с нами белый ангел.

― Понимаешь, Мухаммед Али, в этом случае твои навыки будут полезнее. Это я в кладовке спокойненько сосредоточилась, а случись опасность в поле или в лесу, то вряд ли получится. И, думаю, встречей с деревенскими тут не обойдётся.

Следующий день выдался благоприятным для прогулки, и до дыры в заборе ребята добрались без малейших проблем, а вот дальше началось необъяснимое: овраг, пролегавший сразу за забором, который всегда легко преодолевали, вдруг оказался глубоким и непролазным.

― Что за чёрт! ― выругался Зен, зацепившись за ветку, и строго посмотрел на Муху. — А это фокусы какого ангела?

Казалось, по оврагу недавно пронеслось мощное торнадо: завал из вывороченных с корнями, поломанных деревьев выглядел непреодолимым, до странности резко пахло грибами, было тихо, сумрачно и сыро.

― Здесь всегда так было? ― не обращаясь ни к кому, тихо спросила Муха.

― Нет конечно, я вообще сомневаюсь, что мы здесь, в смысле, в нашем овраге…― задумчиво произнёс Ол и полез в футляр за фотоаппаратом.

― Может быть, ночью была буря, и нам лучше пойти в другой раз? ― осторожно предложил Петя.

Муха с укором посмотрела на него:

― Ага, ночью! Не видишь, стволы все трухлявые? Да они тут лет сто лежат! И другого раза не будет, пошли!

И все пошли: чертыхаясь, перелезали через осклизлые, покрытые мхом брёвна, продирались сквозь сплетения ветвей, спотыкались о коряги, падали и двигались дальше.

― Да чтоб тебя! ― ругался Юр, с кислым выражением осматривая перепачканные новые спортивные штаны, ― правильно Флокс сказал, не нужно было сейчас идти!

Наконец добрались до дна и уселись передохнуть на толстое замшелое бревно.

— Брр-р-р, однако, похолодало. И вообще, это что за явление, общая галлюцинация? ― поёжился Зен и ещё раз требовательно посмотрел на Муху.

― Хороша галлюцинация, ― проворчал Юр, глядя на испорченные штаны, ― что я теперь матушке скажу? Ничего страшного, мама, это галлюцинация?

― Как бы там ни было, но эту иллюзию надо зафиксировать, ― флегматично произнёс Ол и защёлкал затвором.

Муха вдруг решительно поднялась:

― Я не знаю, что это, могу только предположить, ― начала она, с укором глядя на Зена, ― чувствую, это, прямо или косвенно, но связано с Флоксом. И вообще я думаю, что его сон — это вовсе не сон, а, например, предупреждение о кармическом счёте.

Заметив вопросительные взгляды, Муха задумалась, повертела свисающую на лоб кудряшку и начала:

— Ну, значит, карма… мне бабушка рассказывала, что человеку всегда приходится расплачиваться за свои поступки, совершённые в этой ли жизни, или в прошлой, не имеет значения. Это вроде как любое действие вызывает последствия. Например: я наелась арбуза — это действие, а потом мне надо в кустики — это последствия, карма. Ну, вот как-то так.

— Ты давай уж, прямо здесь, мы отвернёмся, а то тут кустики такие… перемажешься! — хихикнул Юр, но тут же, под строгим взглядом Мухи, покорно прикрыл рот ладонью.

— Ну, так овраг этот, всё-таки, как связан с кармой Флокса? — продолжал требовательно смотреть Зен.

— Ну-у-у… овраг… — Муха подняла глаза к небу, пытаясь что-нибудь придумать, — видимо, просто один из сопутствующих элементов в общем процессе….

Она вдруг улыбнулась и развела руками, удивившись своей неожиданно умной фразе, и продолжила:

— Конечно, свой кармический счёт человек может закрыть только сам… но помочь ему мы всё же можем. Если кто думает иначе, поднимите руку.

— Ну о чём речь, конечно поможем… будем лазить по оврагу, пока не закроем эти его счета… — пробурчал Юр, продолжая разглядывать испорченные штаны.

— Тут оврагом не обойдётся… — начала было Муха, но вдруг, будто кто-то решил тут же подтвердить её незаконченное утверждение, по земле пробежала лёгкая, едва ощутимая дрожь.

Петя, из-за всех этих разговоров чувствовавший себя виноватым и сидевший до этого момента молча, вздрогнул:

— Надо уходить, — тихо, но решительно перебил он Муху, ещё не осознавая из чего сделал такой вывод.

— Да надо, надо, в деревню пора, — согласилась Муха.

— Отсюда уходить, прямо сейчас! — отчеканил Петя, вглядываясь в заваленное стволами русло оврага. Кроме сумрака, переплетения ветвей и свисавших клочьев мха ничего ещё видно не было, но он слышал уже удары чьих-то массивных лап по сырой земле.

Через мгновение ритмичное вздрагивание почувствовали все, по земле как будто били гигантским молотом, и этот молот приближался. Но только когда вода из лужиц стала выплёскиваться, ребята испугались по-настоящему.

— Бежим! — скомандовал Зен и ломанулся через завалы по склону. Опомнились только наверху, где сквозь трепещущие листочки светило солнышко, весело чирикали птички, было сухо и тепло. Некоторое время, ошалевшие, ребята молча сидели на траве, тяжело дышали и напряжённо смотрели в сторону оврага.

— Это нам привидилось? — первым подал голос Юр.

— Поди, проверь, — буркнула, морщась, Муха, прикладывая лист орешника к покарябанной коленке.

— Лучше подорожник, — виновато посоветовал Петя, суетливо шаря глазами по траве в поисках нужного листочка.

— Лучше… — встал с места Зен, отряхивая штаны, — лучше возвращаться в лагерь. Ну как мы в таком виде пойдём в деревню?

Муха вдруг раздражённо отбросила листок:

— А чего с ней будет, с вашей деревней? Папиросы плесневелые, ничего, её не смущают?

— Да с деревней-то ничего не будет, — расплылся в улыбке Ол, — а вот мне, кажется, удалось сделать кадр с этим… не разглядел с кем, но, надеюсь, на фото увидим.

— У-у-у, — восторженно вытянула губки Муха, округлённые глаза её заблестели, — Ол, ты просто мастер!

Обстановка разрядилась, все уже весело обсуждали произошедшее, и только Юр иногда кидал настороженные взгляды в сторону оврага. Передохнув, ребята продолжили путь.

Быстрее до деревни можно было добраться, идя прямо по обочине шоссе, но в этом случае был риск нарваться на кого-нибудь из лагерного персонала, поэтому всегда ходили в обход: сначала краем пшеничного поля, затем по пересекающей его грунтовой дороге и потом уж небольшой отрезок по шоссе. От традиции решили не отступать.

До выхода из леса было недалеко, за деревьями уже мелькал просвет, как вдруг Зен предостерегающе поднял руку: между стволов на фоне яркого пшеничного поля виднелись тёмные силуэты.

― Ну, деревенских я предвидел… ― пробормотал Юр.

Зен подал знак пригнуться и двигаться осторожно. Подобравшись ближе, так, что человеческие фигуры стали видны отчётливо, ребята притаились за кустом.

