Мария

Виктор взял за привычку ходить на кладбище. А начал он свои похождения ещё с лета — с тех пор, как погибла в автокатастрофе его невеста Мария. В июне сыграли яркую и пышную свадьбу, а через две недели его возлюбленной не стало. Огромный и тяжёлый грузовик превратил такси, в котором ехала Мария, в груду покорёженного металла. Таксист и пассажирка скончались мгновенно. Именно про такие случаи говорят: «хорошо, что не мучились». Когда Виктор узнал об этом страшном событии, мир вокруг с грохотом рухнул, как рушится старый дом. Лица и краски смешивались и тускнели. Он замерзал летом, почти ничего не ел, много пил, тупо смотрел на картины Марии — она была художницей — а больше всего времени проводил на кровати. Ложился как есть, не раздеваясь, и подолгу лежал на боку, вперив бессмысленный взгляд в одну точку на стене. Ему звонили, кто-то его искал, с улицы то заглядывало солнце, то колотили в окно дождевые капли, то снаружи по подоконнику и раме скребли ветки дерева. Он никак не реагировал и засыпал от изнеможения, от слабости. Да, конечно ему не раз настойчиво звонили с работы — узнать, когда он сможет выйти. И однажды на каком-то из звонков он рывком поднялся, вырвал из стены телефонный шнур, а сам аппарат запустил в стену. Телефон рассыпался, жалобно звякнув. Но Виктор не слышал звука удара и стона аппарата, в его голове шумело, сердце колотилось в горле. Он снова бессильно ложился на кровать и закрывал глаза. Квартиру потихоньку захватывала пыль, воздух становился всё тяжелее. В комнатах царствовали пустота и уныние. Настенные часы тихо скончались: сдохла батарейка. Тем лучше — у него уже было желание сорвать часы со стены и разнести их об пол. Стук действовал на нервы. Этот мерный звук никак не соотносился с тем мировосприятием, что было сейчас у Виктора. Для него времени не существовало — оно превратилось в одну бесконечность, без рамок и границ, оно было тягостным и мучительным, почти невыносимым. Ему не нужно было никуда спешить, он не опаздывал на поезд или троллейбус, у него не «горели» проекты. Вся эта суета-маята осталась там — до того, как произошло несчастье. Когда темнело, только странно пляшущие тени от листьев и веток росшего под окном дерева создавали в комнате некоторое оживление. Тени двигались туда-сюда, подпрыгивали, переплетались. Отвернувшись к стенке, он стонал в темноте, и этот стон глухо отдавался в помещениях. Виктору мерещилось, что за его спиной шуршит одежда — как будто Мария была здесь, и обычно он физически ощущал её присутствие. Вот она пришла, раздевается. Он медленно повернулся. На стене лишь дёргаются карикатуры на людей, пляшущие человечки. И тогда он снова отворачивался, сжимал веки и съёживался на кровати. По щекам ползли слёзы, хотя казалось, что их совсем уже не осталось. Иногда он, лёжа с закрытыми глазами, привычным движением протягивал руку — чтобы прикоснуться, обнять Марию, но пальцы лишь хватали пустоту, и кисть безвольно падала на покрывало.

Он рыдал и кричал, когда приехал в тот страшный день на место аварии. Упал на землю и катался по ней как чокнутый. Все молчали, уставившись на него. Никто не вмешивался. Несмотря на страшные телесные повреждения, он узнал свою невесту: брови, глаза, волосы… Он кричал её имя, и ввысь взмывало истерическое «нееет!» А потом силы покинули его, внутри появился вакуум — вакуум, который он не заполнит уже никогда. Марию не вернуть. Всё кончено.

