Марево. Мгновения с ней

У нее маленькая, худая рука с тонкими музыкальными пальцами и узкие запястья, на которых любой браслет смотрится как дорогое ювелирное украшение.

Она всегда мерзнет, даже летом, и, когда становится совсем невмоготу, робко касается кончиками пальцев моей шеи. Я вздрагиваю от холода и целую их, а она смущенно опускает веки. И никогда не краснеет.

У нее узкие запястья и звонкий, словно музыка ветра, мелодичный смех. И глаза-льдинки, которые всегда молчат.

***

Она шла с сумкой и чемоданом по перрону и, щурясь, пыталась разглядеть надпись на табло. У нее близорукость и постоянно теряются очки.

Я только что расстался со своей невестой и, купив билет «туда, не знаю куда», искал свой поезд.

Мы ехали в одном купе, и я не мог отвести взгляд от ее тонких, изгибающихся в улыбке губ. Она пахла жимолостью и медом и постоянно забывала, куда положила очки.

Когда поезд резко остановился, я пролил ей на брюки сок. Она вскрикнула и с грустью уставилась на расползающееся пятно розового цвета. Покраснев, протянул ей платок и извинился.

Через десять минут я бодро шагал в сторону стойки информации, постепенно забывая о глазах-льдинках и музыкальных пальцах. Карман джинсов был очень теплым из-за вишневого леденца, данного в благодарность за платок.

***

Вчера врач сказал, что она очнулась, а сегодня я стою и любуюсь на мир, который увидел благодаря ей, и понимаю, что… Ее больше нет. И огни вечернего города, на которые мы бегали любоваться после работы, теперь горят лишь для меня.

В нашем городе есть такой забавный режим работы подсветки колеса обозрения: с десяти до одиннадцати часов вечера начинается световое шоу. «Магия», — шептала она, и я не мог оторвать взгляд от ее глаз цвета ясного летнего неба. Магия только для нас двоих. А теперь лишь для меня одного.

***

Я был в стельку пьян, а она спешила домой: боялась, что родители отчитают за возвращение после полуночи. Ее волосы развевались на осеннем ветру, и я, с трудом держась на ногах, пошел за ней, как зачарованный. Но шел недолго: друг-собутыльник остановил, схватив за рукав, и я упал.

Она обернулась и посмотрела на меня. Ее льдисто-серые глаза показались мне знакомыми. Я попытался вспомнить, кому они принадлежат, но не смог: был слишком пьян.

Не отводя взгляда, я попытался встать. Рука кровоточила, алые капли падали на асфальт, и ее губы были цвета моей крови. Она протянула мне платок, и, когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовал тепло в кармане джинсов. Мы смотрели друг другу в глаза и, наверное, могли так стоять вечность, но зазвонил ее телефон.

Она улыбнулась и, бросив осуждающий взгляд на меня и моего друга поспешила домой. Все еще очарованный, я поднес платок к лицу и почувствовал приятный запах жимолости и меда.

С того дня я не пил, а она всегда красила губы в тот цвет. Цвет моей крови, капающей на асфальт в ночь нашей второй встречи.

***

Ее друзья меня терпеть не могли.

— Он эгоист, — часто говорила обо мне своим чуть простуженным голосом одна из ее подруг.

— Я знаю, — с легкой улыбкой отвечала она. Кому же, как не ей, знать о моем эгоизме, когда я могу заставить ее, уставшую после тяжелого дня, пойти в кино на премьеру какого-нибудь третьесортного фильма!

— Он — пьяница, куряга, высокомерный мальчишка, да еще и…

— Я показала ему свой мир, — спокойно говорила она, перебивая, не желая дальше слушать такую неприглядную правду обо мне, и после этих слов все замолкали.

Она часто приводила меня на одну из открытых крыш, чтобы мы вместе смотрели на то, как город оживает ночью сотней разноцветных огней. Ее мир, мое самое драгоценное сокровище. Магия.

***

Она могла неделями со мной не разговаривать, сбрасывать мои звонки, не отвечать на письма и проходить мимо при встрече, словно мы незнакомы. А потом неожиданно звонила и приглашала в театр на балет или спектакль, или на концерт классической музыки.

На самом деле я — не фанат классики и всех помпезных и серьезных мероприятий, но, когда мы сидим в зале, ее рука нежно касается моей. И мне становится абсолютно неважно, что от женщины слева несет алкоголем и псиной, а две престарелые дамы, сидящие сзади, успели столько яда нацедить, сплетничая про своих знакомых, что любую змею зависть одолеет.

***

Снег падал, кружась, словно танцуя. На улице никого не было и стояла такая тишина, что казалось будто на планете нет людей. Я стоял и смотрел, как на ночном небе по одной появляются звезды.

Звонила мачеха: отец продолжал злиться из-за расстроенной свадьбы, хотя прошло уже несколько месяцев.