Два здоровых парня, опершись о черенки лопат, стояли возле земляной кучи, над которой периодически взлетали комья земли; видимо, в яме орудовал лопатой третий.

— Слышь, Заноза, уж в четвёртом месте роем! Может твой дед чё напутал, или ты не так понял? — донёсся вдруг возглас из ямы.

—Чё не так понял?! Чё не понял?! Как тебя деда слышал, бате он рассказывал, здесь управляющий сундук зарыл, больше негде… рой давай, найдём! ― вскинулся один из парней.

Юр невольно присвистнул, Муха приложила палец к губам, но было поздно, над головами раздался насмешливый возглас:

― Ого, кролики пожаловали! Эй, Заноза, тут у нас конкурирующая фирма! ― За спинами ребят стоял коренастый детина и угрожающе помахивал лопатой.

Петя ещё не успел испугаться, как Зен с криком «бегите!», прыгнул на детину, как лев на буйвола. Призыву вняли, не рассуждая, и опомнились только посреди пшеницы в поле, переводя дух и удивлённо переглядываясь.

― Ты… это… ― начала, прерываясь, Муха, глядя на Петю, ― его узнал?

― Кого? ― не понял Петя, тревожно всматриваясь в стену колышущихся колосьев.

― Ну, его… Занозу?

― Нет, это не тот, ― задумчиво ответил Петя; он ясно видел того Занозу: ― тот был белобрысый и, красивее что ли….

― Однако, забег зачётный, ― повеселел Юр, ― однозначно рекорд олимпиады!

― Ага, ― буркнул Ол, проверяя фотоаппарат, ― после ужина зайди к физруку, за медалью.

― Ой, ребят, а мы что ли, Зена бросили? Надо бы вернуться! ― вдруг спохватилась Муха.

― Это ещё кто кого бросил, ― раздвигая колосья, показался довольный Зен. ― Эти деревенские, хоть и крепкие, но уж дюже неповоротливые!

— Да, я сейчас поняла… ну, это… про силу, — прошептала Муха, виновато посмотрев на Зена. ― Но куда теперь?

В результате забега ребята оказались в самом центре поля на вершине пологого холма. Оттуда открывалась грандиозная панорама: под ярким небом перекатывались золотистые волны пшеницы, раскинулись обширные лесные массивы, приобретавшие у горизонта размытые синеватые и фиолетовые оттенки, у подножия холма за светлой лентой шоссе в садовых кущах пристроились разноцветные пятнышки деревенских крыш.

— Я бы пошёл во-о-н туда, — Ол указал на группку ивняка по правую руку, — там речка делает поворот, и оттуда можно зайти в деревню, не выходя на шоссе. Когда-то в тех местах у нас были занятия по пейзажной сьёмке. — Во избежание ненужных приключений совету Ола вняли.

На широкой улице было странно тихо и пустынно: ни лая собак, ни домашней птицы, обычно разгуливающей, где попало, ни местных жителей. Присутствие людей угадывалось лишь по занавескам на окнах, кучке колотых дров у покосившихся ворот, ухоженным палисадникам, коровьим лепёшкам на взрытой копытами земле и вездесущему запаху навоза.

― Наверное, все на работе… ― неуверенно сказала Муха.

― Ага, ― усмехнулся Ол, ― и собаки тоже, ― и достал фотоаппарат.

— Странно всё это, сначала овраг тот-не-тот, теперь деревня… — тихо произнёс Юр, словно опасаясь кого-то потревожить, — и вот откуда здесь этот ржавый динозавр? ….

Посреди улицы мрачным музейным экспонатом застыл изъеденный ржавчиной трактор: передние колёса отвалились, большие задние, со спущенными покрышками, глубоко вросли в землю, откинутая крышка капота демонстрировала чёрный двигатель.

«Вот оно, наглядное пособие по внешнему мышлению, — вдруг подумал Петя, глядя на покосившуюся, без одной двери кабину. — Тракторист покинул трактор, и он разрушился. «Я» покину организм, и он разрушится. Тракторист — внешнее, трактор — внутреннее, вроде, так. Интересно, что бы сказала на этот пример Смотритель? Примитивно, конечно, но… что-то в этом есть…».

— «Беларусь» — деловито определил Ол, внимательно осматривая останки, — судя по похожему на битумный налёт маслу, этот динозавр пристроился тут очень давно. Может сей артефакт как-то связан с Марой?

― Естественно! ― с серьёзным видом согласилась Муха. ― Ведь именно в то время граф Панин представил новую модель Екатерине, и она, впечатлённая, немедля издала указ: использовать сие техническое чудо по всея великая и малыя… в общем, по всей империи.

― Как интересно, не знал, ― не уловив иронии, развёл руки Ол. Юр, похоже, тоже не уловил:

— Чего же этот Панин запчастями не озаботился? — задумчиво сказал он, заглядывая в кабину. — Сломалась новая техника и что, двести лет стоит заброшенная? Эх, как был бардак… О, крепостной тракторист кепку забыл, — он взял валявшуюся на сиденье полуистлевшую кепку и повертел перед носом, — с досады, наверное. А может она Кольки Прыща? Эй, Флоксик, не помнишь, Прыщ был трактористом?

— Нет… вроде нет — слегка опешил Петя.

Уткнув кулачки в бока, с трудом сдерживая раздражение, Муха переводила пристальный взгляд с одного говорящего на другого.

— Вообще, одну загадку я только что разгадала, — наконец сказала она, — вот теперь совершенно понятно, чьи мозги остались на берёзе!

— Хи-и-и… я это давно понял, — улыбнулся Зен, — но что делать-то? Может, в магазин сходим?

— Молодец Зенчик, — улыбнулась как всегда быстро оттаявшая Муха, — у магазина мы уж наверняка кого-нибудь встретим.

— Ага, начальника лагеря! — усмехнулся Юр.

— Пошли, тракторист! — ткнула его кулачком в спину Муха.

Небольшое кирпичное здание магазина располагалось на пригорке, у самого въезда в деревню и хорошо просматривалось со стороны шоссе, а потому ребята спрятались за цветником неподалёку.

Время шло, вокруг ни души, дверь с картонной табличкой «Открыто» оставалась неподвижной. Становилось душновато, и решили рискнуть: отправить Юра в магазин за газировкой.

Сорвав с клумбы цветок настурции, Юр сунул его в рот и, разминая затёкшие конечности, пружинистым шагом поднялся по ступенькам. Он уже протянул руку к двери, как та вдруг со скрипом открылась, и на пороге показалась древняя такая бабуся, лет, может быть, даже за сто, скрюченная, в чёрном тулупе и засаленном шерстяном платке.

― Бабуль, не жарко? ― расплылся в улыбке Юр и отступил на шаг, уступая дорогу.

Бабуся подняла к нему хищный крючковатый нос и как-то недобро прищурилась. В ту же секунду Муха была уже рядом и локтем отпихнула Юра в сторону.

― Здравствуйте, бабушка, ― начала она ласково и запнулась, бабуся повернула нос к ней, ― мы… это… пионеры из лагеря. Вот, материал собираем для сочинения в школу….