Но жизнь неумолимо продолжала свой ход, день сменялся ночью, шли за сутками сутки. Время было непреклонно и беспощадно. Пожалуй, кладбище было единственным местом, куда он часто выбирался. На том кладбище была Мария, там, за старой оградой, осталось всё, о чём он мечтал, к чему стремился. Всё светлое в нём сгорело и истлело, и теперь осталась лишь пустота. Смысла не было ни в чём. Кладбищенские никогда не останутся без работы. Кладбище росло, причём заметно. В старой его части уже давно никого не хоронили, а вот свободное пространство с газоном всё заполнялось холмиками рыхлой земли, крестами, надгробиями и памятниками. То здесь, то там. Где-то могилки были скромными, с простым христианским крестом или небольшой плитой, а где-то это были целые монументы, посмертные памятники со словами скорби. «Прости, что не уберегли тебя, Сашенька. Тебя забрала болезнь, но ты светлым солнышком остался с нами навсегда. Любим и помним». Или «Вечная память доброму, светлому человеку, которого все мы так любили и будем любить всегда. Покойся с миром. Пусть земля будет тебе периной». Страшно было смотреть на все эти холодные надгробия, с которых глядели совсем ещё дети. Улыбки, огромные глаза, косички… Почему они? Почему так рано? За что?

Был вечер. Виктор шёл по меркнущей улице, и последние отблески закатного солнца пламенели в окнах дальних домов. Воротник пальто высоко поднят, дрожащие руки в карманах, походка шаткая, щетина скребёт о ткань. Мария не любила, когда он не брился. Редкие прохожие шарахались от Виктора как от прокажённого, матери подальше уводили своих детей. Да, вид у него был… Кожа землистого оттенка, под глазами тёмные круги, щёки впали, лицо осунулось, черты заострились. Если бы он шёл со стороны кладбища, можно было бы подумать, что он сам мертвец. Одного только беглого, случайного взгляда на его сутулую фигуру было достаточно, чтобы обдало холодом. Ещё летом он один раз ночевал прямо на кладбище, у могилы своей Марии. Холод пробирал до костей, от него кровь стыла в жилах, кругом туман и могилы. Бесконечные могилы. Всю ночь он не сомкнул воспалённых глаз — смотрел на фотографию на каменной плите. Под утро, обессиленный и опустошённый, он задремал. А когда проснулся, волосы на голове и одежда были мокрыми от росы, в горле ощущался неприятный осадок, обычно предвещавший простуду, из носа текла слизь.

В этот раз он тоже хотел остаться наедине с Марией как можно дольше. Сумасшедшая идея безумца. Уже все считали, что у Виктора поехала крыша. Началась ржавая осень, а пышное лето, забрав тепло и пёстрые краски, отступило на юга. Ушло лето, ушло счастье. И Виктора встречал холод — холод, который бродил среди деревьев большого парка, за которым начиналось кладбище. Он брёл вперёд, а жухлые листья шуршали под ногами как скомканная бумага. Вот оно, его настоящее и будущее. Скомканное и раздавленное, как эти листья под подошвами. Просто труха. Люди больше не встречались. Да и что можно было делать у кладбища в столь поздний час? Его пальто мелькало за стволами, сам он уподобился призраку. Молчаливый, угрюмый, всеми брошенный и никому не нужный. Боли больше не было, как не было и нервов, и только сердце трепыхалось за рёбрами. Ничтожество. В спину подул ветер. Никто. Виктор уже мёрз, его колотило, как при лихорадке. «Ты — никто», — шуршали листья. Вот и кладбищенские ворота. Обычно закрытые в это время, сегодня они были распахнуты настежь. Его как будто ждали. Гостеприимно…

Любому нормальному человеку стало бы здесь жутко, но только не Виктору. Кладбище влекло его, манило, звало. Оно стало практически его домом. Минув покосившиеся ворота, Виктор продолжал идти вперёд, в безмолвие. Мрачные тени колыхались вокруг, стлались по земле, обволакивали стволы деревьев, затаившись, прятались за надгробиями и памятниками. Каменные плиты были старые, потрескавшиеся, заросшие мхом и травой, некоторые совсем почернели от времени и дождей, но продолжали стоять уже много лет, мощные и как будто несокрушимые. Угрожающе поднимались они со всех сторон точно мрачные кладбищенские стражи. Такие памятники действительно сложно было разрушить — казалось, что сделаны они были на века. Шелестя листвой, дул ночной ветер, скрипели ветки и стволы деревьев, холод пробирался через пальто. Фигура Виктора была вполне здесь естественна, точно он органично вписывался в окружающий безрадостный пейзаж. Краски всё тускнели, тьма густела, и усиливался холод. Шум города остался далеко позади, кладбищенские фонари горели слабо, тускло. Некоторые кривые и мёртвые деревья зловеще нависали над ним, а Виктор продолжал идти по Старому кладбищу. Шелестение напоминало тихий шёпот — будто вокруг между собой переговаривались души усопших. Да вот же и сами они — просто безымянные тени, оставшиеся от того, что покоилось под землёй, давно разложившегося, источенного червями. Время разрушало, время убивало. А Виктора не нужно было убивать — он и сам был как мёртвый. Внутренне. Была лишь оболочка, с каждым днём всё меньше походившая на человеческую.