Она стояла в синей куртке и тоже смотрела на звезды. Снег захрустел под ногами, когда я пошел к ней. Ее глаза на секунду встретились с моими, и вот мы вместе стоим под неработающим фонарем и смотрим на небо.

А потом она пила чай на моей кухне и спорила из-за «Звездных войн». И я ни разу не вспомнил ни об отце, ни о холодной и все еще чужой квартире.

***

Она часто заходила ко мне просто поболтать и попить чаю или поесть. Девушка ведь, а к готовке ее лучше вообще не допускать, чтобы не было никаких несчастных случаев. А вот я у нее не был ни разу, да и не хотелось особо: знакомство с родителями — не тот эпизод в жизни, с которым мне хотелось бы столкнуться.

Она обожала итальянскую кухню, классическую живопись и современную архитектуру. А мне просто нравилось слушать ее голос, звенящий особенно мелодично, когда она говорила о милых сердцу вещах.

***

Она рисовала. Я никогда ничего не понимал в искусстве вообще и в живописи в частности и не чувствовал никого благоговения перед общепризнанными шедеврами, но, глядя на лучи заходящего солнца и на чуть потемневшее небо, нарисованные ее рукой, мое сердце замирало. Я видел ее, чувствовал.

И мне не удастся забыть, как она держала кисть в руке, как смотрела далеко вдаль в поисках чего-то волшебного, неуловимого. Совершенного.

Все, что мне осталось, — смотреть на ее картины, за которыми она никогда уже не вернется. Нам больше нет места в ее жизни.

***

Я изменил ей однажды. Мы с друзьями пошли в клуб, она меня вновь игнорировала, и хотелось развеяться. Там я повеселился так, что в памяти сохранилось всего ничего: как мы глотаем по «таблетке счастья» и идем танцевать и утро в своей квартире в постели с двумя девушками. Она вошла в спальню и увидела меня с ними, пожелала доброго утра и, собрав свои вещи, ушла.

Вскочив с кровати, я побежал за ней, но опоздал. Она оставила свой телефон у меня, и тогда я понял, что вообще ничего о ней не знаю: ни ее адреса, ни родителей. Вообще ничего. Мы всегда созванивались и договаривались или встречались уже у меня. У нас были странные отношения.

А через несколько дней безрезультатных поисков я познакомился с ее другом. Он как следует объяснил мне самым доходчивым образом, что не стоило ее обижать. Избил, короче.

Его остановила она, а потом сказала мне убираться вон. Я ушел. Был вечер, и ноги промокли из-за луж и слякоти: вроде и не весна еще, а гадости всякой на улице кошмарно много. Добравшись до дома, сотню раз пожалел, что бросил пить, и, проглотив снотворное, отрубился на диване рядом с ее последней картиной.

А на следующий день в ванне появилось ее полотенце. Я сначала не поверил своим глазам, даже ущипнул себя, чтобы проверить, не сон ли это. Ее телефон все еще лежал на кухне.

За окном на чистом синем небе сияло солнце, с улицы доносились шум проезжающих мимо машин и голоса. Из открытого окна повеяло холодным освежающим воздухом, и я позвонил домой.

***

Я боялся ее потерять, так боялся, что потерял. Вся абсурдность ситуации до меня дошла, когда было уже слишком поздно. Кольцо на шее похоже на якорь, что тянет меня на дно моря воспоминаний и сожалений. Просто нет сил проститься с ней, отпустить, забыть.

Она никогда не любила золото, потому что считала его слишком вычурным, помпезным. Только серебро или платина, и обязательно сапфиры — камни верности. И я всегда буду верен ей.

Меня не пустили в палату, а потом врач сказал, что она ничего не помнит о последних трех годах и, скорее всего, не вспомнит. В это было так тяжело поверить, но когда ей принесли альбом для эскизов и карандаши, сомнений не осталось: она с презрением посмотрела на них и попросила принести «Операционные системы» Танненбаума.

Как позже сказала ее мать, живопись ее никогда не интересовала, как и прочие виды искусства. Ей больше по душе были числа. Но все изменилось два года назад, когда она отправилась путешествовать по индийским святыням. Там что-то произошло, и в ней открылась страсть к «неведомому».

Она стала той, кого я встретил в поезде, кем жил и дышал, ради кого стремился стать лучше и измениться. Но, стоя в дверях палаты и смотря в ее глаза, обычные серые глаза, мне казалось, что мир рушится.

В квартире играла «Лунная соната» Бетховена. Мне нравилось слушать ее в такие дни: казалось, что вокруг разверзлась морская бездна, в которую я медленно погружаюсь, смотря на луну свозь водную гладь.

За окном играла музыка, и весело смеялись люди. Звезды появлялись и исчезали за еле заметными облаками. Наверно, под уже работающим фонарем сейчас, как тогда, стояли двое и смотрели на небо.