Бабуся как будто не услышала и уставилась угрожающе-вопросительным взглядом на Муху. Муха кашлянула и уже громче продолжила:

― Бабушка, а может быть, Вы легенду про Мару знаете?

Бабуся, как окаменевшая, молчала и не отводила глаз от Мухи.

И тут не выдержал Зен:

― Да без толку, старая карга уж не понимает ничего, пошли отсюда….

И тут бабуся заскрипела, как несмазанные петли двери магазина:

― Вот они, нынешние…. Ни воспитания, ни образования…. То ли дело в наше время… пионеры были… да… хамства ни-ни, а только сплошное уважение и помощь старшим.

От удивления Зен раскрыл рот:

― Да бабуль, всегда-пожалуйста, чем помочь-то?

― Материал они собирают, ― продолжала скрипеть бабуся, ― сочинители, помощники, а бабушке вот, может, рублика на молочко не хватает!

― Бабуль, а не многовато ли на молочко? ― осклабился Юр, но получив тычок от Мухи, умолк и спрятался за спину Ола.

― Это просто никуда не годится! ― возмутилась Муха, ― сейчас, бабуль, сейчас поможем!

Она сделала ребятам убедительный знак глазами.

― Вот бабушка, вот… на молочко, ― ласково приговаривала Муха, ссыпая мелочь в тёмную шершавую ладонь.

― Ну, другое дело, теперича вижу — пионеры. А то ишь… ― уже мягче сказала бабуся, зыркнув на Зена. ― Так это, стало быть, материал вам надобен…. ― Бабуся звякнула мелочью в кармане и подняла нос к небу:

― Давненько, я ещё девчушкой была, жила тут Марфа, попадья, её тогда с кузнецом застали, при Николашке то было, аккурат в тот год эпидемия великая стряслась. Ещё Марию помню, учительницу, с комиссаром путалась, её потом кулаки на берёзе повесили. Ну, ещё эта, Марьяна, жена председателя колхоза, общительная шибко, через что большие неприятности председатель имел, по партийной линии, то при Никите Сергеиче….

Муха чуть ли не плясала от нетерпения подсказать бабусе нужное направление, но всё никак не решалась.

― Бабушка, про Мару… ― наконец взмолилась она.

Бабуся снова позвенела мелочью и подозрительно посмотрела на Муху — её взгляд ясно говорил, что рублик при любом раскладе не вернёт:

― Извиняйте пионеры, про Мару ничего толком не знаю, вроде бы слыхала, но… нет, не знаю, ― пробурчала она и, не выпуская руки из кармана, собралась было уходить. Но, видимо, совесть дала о себе знать, и она развернула нос к Мухе:

― Вы это, к дяде Коле сходите. На кладбище он обретается, сторожем. Как говорится, чебу он, и помнит уж куда как поболее. — Она неопределённо махнула рукой и неожиданно быстро засеменила по ступенькам.

— Бабушка, подождите… бабушка… а почему он чебу? А где кладбище? А почему он знает поболее? — затараторила Муха, но бабуся уже спустилась с крыльца и вдруг как-то внезапно исчезла.

— Чудеса продолжаются, — растерянно развела руки Муха, — и что теперь?

— А теперь надо быстренько ныкаться за цветник, — посоветовал Зен. С высоты пригорка был хорошо виден мчащийся по шоссе грузовик — и он был лагерным.

3

― Ну, надо же, дядя Коля ― чебу, ― удивлённо бормотала Муха.

― А ты что, знаешь, кто такие чебу? ― скептически бросил Зен, внимательно наблюдая за магазином.

― Ну, так, немного, бабушка рассказывала. ― Муха пригнула цветок и понюхала. ― А у неё настурция по всему огороду растёт. Вкусная! Ну да… чебу… в общем, это такие люди, которые не ушли в свой срок, что-то их в этом мире держит, то ли обязательство какое, то ли ещё что ― не знаю, дело тёмное. И вроде как они уже и не люди, хоть и похожи.

― Жуть однако… и что, мы теперь реально пойдём к этому дяде Коле на кладбище? ― удивлённо поднял брови Зен и сделал жест пригнуться. Из магазина вышел физрук с полным пакетом и направился к грузовику.

Муха отпустила цветок и посмотрела на Зена:

― А есть варианты?

Других вариантов не было, и, дождавшись когда лагерный грузовик уехал, отправились на кладбище. Фотограф Ол давно изучил окрестности и, казалось бы, дорогу знал, но очень скоро выяснилось, что ребята заблудились.

― Ну, ё-ё-ё, послушали бабку, ― ворчал Зен, ― а ведь вечереет, самое время по кладбищам гулять!

― Во! Вроде здесь… ― неуверенно сказал Ол, остановившись возле просвета в густом подлеске. В заросли ныряла еле заметная тропинка, пройдя по которой ребята оказались перед полуразрушенной аркой из красного растрескавшегося кирпича.

Прямо за аркой начинался сумрачный лес. Между толстых еловых стволов расположились давно заросшие могилы с покосившимися оградами.

― Однако, кладбище заброшенное, ― задумчиво сделал вывод Юр, бродя между оградами и разглядывая таблички на крестах, ― и что тут дядя Коля сторожит?

― Чего неясного, чебу он, живёт здесь, ― ответила Муха, осматриваясь, ― вот только где же его сторожка?

― Эй, археологи, очнитесь! ― окликнул их стоявший у арки Зен, ― давно уже нет тут ничего! Позабавились и хватит, пора возвращаться.

― Ну, Зенчик, ладно тебе, давай ещё чуток позабавимся, пройдёмся вон туда… ― Муха показала на едва заметную тропинку.

― Да-да, сходим… ― подал голос Юр, задержавшийся у одной могилки. ― Тут младенец лежит и, судя по дате, сейчас ему было бы за пятьдесят.

― Организму его... ― неожиданно вставил реплику Петя, вспомнив беседы со Смотрителем о человеке.

― Чего? ― поднял голову Юр.

― Флоксик имеет в виду, что «человек» это нечто большее, чем просто тело и что за пятьдесят было бы только его телу, ― пояснила Муха.

― А-а-а, ну… это, конечно, это и первокласснику понятно, ― протянул Юр, почесав затылок.

― Пошли уже, фантазёры, ― не выдержал Зен, ― а то к ужину опоздаем.

«Надо же, ― подумал Петя, глядя на Муху, ― всё знает. У неё что, тоже есть Смотритель?» Он окинул взглядом казавшийся мёртвым лес и засомневался: «Может, всё-таки, Зен прав и все наши рассуждения, действительно, только фантазии? Может вон там, под крестами и табличками, на самом деле, и лежит всё, что осталось от человека?».

Если дело бы ограничивалось только беседами со Смотрителем, Петя, может быть, так и решил. Но за свою недолгую жизнь он уже пару раз сталкивался с уходом людей ― на похоронах деда и двоюродного брата. И тогда, глядя на их неподвижные тела, он знал, что то, что лежало в гробах ― это не дед и не брат. Он даже сомневался, что эти тела вообще принадлежали им.