Сутулая фигура приближалась к границе между Старым и Новым кладбищем. Виктор шёл меж чёрных памятников, крестов и плит. Человеческие статуи напоминали застывших на холоде людей, которые пришли на кладбище проведать могилы близких, да так и остались тут, среди царства надгробий и тишины. Безмолвные, поникшие, печальные. Казалось, и он, если остановится, станет таким же. Но если честно, ему было всё равно. Хуже было там, за оградой, в мире людей. Там приходилось выживать и каждый новый день встречать с боем. Там была жестокость, обман и мёртвые души. Нет, он не хотел туда возвращаться. Уж лучше уподобиться одной их этих статуй, смиренно сложившей ладони перед собой. Там, за оградой, были шум и суета, а здесь так хорошо, так спокойно и тихо. И казалось, ничего не могло здесь случиться. А они, мёртвые, лежат под деревьями, под бесконечным небом, и им уже ничего не нужно. Ничего. А что нужно ему? Виктор не мог ответить на этот, казалось бы, простой и, вместе с тем, сложный вопрос.

Вот и могила. Дорогу к ней он знал наизусть и мог пройти её с закрытыми глазами с самого начала. Да и как он мог позабыть путь к любимому человеку, к своей Марии. Кровь умирающего заката стёрла ночь — хозяйка снов и звёзд. А вместе с ночью медленно выполз и туман. Скукожившись, Виктор нагнулся и провёл по могильной плите пальцами. Осторожно, точно боясь как-то ранить застывшее в камне лицо Марии. Он знал каждую чёрточку, каждую деталь этого лица. Хоть уже было темно, и в сумраке вырисовывался лишь неясный овал фотографии, Виктор знал, что на него смотрят добрые и нежные глаза, милая сердцу улыбка лучится светом, а на хрупкие плечи падают локоны волос, которые он так любил гладить и расчёсывать. Весь дрожа, он закрыл глаза, низко опустил голову, словно провинился перед любимой, коснулся лбом холодного, немого камня. А ведь он и в самом деле был виноват перед ней — он не смог её уберечь. Он жив, а она мертва… И кому теперь улыбнётся непостоянное счастье? Не открывая глаз, Виктор представил, что стоит на коленях, а его склонённая голова покоится на коленках Марии, которая тихо и с нежностью гладит его по волосам, шее и плечам… Он знал эти ощущения, но теперь они были болезненны как бритва по коже. Он лишь представлял… Да, в жизни бывает всякое, да, умирают люди. И ему говорили: «погорюешь и забудешь, найдёшь себе другую». Но он не хотел ничего другого, он не хотел другой, он желал здесь и сейчас, но этой части не было, этого, самого главного, просто не было. Красивый цветок раздавлен, смят и покоится теперь в тёмном гробу, где давит спёртый воздух. Всё замкнулось на этом гробе, на этой смерти. Марии больше нет и не будет, он больше не подарит ей цветы, не услышит больше её голоса по телефону, больше не будет носить на руках, не увидит её пейзажей. Всё кончено, и он бессилен что-либо сделать. Их заветное счастье достанется кому-то другому, тому, кто вдвоём, кто вместе. Он сжал холодные кулаки.

— Прости… — вырвалось у Виктора, не поднимавшего головы.