― Эй, мыслитель, догоняй! ― окликнул его Зен. Все уже удалялись по тропинке в лес.

― …чебу только выглядит, как человек, ― рассказывала Муха, когда Петя догнал ребят. ― Обычно, когда душа расстаётся с телом, тело сразу же разрушается, в данном же случае полного разрыва не происходит, но всё равно, тело частично теряет чувствительность…. И чебу не ощущает ни вкуса, ни запаха. Одним словом, хотя и долгое, но безрадостное существование….

«Значит это, всё же, не фантазии, ― снова провалился в размышления Петя, ― а бабуся-то про Мару в курсе, но отправила к дяде Коле. Почему? Но всё же, что это за чебу такой? Смотритель ничего про них не рассказывала… а Муха вот в курсе… надо будет не забыть спросить, если, конечно, попаду в клеть…».

Шли уже довольно долго, становилось всё темнее: то ли наступал вечер, то ли сплетение ветвей над головой становилось гуще. Ол активировал вспышку, и теперь при каждом щелчке затвора ослепительный свет выхватывал на мгновение сумрачный лес, превращая его в зловещую нереальную картину.

Очередная вспышка прервала Петины размышления, ему почудилось, что между резких контуров стволов и ветвей колыхались тёмные медузообразные существа.

― Ты бы это, отключил её, а то мало ли что… ― посоветовала Олу Муха. После Мухиных слов повисла напряжённая тишина. Петя шёл, всматриваясь в мрачные заросли и чувствовал нарастающее недоумение: куда и зачем они идут?

Ол нехотя убрал фотоаппарат в футляр; Юр брёл, втянув плечи и уставившись под ноги; Зен периодически чертыхался и с раздражением обламывал попадавшиеся на пути ветки. Муха шла впереди всех, периодически оглядываясь, и по её поджатым губам Петя угадывал, что она и сама уже была не рада своей затее и шла только потому, что не желала признавать своей ошибки.

Вскоре вышли к плотной стене ельника, казавшегося абсолютно непролазным. Всеобщее облегчение от мысли, что мрачное путешествие подошло к концу оказалось обманчивым: Ол вдруг заметил узкий проход.

Пробираться пришлось недолго, вскоре вышли к берегу большого, чёрного как смола, озера. Окружавший его со всех сторон высокий лес оставлял свободной лишь узкую полоску берега. На противоположной стороне озера дымила белой струйкой приземистая избушка с единственным слабо светящимся окошком.

— Нашли, — удовлетворённо выдохнула Муха.

— Ага, — хмыкнул Юр, с тревогой поглядывая на испещрённый странными глубокими следами берег, — но я бы не расслаблялся, похоже, тут водятся бегемоты!

— Фу, двоечник, — отозвался Ол, машинально доставая фотоаппарат, — ну вот откуда тут бегемоты? Бегемоты в жарких странах, а здесь — бегежмоты.

— Чего??? — опешил Юр.

— По-о-шли! — хихикнула Муха, — зоологи!

Чтобы добраться до избушки, надо было всего лишь обогнуть озеро, но Петя смотрел на берег, поверхность которого выглядела как замешанное слонами тесто и думал, что Юр, однако, прав, избушка вряд ли будет легко достижима, пусть даже тут и бегежмоты.

И опасения их вскоре оправдались: пройдя метров десять, по сигналу Юра ребята остановились:

— Ну, вот и они, — обречённо сказал он, показывая на центр озера, где в чёрной воде тускло светились жёлтые парные огоньки. Ничего толком не разглядев, все решили, что это глаза каких-нибудь рыб, может быть, сомов, и пошли было дальше, но огоньки вдруг двинулись в их сторону; ребята остановились, светящиеся глаза остановились тоже, попробовали идти, двинулись и глаза.

Все вновь остановились, вопросительно уставившись на растерянную Муху. Первым голос подал Зен:

— Значит так, — тихо, но твёрдо произнёс он, — сейчас, не глядя на этих… медленно идём, не останавливаясь, и, как только дам сигнал, Ол делает фото со вспышкой, — он выразительно посмотрел на Ола, — и тут уж полный ход, не тормозить!

План сработал — как только светящиеся точки двинулись к берегу, полыхнула вспышка, точки отпрянули в назад и скрылись под водой. Не дожидаясь команды, ребята припустили со всех ног и, запыхавшиеся, остановились только перед избушкой.

Почерневший от времени приземистый сруб произвёл угнетающее впечатление: чёрные, потрескавшиеся от времени брёвна, тёмная осиновая дранка, закопчённая печная труба и запах дёгтя. Общее разочарование повисло в тяжёлом воздухе — не к такой цели шли ребята.

Муха поджала губы и решительно взялась за ручку низкой двери.

В первый момент Петя ощутил себя в логове лесного тролля, правда, несколько цивилизованного: в сумраке вдоль стены на грубых полках стояла оловянная посуда; на крюках из сучков висела разного вида одежда. Петя даже разглядел комбинезон, похожий на те, в которых в старых фильмах ходили автомеханики или трактористы; у другой стены в шкафу ясно различались корешки книг!

Но при этом уровень мусора под ногами, превышал допустимый даже для неряшливых подростков и, судя по запаху, частично состоял из очень просроченной пищи. В глубине логова в отсветах пламени возле печки копошилась сгорбленная фигура самого тролля.

4

Тролль ворошил кочергой в топке и при вспышках углей превращался в низкорослого странного мужичка в тёмном засаленном тулупе, широких, заправленных в короткие растоптанные сапоги штанах. Круглая голова его была маленькая, с жиденькими, похожими на ветошь волосами, оттопыренными ушами и сморщенной кожей неприятного землистого цвета.

Ребята нерешительно топтались у входа. Петя пристально вглядывался в странного мужичка ― сутуловатая фигура, угловатые движения, мелкие черты лица казались ему хорошо знакомыми.

― Дядя Коля, вечер добрый… ― осторожно начала Муха, ― а мы вот, к Вам….

Мужичок её, как будто, не услышал и продолжал работать кочергой.

— Бабушка в деревне к Вам посоветовала… ― сказала извиняющимся тоном Муха, ― нам бы про Мару только узнать….

И тут дядя Коля среагировал: бросил кочергу и, не разгибаясь, заковылял к ребятам. Несколько минут он молча ходил возле них, заглядывал в лица, словно силясь кого-то узнать. Наконец, остановившись возле Пети, засипел:

― А-а-а… бабушка, ну да, ну да… та ещё советчица… О-о-ох, это она и в прошлом веке уж бабушкой была… ― но, раз уж посоветовала, пойдёмте, покажу….

Дядя Коля ухмыльнулся, открыл дверь и вышел. Озадаченный, Петя задержался: несмотря на древнюю как пергамент кожу и сморщенные губы, Петя догадывался, кому на самом деле принадлежит эта ухмылка.

А тем временем дядя Коля, не разгибаясь, на удивление бодро чесал вдоль берега, иногда оглядываясь на опасливо косившихся в сторону озера приотставших ребят.

― Не обращайте внимания, эти безобидные, ― просипел он ― это древние, как у нас говорят «закисшие» чебу, те, кто так и не нашёл, в чём же смысл…. Говорят, есть ещё древнее, но в каких местах они обитают, не знаю.

― А Вы, дядя Коля, стало быть, Мару видели? ― осмелела Муха, догнав мужичка. ― И жили тогда в этой деревне? А Мару так и не нашли?...

― Не жужжи, ― все, что могу, расскажу. Был тут один до вас, году, этак, в восемнадцатом, ― начал он, ― с культпросвета районного. В шляпе, в пенсне, с манерами, сразу видно, из бывших. Тоже материал собирал и Марой интересовался. Известный такой историк…. Как его там… Марчевский что ли…. Потом книжку написал, аккурат, вы отрывки из неё, поди, и читали….

― А Заноза на опушке что искал? ― перебил его Петя.

― Знамо чего, сокровища. После смерти управляющего слухи поползли, что сундук с нажитым добром он где-то в окрестностях зарыл, так и по сию пору охотники находятся. Ну а этот Заноза, ― дядя Коля остановился и пристально посмотрел на Петю, ― что ж, эту кличку здесь каждый третий носит.

― А управляющий, правда, зарыл? ― не утерпел Юр.

― Не думаю, ― ответил дядя Коля, ― мужик он был хваткий, но честный, чтобы какие богатства накопил, это вряд ли….

Ребята уже расслабились и общались с дядей Колей свободнее.

— Что-то у вас в деревне сегодня неладное творится, как повымерла, — вступил в разговор Ол, пытаясь на ходу достать фотоаппарат, — И трактор этот откуда-то взялся, не было его там, могу даже фотки за прошлые года показать!

― Да в деревне-то всё ладно, это вы просто с другого конца вошли, а там и трактор есть. Мой он был, работал я на нём. Это при развитом социализме было; подумал тогда, хватит кладбище сторожить, пора к жизни возродиться, пошёл к председателю, попросился в механизаторы. Он мужик правильный был, коммунист, депутат. Молодец, говорит, Николай, приобщайся к нам, к активным строителям… чего-то там….

Ну, я и приобщился: технику-то освоил быстро, а вот водку никак. И от неё-то, поганой, и попал прям под свой трактор, скорость не снял, а из кабины вылез. Переехало меня колесо аккурат пополам. Поднялся я, в голове пусто, ничего не понимаю, а народ, что это видел, в ужасе разбежался. Вот и вернулся я сюда. А к трактору тому до сих пор люди подходить боятся.

Дядя Коля вдруг свернул в лес на заросшую узкую тропинку, и дальше двигались уже молча. Путь заметно шёл под уклон, становилось холодно и сыро.

Вскоре вышли к обширной мрачной лощине, края которой терялись в белёсой дымке; низкое небо клубилось подвижными тёмными облаками; по склонам, в высокой траве и между кустарников виднелись массивные каменные плиты.

― Старинное кладбище, давненько сюда никто не ходит, ― устало сказал дядя Коля. ― А вон там, ― он показал рукой на выстроившийся по ходу на склоне ровный ряд надгробий, — ваш материал, всё семейство их тута; вот то, что поболее, самого, управляющего.

Заинтересованные, ребята направились к захоронениям.

— Ты это, Сорняк, обожди, — услышал Петя тихий сип дяди Коли. — Заждался уж тебя, отойдём-ка в сторонку, потолкуем.

Петя не удивился, он как будто этого и ожидал.

— Ну, давай, Прыщ, поговорим, — спокойно согласился он, и они отошли.

― Вот скажи ты мне, Сорняк, ― начал Прыщ, ― как же это так получается: Заноза всё придумал, ты загонял, а расплачиваться должен я?

― Не пойму я тебя Прыщ, ты это о чём? ― Петя удивлённо посмотрел на знакомую ухмылку, нарочито делая вид, что не понимает.

― Да всё о том же, ― осклабился Прыщ, ― нет в том ряду Мары, можешь посмотреть. Но ты и так знаешь, что нет, и знаешь — почему. А я вот не знаю. Не знаю, почему Заноза давно там, где положено, ты вот, как сорняк, снова пророс, тельце получил, а мне судьба киснуть с теми, в болоте? Несправедливо получается, Сорняк, как думаешь?

Петя задумался. Он смотрел на мрачную лощину и лихорадочно искал однозначный, ясный ответ. «Новое тельце… да, это я, значит, тракторист, получил новый трактор», ― усмехнулся Петя и, ехидно прищурившись, перевёл взгляд на Прыща:

— А ты, Прыщ, вроде как и ни при чём?

Дядя Коля как-то сразу сник, ехидная ухмылка стала жалкой и растерянной. Так у него случалось часто. В подобные моменты Петя даже испытывал к Прыщу нечто вроде сочувствия.

— Ладно тебе, — начал Петя примирительно, — уж получается, как получается. Ты чего хотел-то?

— Видишь ли, какое дело, — оживился дядя Коля, — не спрашивай меня, почему, но видимо, там, на небесах, приняли решение, что помочь мне можешь только ты. Сделай так, чтобы могилка Мары появилась. Ты ж был добрым хлопцем, вспомни, я ж всегда говорил это, а, Сорняк? Сделаешь, а?

— Совсем ты тут одичал, Прыщ, да как же я это сделаю? — возразил Петя, с сочувствием глядя на дядю Колю.

— Ты сможешь, я это верно знаю, — неожиданно твёрдо сказал дядя Коля, — ты только мне пообещай. Обещаешь?

— Ладно, чёрт с тобой, обещаю, — неожиданно для себя сдался Петя.

— Вот и хорошо, вот и славно… — в сипении дяди Коли слышались нотки удовлетворения, — я в тебе, Сорняк, никогда не сомневался, ты уж мне верь! А вон и твои возвращаются. Вы идите спокойно, тех, в озере, не бойтесь, они просто поглазеют, не тронут.

— И это, Сорняк, — окликнул он уже уходящего Петю, — ты помни, не хочу я к тем в озеро!

На удивление всех в лагерь вернулись задолго до ужина. Обсудить поход собрались на своём месте, возле «берёзы с мозгами».

— Это нам показалось или как? — ни к кому не обращаясь, спросил Зен, растянувшись на бревне.

— Фотографии покажут, — ответил Ол, похлопав по футляру.

Муха, разглядывая наросты на стволе, задумчиво произнесла:

— У человека пять органов чувств, ну, шестое — интуиция, каждое может обмануть. — Она провела ладонью по шершавой поверхности капа, — но не все же одновременно и, тем более, не у всех…. ― Муха посмотрела на ребят: ― Сколько, по-вашему, мы там бродили? И, это, Флокс, о чём это ты шептался с дядей Колей?

Петя почесал затылок:

— Ну, так, про Мару хотел кое-что узнать.

— Ты бы лучше про сокровища узнал, — хихикнул Юр.

Петя тут же зацепился за шутку Юра и принялся развивать тему в надежде уйти от ответа Мухе. Предавать огласке разговор с дядей Колей, а тем более данное ему легкомысленное обещание, Пете не хотелось.

Разговор потёк лёгкий, шутливый. Петя тонко чувствовал поползновения Мухи вернуться к своему вопросу и вовремя уводил беседу в сторону. Наконец разнёсшийся над деревьями звук горна заставил ребят отправиться в отряд на построение к ужину.