Что-то коснулось его волос, и он вздрогнул. Как будто тонкие пальцы любимой скользнули по его нечёсаным, растрёпанным волосам. Но это был всего лишь кленовый лист, и в самом деле похожий на ладонь. А она лежал там, внизу, холодная, отстранённая и ко всему безразличная. Иди по жизни сам. Иди один. Один… По небритым щекам его потекли слёзы. Виктор медленно поднял голову и посмотрел на рваную ткань листвы, через дыры которой уже пробивался бледный лунный свет. Он опёрся руками о камень и что-то беззвучно зашептал, еле шевеля потрескавшимися губами. Находится в этом месте сейчас — разве это не безумие? Но Виктор об этом не думал. На него вдруг нахлынули воспоминания, целый калейдоскоп воспоминаний. И все они отзывались в его истлевшей, измученной душе лишь болью. Он сам стал болью, тенью, в которую эти боли едва вмещались, рвясь наружу сквозь кости, мышцы и кожу. Пахло прелью, сырой землёй и ещё смертью. Внезапно он, вскинув голову, закричал. И было в этом крике что-то от нечеловеческого. Одинокий волк, воющий на луну. Протяжный крик, от которого холодела кровь. Поперхнувшись, Виктор закашлялся. Кашлял так сильно, точно внутри него вертели большой механизм, который накручивал на себя все органы, завязывая их в тугой узел. Его глаза закатились, он упал на могилу, а его всё душил кашель. От такого дикого, разрывающего горло и лёгкие кашля могли подняться и мёртвые. Лёжа на могиле, Виктор ощутил что-то влажное и липкое на ладони. Он размазывал это по щекам. Кровь из лёгких. Вот, значит, что. Ну и пусть. Ему было всё равно…

Кашель прекратился так же внезапно, как и начался. Сквозь натужный шум грохочущего в ушах сердца Виктор услышал со стороны парка женский вопль. Показалось? Нет. Это действительно был крик. Крик женщины. Вероятно, она тоже сейчас страдала. А что если женщина подверглась нападению? Ведь может быть кто-то добрый и отзывчивый днём, преобразившись ночью, встал на сторону зла и выплеснул скверну в тёмном, призрачном парке. Удар ножом, топором, молотком… Да мало ли… А может на прохожую набросились собаки? Виктору уже попадалась одна одичавшая, голодная свора. Им ничего не стоило разорвать на куски маленького ребёнка, да и здорового мужика они могли бы превратить в кровавый фарш. И никто бы не пришёл на помощь в этой глуши, вдали от заснувшего в обманчивой темноте города.

Но вот опять стало тихо, и только ледяной ветер подул, словно предвестник беды. Виктор затих на земле, сросся с нею, вдыхал её побелевшими ноздрями. Больше никто не кричал, не лаяли собаки. Ему почему-то вспомнилась одна история, давно поведанная его мамой, уже несколько лет назад ушедшей в лучший из миров. Мать рассказывала за столом на кухне про одну свою знакомую, коллегу по работе в библиотеке. Та женщина была прекрасным человеком, настоящим профессионалом, которая не строила из себя невесть кого, а просто бескорыстно помогала другим. В общем, у них в коллективе она была незаменимым работником. И вот однажды они впятером — его мать и ещё работницы двух отделов, среди которых была и та женщина — расходились по домам поздно вечером. Кого-то встречал муж, кто-то ловил такси, а Елену Николаеву никто не встречал. Мужчины у неё уже давно не было. Недобрые языки любили обсосать эту тему как куриную ножку. Тем вечером Николаева решила срезать дорогу до дома, пройдя сквозь кладбище и парк. Тогда кладбище ещё не делилось на Новое и Старое. Было просто одно кладбище. До дома было не так далеко. Но женщина пропала. Зашла с одной стороны, а с другой не вышла. И ничего не осталось от неё, лишь тёплые, хорошие воспоминания…

Виктор корчился от боли в груди. Внутри всё горело, бурлило. Кашель был на подходе. Наверное, он сегодня умрёт. Но рядом была Мария, и потому умирать было не так страшно. Они встретятся там, за гранью. И снова будут вместе, и всё у них наладится. Всё будет хорошо. Хорошо… Но вот и прорвался сухой, хрипящий кашель, а вместе с ним и кровь. Кашель бил его нещадно, заставляя сжимать комья мокрой земли, редкую траву, упираться белыми ладонями в могильную плиту. Он уже не помнил, когда кашлял, а когда его колотила крупная дрожь от пронизывающего холода. Всё перемешалось. И ещё этот ветер. Виктор хотел умереть, он куда-то проваливался, и это казалось ему уходом. Он шептал её имя в полубреду.