После ужина отряды отправились в клуб: захватывающий вестерн не оставил ребятам другой темы для обсуждения до самой ночи. Последующие же дни оказались у каждого насыщенными лагерными делами, и никто из них о походе в деревню не вспоминал.

Такое положение дел Петю вполне устраивало, он лишь опасался, как бы Муха не вернулась к своему, не получившему ответа вопросу. Но оставаться один на один с обещанием дяде Коле он тоже не хотел и думал рассказать Мухе всё, но как-нибудь потом, может быть на следующей смене, а пока собирался предаться всем прелестям беззаботной жизни.

На третью смену Муха не приехала, чему Петя был в глубине души рад ― тяготившее дело откладывалось до следующего года. Но Муха не появилась и на следующий год.

Каково же было удивление ребят, когда при вопросе Пети о Мухе они вдруг поняли, что ничего о ней не знают, даже не знают, как её зовут! Знали только, что у Мухи есть умная бабушка, и всё.

«Бабушка… ай да молодец, вот это бабушка… ― приговаривал про себя Петя, в который раз доставая из тумбочки и разглядывая Летопись, ― вот и напишем ― на деревню бабушке. А клеть, всё-таки, завтра снова поищу».

Хотя клеть больше Пете не открывалась, ходить на поляну в начале каждой новой смены стало у него уже привычным ритуалом. Он подходил к лопухам, приветственно махал рукой невидимой сове и, как будто, даже слышал из пустоты ответное уханье.

Петя вообще готов был поверить, что никакой клети никогда не было, а были только его детские фантазии, тем более что кроме него клеть не увидели ни Юр, ни Муха; но была Летопись, а она уж точно не из лагерной библиотеки.

«Вот тропинка, протоптанная мной, хоть уже и заросла, но явно просматривается, ― констатировал Петя, глядя на лопухи, ― и комок фольги от шоколадки, что тогда бросил у крыльца под осуждающим взглядом совы, и который каждый раз хотел убрать, но всегда забывал ― на месте, уже поблёкший и жалкий. И вот — ни клети, ни Мухи».

А ведь она собиралась приехать, ― будто бы вспомнилось Пете. Да, в тот последний день (он ещё удивился, что видит Муху необычно отстранённо: тоненькая черноволосая девчушка, едва ли выше малышей восьмого отряда, волочит огромный чемодан, останавливается, отряхивает ладошки и тащит дальше, энергично отгоняя предлагающего помощь Юра), ― она обернулась к Пете, покачала головой, предупреждая его намерение помочь, и вроде бы сказала: «До встречи на следующей смене». Ну да, так и сказала: «до встречи», ― думал Петя, возвращаясь в отряд, ― но, может, и не говорила.

Так или иначе, отсутствие Мухи его не сильно расстраивало, жизнь обещала быть интересной и весёлой. Лишь иногда, бывало, сидя у костра на ночных посиделках, прижимая к себе всегда новую подружку, перекидываясь шутками с ребятами, он отводил глаза в темноту, в сторону, где по прикидкам за лесом должно было находиться кладбище и, вглядываясь в звёздную россыпь, видел укоряющие глаза Мары, а из леса тихим шелестом доносилось: «Ну, давай, Сорняк, ты же обещал…».

«Обещал, ну да, конечно…. Раз обещал, значится, жди!» ― улыбался тогда Петя и возвращался к общему веселью. Но такие видения стали приходить всё чаще, и от взгляда Мары отмахнуться уже не удавалось, а нудение Прыща становилось просто невыносимым.

― Ну, вот скажи, чего ты тянешь, а? Время-то идёт… ― говорил Прыщ. Петя общался с ним, как наяву. — Сорняк, ты не думай, я тебя всегда ценил, только виду не подавал, сам понимаешь, надо было так, а вообще всегда….

― Ну-ну, ценитель, ― усмехался Петя.

― А ты не смейся, Сорняк, ты лучше давай, вола-то не тяни, действуй!

― Ага, уже действую, ― Петя начинал хмуриться, ― а ты сам-то двести лет чего тянул?

― Ты это, Сорняк, не начинай…. ― Петя видел гаденькую ухмылку прямо перед глазами, ― теперь-то чего, теперь уж поздно, ты обещал….

С каждой новым разговором Прыщ становился всё наглее, Петя раздражался всё больше. И вот однажды он чуть было не схватил Прыща за грудки, но голос Юра вернул его к реальности:

― Эй, Флоксик, да что с тобой? Совсем крыша поехала? Всё в яму ныряешь?

― Да-а-а, конечно же, ЯМА!!! ― хлопнул себя по лбу осенённый догадкой Петя. ― Молодец Юр! Вот что значит боксёрская голова!

Внутри у Пети щёлкнуло и словно переключило его на новый лад: теперь он уже знал, что надо делать. Более того, если бы за мгновение до этого момента ему бы сказали, что предстоит сделать «это», он бы пришёл в ужас, теперь же испытал глубокое облегчение.

5

День был солнечным и тёплым, лёгкий ветерок дружелюбно трепал волосы, тихо шелестела листва, из рупоров доносились бодрые пионерские марши, лагерь жил будничной, такой родной уже для Пети жизнью.

Он энергично шагал к восьмому отряду, щурился от солнечных бликов, вдыхал насыщенный ароматами воздух, с удовольствием смакуя каждый в отдельности: шершавый смолистый, пряный луговой, резковатый водорослей и даже грибной из дальнего леса.

Пете вдруг подумалось, что впервые за всё время он идёт к лазу в заборе без ребят, без Мухи. И странное дело: Муха пробыла в лагере всего-то одну смену, но теперь без неё компания уже не представлялась целой. Но грусти не было; Петя ощущал спокойствие и абсолютное удовлетворение, теперь дело было только за ним, ни Муха, ни друзья ему для этого уже были не нужны.

«Эх, хорошо в стране советской жить!» ― подхватил он доносящуюся из-за деревьев бодрую песню, отодвинул доску в заборе и, со словами «Чем смелее идём к нашей цели, тем скорее к победе придём», многозначительно поднял вверх указательный палец и пролез в лазейку.

До ямы, найденной Юром в прошлом году, Петя добрался на удивление легко, не плутая, как будто его вёл невидимый проводник. Знакомые очертания в траве он заметил ещё издали.

Расположение берёз, кустарник возле ямы, корень, коварной змеёй выгибающий спину ― всё так же, как было там, во сне. Окинув взглядом обстановку, Петя занял исходную позицию, прекрасно осознавая, что сейчас сделает.

Доходя до этого момента, я невольно вздрагиваю, возвращаюсь в настоящее и вновь задаюсь вопросом, на который давно знаю ответ. Пошёл бы я сейчас ради Мары или кого другого на тот безумный шаг? Конечно, нет, как и любой здравомыслящий человек.

Надо же, как заметает, — снова посетовал я на метель в октябре, сходил на кухню, заварил в прессе собранный в июне жасмин, устроился в кресле поудобнее, глубоко вздохнул, приготовившись вновь испытать тот страшный опыт, и предоставил снежной круговерти унести меня в глубины прошлого.

Несколько секунд Петя пристально смотрел перед собой, тщательно выверяя свои действия. И вот, почувствовав, что готов, он начал разбег, зацепился ногой за корень, взмахнул рукой, как будто роняя куклу, и головой влетел в яму.

Тупая ноющая боль от удара лбом о камень, выступавший из стены колодца, разгоралась красным туманом, терзая сознание, пробуждая его из небытия.

Весёлый птичий гомон окончательно привёл Петю в чувство. Он открыл глаза, прослезился от яркого света, потёр шишку и осмотрелся: кругом деревья, солнечные пятна дрожат на листьях, радужно искрятся в паутине, да шум ветра.

«Мордофили болотные, ― выругался Петя, ― вот и ходи с ними на дело!» Сегодня был редкий день, когда управляющий освободил деревенскую ребятню от полевых работ, дав им возможность сходить в лес по грибы и ягоды.

Прихлопнув зудящего над ухом комара, он снова осмотрелся и громко крикнул:

― Эй, Прыщ, Заноза! Кончай дурить, выходите!

Тишина, лишь поскрипывание старой осины да писк нового, прилетевшего из чащи комара. Петя набрал было воздуху, крикнуть погромче, но тут за кустом хрустнула ветка.

«Волк! — сразу мелькнула мысль, — но их, вроде, возле деревни давно уже не видели…». Петя невольно присел и зашарил рукой в траве в поисках палки.

― Что, Сорняк, присел? Обделался? — из куста показалась ехидная ухмылка довольного произведённым эффектом Кольки Прыща: мерзкая такая ухмылочка, на маленьком, сморщенном как прошлогоднее яблочко лице.

Прыща Петя переносил плохо, но сейчас был ему рад, ведь, хлопец он, в целом, неплохой, вот только душой и ростом мелковатый, отчего частенько бывал завистливым и злобным.

Из-за стволов появился Федька Заноза: высокий, жилистый, циничный и грубый; от взгляда его голубых холодных глаз становилось не по себе и иному взрослому, но за прямоту душевную и искренность Федька пользовался в деревне большим уважением.

Он поставил кузовок, сел на крышку и, уставившись в землю, некоторое время сидел молча, затем вдруг взъерошил широкой ладонью русые кудри и поднял голову, в прищуренных глазах мелькнул недобрый огонёк:

― Вот что, парни, мыслишка тут у меня мелькнула, ― он посмотрел на яркое синее небо, ― день вот нынче хороший, самое время проучить нашу блаженную. Как думаете?

Прыщ суетливо присел возле Занозы и угодливо поднял глазки:

― Давно пора, ― злобно прошипел он, ― а то шибко грамотная стала….

― А ты, Сорняк? ― грозно посмотрел на Петю Заноза. А Петя, разглядывая искрящуюся на солнце паутинку, задумался о чём-то своём и Занозу не сильно слушал, потому как особой неприязни к Маре не испытывал.

Понятно, что Кольке Прыщу жизнь не мёд: детей в семье целое лукошко, батя — пьяница беспробудный; Федька Заноза вообще с одной матерью бедствует, как только умудряется всегда быть в чистых рубахе и портах; а у Мары других забот и нет, как прохлаждаться под деревом да книжечки почитывать. Но нет же на ней вины за то, что дочка управляющего, что грамотная и что от необычных внешности и характера живёт замкнуто, одиноко. От такой жизни счастья тоже, поди, не густо.

— А я что, я разве возражаю, погода хорошая… — тихо огрызнулся Петя.

— А раз не возражаешь, тогда загонщиком будешь, — прорычал Заноза. — А мысля такая — там, на опушке, есть яма, хорошая такая яма, самый раз для кабанчика. Я с Прыщом её замаскирую, а ты, Сорняк, — сверкнул Заноза глазами, — погонишь юродивую прямо к ней; ну, где она обычно с книжечками сидит, ты знаешь. Ну а тут уж мы с Прыщом и подключимся!

— Ух, хорошо! Вот это будет охота! — довольно потёр ладони Прыщ, — а это… давай-ка лучше я погоню, уж я-то….

— Нет. Сорняк! — отрезал Заноза.

Петя опустил глаза и вдруг криво усмехнулся:

— Ну, так себе мыслишка, — он сорвал прутик и что есть силы хлестнул по паутине, — довольно глупая, надо сказать, мыслишка…. Вы это, хлопцы, уж не обессудьте… давайте-ка без меня….

На несколько мгновений повисла тишина. Прыщ смотрел на Петю выпученными от возмущения глазами.

― Ты кого пожалел, слизень? Дармоедку эту пожалел?!

― Дурная забава, говорю, и всё, ― решительно произнёс Петя.

От удивления глаза Занозы округлились, секунду он молчал и, вдруг, оскалился:

― А как тебе забава: в том годе барин с дружками по пьяни заставили ребятишек зайчиков изображать и ну палить по ним? И вон, сестрёнку младшую у Прыща, прямо на смерть! А? Как тебе? Ну, что молчишь! Говори! ― Заноза почти уже кричал.

Случай был громкий, вся деревня тогда пребывала в ужасе. Петя не находил что ответить и, опустив голову, отчаянно ломал прутик. Наконец, с тоской посмотрев на товарищей, он тихо, но твёрдо произнёс:

― А Мара тут ни при чём, ― отшвырнул изломанный прутик, развернулся и направился в лес.

― Стоять, гнида! ― заревел Заноза, ― а ну, Прыщ, за ним, быстро!

Прыща Петя дожидаться не стал и припустил со всех ног напролом через кустарник. Сделав крюк, он остановился, прислушался и, поняв, что тот отстал, направился к месту, где должна была в это время быть Мара.

Заметил он её ещё издали, её платьице светлым пятнышком виднелось между стволами. Старясь не ступать на ветки, он подобрался к ней ближе. Она сидела в тени огромной берёзы, прислонившись спиной к толстому стволу. На коленях её лежали книжка с яркой красочной обложкой и удивительная, никогда Петей не виданная кукла с похожими на настоящие волосами и большими голубыми глазами.

Заворожённый, Петя сидел за кустом, не шевелясь, ему казалось, что он наблюдает сцену из удивительной сказки: под огромным зелёным куполом в прохладной тени сидит принцесса, превращённая злым колдуном в пузатого, с большой головой, лесного духа Ауку. На заднем плане золотится в ярком солнце поле, а за ним, над синей полосой леса, в солнечной дымке, Пете видел мерцающие разными цветами остроконечные башни рыцарского замка.

Аука застёгивает на кукле платьице, на удивление ловко орудуя короткими пальчиками, шевелит пухлыми губами, что-то бормочет себе под нос, как будто разговаривает с куклой, и, о чудо, кукла, как живая, послушно вытягивает и опускает тонкие изящные ручки в нужном направлении.

Но тут под ногой хрустнула предательская ветка, и сказка развеялась, Мара вздрогнула и испуганно подняла голову. Петя пригнулся ниже, выждал, пока она, успокоившись, снова займётся куклой, и осторожно занял позицию, отсекавшую её от леса. Теперь путь для бегства для Мары оставался один ― в сторону деревни. Петя завыл волком.