— Мария… Мария…

Но он забылся тяжкой дрёмой, он будто угодил во что-то вязкое, во что-то, что не отпускало его. И ворохами осенних листьев посыпались на него грёзы, воспоминания, причудливо и странно переплетённые. Мимо пролетало детство, футбол, зоопарк, вот Мария, первое признание, поцелуй, объятия, её радужные картины с нежными красками, много кисточек, холст… Но всё это металось в бешеном хаосе и казалось таким чужеродным, далёким и призрачным, точно к нему всё это не имело никакого отношения, словно он через странные, искажающие всё очки наблюдал со стороны за чьей-то чужой жизнью. Сначала из этого хаоса ещё выделялись отдельные сцены и фрагменты жизни, событий, людей, а потом всё размазалось, распалось, растеклось и расплющилось об огромное чёрное полотно. Теперь он вообще ничего не узнавал, и ему грезилось совсем уж что-то несуразное — казалось, его забросило на неведомую планету, очень далёкую от Земли.

Виктор вздрогнул. Веки его слиплись, и разлепить их было непросто, даже больно. На зубах захрустело. Это был песок. Он был во рту, на губах и в горле. А ещё ощущался привкус горечи и чего-то солоноватого. Крови, скорее всего. Он лежал с закрытыми глазами и не мог видеть хмурого осеннего утра, хмарью нависшего над безмолвным кладбищем. Туман стал таять, но низ надгробий, крестов и памятников всё ещё был скрыт призрачным дымом. Седина тумана скользила по лежащему на могиле Виктору. Он не умер, он ещё был здесь, на этом свете. Всё ещё был здесь. Наконец, с большим трудом ему удалось подняться на локтях и сесть. Лицо стало белой, восковой маской, глаза утонули в тёмных кругах, подбородок и щёки были измазаны красным, словно он пил кровь у свежего трупа. Вид его внушал ужас. Он смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом.

То ли ему показалось, то ли и в самом деле меж могил кто-то шёл. Тут он опустил глаза и… Перед ним зияла огромная дыра. Дыра на том самом месте, где закопали жарким июльским днём его Марию. Яма чернела страшно, казалось, она была бездонной. Господи, боже… Что же это? Вероятно, ему это мерещилось. Бредовые сюжеты и сцены странно переплетались с реальностью. Наверное, галлюцинации… А вообще, он уже давно тронулся умом. Господи… Он перевёл взгляд воспалённых, слезящихся глаз с зияющий у его ног пустоты на прямоугольную, со скосом могильную плиту. С неё на него глядела Мария — всё с той же доброй, радужной улыбкой. Впереди треснула ветка. Не так далеко. Сейчас его увидят. Ну и пусть…

Но в каком бы ужасном состоянии не прибывал Виктор, он мог видеть мутным взглядом странную фигуру, бредущую через распадающийся туман прямо к нему. Это было видение, и ужас парализовал Виктора. Потому что видение это могло убить. Он стал узнавать черты.

Она уже совсем рядом.

Нижней части лица у девушки не было. В пустых глазницах что-то мерзко шевелилось. Сразу под носом начиналось чёрно-бурое месиво, в котором тоже было заметно копошение. Руки были почерневшими и частично обглоданными. Перед захоронением над телом, конечно, изрядно потрудились, стараясь восстановить прежний облик, внешность до аварии. Но красота молодости распалась, обнажив жуткие уродства смерти. При ударе машин Марию разорвало на куски. Но теперь вот же она, шла по земле. И он узнал её. И узнал бы из тысяч. Но не мог поверить…

— Это ты… Ты? — спросил Виктор.

И существо, в котором он признал свою погибшую невесту, вроде даже отозвалось, если можно было назвать ответом невнятный, хриплый звук. Она смотрела на него сверху, как будто оценивала. Его обдало холодом, ног он не чувствовал. Она подалась вперёд и…

Виктора обнаружили лежащим на усыпанной листьями могиле. Он окоченел, но его глаза, которыми он уже ничего не мог видеть, были устремлены на улыбающуюся с плиты девушку, под фотографией которой значилось: «Орехова Мария Владимировна, 1980-2004».