И Мара побежала: ещё некоторое время Петя тряс куст и выл, провожая взглядом неуклюжую, удаляющуюся комичной гусиной походкой фигурку, затем, решив, что Мара вряд ли уже изменит направление, затих и уселся на траву. Он решил обождать, пока Мара доберётся до деревни и уж потом отправиться следом.

Наконец, решив, что можно идти, Петя поднялся, отряхнул порты, и в этот момент за кустом раздался визг Прыща: «Вот он, слизняк, попался!»

Прыщ Петю особенно не пугал, но краем глаза он заметил Занозу и, ни секунды не мешкая, бросился в лес. Он петлял как олень, спасающийся от волчьей стаи, то замирая и прислушиваясь, то вновь пускаясь во всю прыть; Заноза висел на хвосте и передышки не давал.

Наконец Петя начал уставать, ноги подкашивались, дыхания не хватало, и вот уже по спине скользнули цепкие пальцы Занозы. В следующее мгновение следовало ждать удара, и Петя резко повернул влево, в густой кустарник, зацепился за корень, потерял равновесие и головой влетел в притаившуюся за кустом замаскированную для Мары яму.

― Жив наш Флоксик, шевелится! ― донеслось до Пети откуда-то издалека. Он открыл глаза: над ним висела широкая улыбка Юра. ― Понимаешь, когда ты не пришёл на ужин, народ забеспокоился! И тут я вспомнил ― яма! Флоксик же про яму говорил! И вот, возле неё тебя и нашли!

― Да всё в норме, ― улыбнулся Петя и потёр шишку на голове, ― шёл, упал, очнулся ― гипс!

Рассказывать парням о случившемся не хотелось. Да это было уже и не нужно ― он чувствовал, что задача выполнена, точка поставлена. Осталось только сходить к дяде Коле, но Петя решил, что это лучше сделать, когда, всё таки, может быть, появится Муха, да перечитать Летопись.

Второе дело откладывать до Мухи Петя не стал и, затаив дыхание, раскрыл Летопись на нужной странице.

Конечно, он осознавал всю призрачность надежды хоть на какие-нибудь изменения текста в книжке из материального мира, но к его неописуемому восторгу они были!

А прочитал он в этот раз о том, что через несколько дней после своего исчезновения Мара вернулась в деревню: обессилевшая, дрожащая, в перепачканном платьице. Но что было удивительно, после нескольких дней, проведённых в лесу в одиночестве, девочка не была напугана и даже была уверена, что именно так всё и должно было случиться. Как потом выяснилось, заслышав волков, она бросилась к дому, но второпях сбилась с пути и заплутала.

Да уж, окажись я один в лесу, да ещё ночью, что бы со мной было, ― подумал Петя, ― а проводить я её не мог — мордофили не вовремя нарисовались. Ну да теперь это неважно!

Да, теперь это было неважно, теперь Петя предавался радостям лагерной жизни в полной мере. И когда Муха не появилась во вторую смену, он был даже рад, это откладывало неприятный поход на кладбище к дяде Коле.

Но Муха не появилась ни во вторую, ни в какую другую смену вообще, и, как потом я не раз себе признавался, это не сильно меня расстраивало, а если уж совсем честно, даже радовало. Один вид Мухи заставлял напрягаться, предвещая новые приключения и нарушение комфортного ритма жизни.

А что касается дяди Коли, то, по мнению Пети, он спокойно обойдётся и без моего визита, и вообще ― попадёт он в болото к тем закисшим чебу, или куда-то ещё — всё равно.

…Вдруг я ощутил едва уловимое изменение; увлечённый воспоминаниями я не сразу понял, что это закончилась метель. Откинувшись на спинку кресла, отхлебнув травяного отвара, подумал: действительно увлёкся, что изо всей этой феерии воспоминания, а что — фантазии?

Но Летопись вон, лежит на столике, даже не пожелтела. Всё собираюсь её перечитать и откладываю: глупо конечно, но боюсь вновь обнаружить изменения.

Знаю, память инструмент тонкий и ненадёжный, а потому иногда приходится прибегать к якорям, зацепкам, свидетелям. В том году, осенью, пришлось мне по работе побывать в районе сквера, от которого пятьдесят лет назад под звуки марша духового оркестра автобусная колонна увозила детей в пионерский лагерь. Закончив дела, я, само собой, решил побродить по тому скверу. Уж не знаю, показалось ли мне, но скамейки с изогнутыми коваными спинками по обеим сторонам сквера остались теми же — как сейчас вижу возле них пионервожатых с регистрационными журналами в руках, окружённых галдящими детишками и их родителями, вот только липы за скамейками стали толще и кряжистее.

День был будний и пасмурный, пустынный сквер скучал под низким серым небом. В конце сквера на одной из скамеек пристроился ничем не примечательный пожилой мужчина. Погрузившись в мысли, я брёл по замысловатому узору из опавших листьев на мокром асфальте, ничего кругом не замечая.

— Флоксик, о чём задумался? — раздался за спиной знакомый голос.

Странно, но я совсем не удивился — где же ещё сидеть Олу, как не в этом сквере, не на этой скамейке? Правда, кот Леопольд несколько потерял лоск, но добродушная улыбка и хитрый прищур остались прежними.

— Да по делам тут был, неподалёку. Сам-то как? Про наших что-нибудь слышал?

И Ол рассказал, что Зен ещё в юности связался с плохой компанией, работал на рынке охранником и вскоре пропал без вести, до сих пор ничего о нём не известно, но, по слухам, погиб при бандитских разборках. Юр лет десять назад заболел, быстро облысел, исхудал так, что остались нормальными только зубы, и вскоре умер. Про Муху так ничего и не слышно. А он сам работал фотографом в разных местах, а сейчас на пенсии, занимается разведением и продажей аквариумных рыбок.

— А ты, Флокс, в холодильнике жил всё это время? Шикарно сохранился! — закончил Ол своеобразным комплиментом.

В общем, так себе свидетель, особенных зацепок для памяти не дал. Кукла — тоже якорь ненадёжный, теперь я уже не так уверен, что сохранившийся у меня кусок тёмного дерева — кукла Мары.

Пожалуй, неоспоримым свидетельством могла бы явиться так и не сданная в клеть «Летопись», но тут сразу возникает вопрос: свидетелем всех ли событий? Но, — делаю я вывод, — из всей компании судьба благоволила именно ко мне, о чём говорит рассказ Ола, да и вся моя жизнь; а значит, по крайней мере, свой кармический счёт я закрыл. Но всё же эти свидетельства не слишком убедительны и заставляют думать, что как-нибудь потом ещё более тщательно покопаюсь в прошлом.

Но как бы это ни казалось невероятным, после тех лагерных приключений, карма моя подправилась…. По крайней мере, несмотря на метель в октябре, в комнате уютно, в камине потрескивают дрова, кресло глубоко и удобно, а на кухне засвистел чайник, приглашая насладиться душистым травяным отваром, или кофе, или что там определила карма? Пойду-ка разберусь….