Мария

Мария.

Стас жил в своем доме и наслаждался уединением — тем особенным, гнилым, но таким сладким, которое возможно только в окружении собственных неудач, как старых друзей, которые уже не просят денег в долг. Вечером потянуло в магазин за мелочью: сигареты, хлеб, может быть тушёнка, чтобы скрасить вечер созерцания трещин на потолке. На пороге он столкнулся со своим тезкой — буквально нос к носу, как два одинаковых, потрёпанных жизнью призрака в задымлённом зеркале дешёвого трактира.

Стас Номер Два был личностью. Шестидесяти лет с седым хвостом, собранным в пучок, который, казалось, хранил память о всех ветрах перемен, и серьгой в ухе, которая, по слухам, висела там со времён диссидентских кухонь и первого падения железного занавеса. Он прошел путь от Таллина до Краснодара, успел поработать кем угодно — от матроса, которого чуть не выгнали за чтение запрещённой литературы в трюме, до массажиста в подпольном салоне, где клиентам обещали «выжать всю советскую тоску». А год назад осел в Суржино в роли школьного дворника и философа на полставки. Он всем сообщил, что послан богами (или кем они там у него в голове квартировали) с единственной миссией — вынести вердикт: стоит ли человечество дальнейшего существования или пора бы уже нажать большую красную кнопку, которую он, якобы, знает где найти. Пунктик. Но какой пунктик!

Вторым пунктом, само собой, шли бабы. Все — ощутимо моложе, с интеллектуальным багажом хомяка и взглядом, жадно выискивающим в мужчине «загадку», которую потом можно с тоской разгадывать подружкам за бокалом плохого винишка. Что они в нём находили — вопрос риторический, вроде «куда деваются носки из стиральной машины». Все, кроме них, видели уставшего от жизни седого козла со скукой в глазах. Но им мерещился «усталый волк с поэтичной душой», нуждающийся в спасении. Последним его спасательным проектом была Машка, 35 лет, местная романтическая душа, чей список интересов умещался на коктейльной салфетке: плохие парни, цитаты из пабликов про «настоящую любовь» и розовые сопли под луной. Всё шло по накатанной: прогулки, выслушивание её душевного бреда о судьбах вселенной, пока она, по заветам всех дурочек, не завела шарманку про семью, детей и прочую оседлую муть. Стас Номер Два, услышав этот смертный приговор, смылся с такой скоростью, что, кажется, нарушил локальный звуковой барьер и оставил в воздухе химический след дешёвого одеколона и панического страха.

Тезки, без лишних церемоний, инвестировали в ящик жидкого хлеба и приступили к дегустации прямо на крыльце, как два немощных стервятника на сгнившем столбе. Именно в этот момент их алкогольную идиллию нарушила походка. Нет, не просто походка. Это было целое заявление, шествие, исполнен такой праведной ярости, что асфальт, казалось, плавился под каблуками. Это была походка женщины, которая уже мысленно перебирала кандидатов в палачи и прикидывала, где ближайший черный рынок цемента. Решение созрело мгновенно, как герпес после стресса: рвануть в дом к Стасу Первому. Но было поздно — радар уже засёк жертву.

Мария, подобно торпедному катеру, построенному на верфях безумия и обвешанному бюстом третьего размера как таранным орудием, резко сменила курс. От неё исходили волны такой концентрированной, выдержанной в бочке обиды злобы, что воздух начал трещать.

До дома они неслись, словно от чумы, которая к тому же подала на тебя в суд и требует половину будущей пенсии. Её дыхание, пахнущее дешёвым кофе и дорогой местью, уже жгло им загривки. Поняв, что дом — не крепость, а просто картонная коробка с призраками былых похмелий и плохих решений, они рванули в гараж. Обманутая в лучших чувствах Машка с размаху въехала в железную дверь плечом — грохот стоял будто пьяный медведь вломился в склад банок с огурцами. Дверь не поддалась. Наступила тишина. Страшная тишина, в которой явственно слышался скрежет шестерёнок холодного, расчётливого плана. Стасы решили, что худшее позади. Пива — море. А пустые бутылки решали вопрос гигиены с изяществом дикарей-нигилистов. «Побухтит, поскребётся для приличия и свалит», — подумали они, наивные, как теленок, верящий, что его ведут в санаторий. Как же они, бедные, ошибались.

Мария, оценив обстановку с хладнокровием серийной мстительницы, чьих предков самураи бы уважительно называли «сэнсэй», не стала тратить силы. Она достала телефон. В её руках аппарат превратился из средства связи в орудие точечной апокалиптической зачистки. Набрала номер. Голос — ровный, спокойный, будто заказывала суши с доставкой на дом врагу: «Здравствуйте. Стас, в состоянии аффекта взял в заложники своего друга, моего Стаса. Заперлись в гараже. Там пахнет бензином. И у него что-то есть в руках, похожее на обрез». Последние два пункта — вишенка на торте из дерьма, которую она добавила с осознанием того, что делает. Антураж, так сказать.

Суржиновские стражи порядка, чья обычная скорость реакции позволяет им застать преступление только в виде его архивной записи, тут взбодрились. Словно по ним одновременно ударили током в три места, включая то, о котором при дамах не говорят. Видимо, кодовые слова «заложники» и «оружие» сработали как пинок под зад, пробивающий все слои бюрократической спячки. Через десять минут на месте была вся местная дружина — все десять душ, включая того, кто обычно впадает в анабиоз в патрульной машине у реки. Историческое событие.

Стас Первый, узрев эту массовку через щель, выдал монолог. Это была ода, поэма, симфония из самого отборного, многоэтажного мата, щедро сдобренного творческими пожеланиями относительно их профессиональной деятельности, родословной и дальнейшей судьбы. Казалось, он не ругается, а проводит мастер-класс по словесному экзорцизму. Полицейские взъерепенились, как коты, облитые ледяной водой. Но дверь держалась. Она выстояла под пинками, угрозами понизить в звании и попыткой вскрытия ломом, который согнулся, как совесть стукача.

Тогда они вызвали спецназ. В наших краях специалисты по вскрытию всего, что защёлкнуто на замок, включая чужую жизнь, находятся быстрее, чем пицца. Генетическая память, что ли. Через полчаса подкатил чёрный микроавтобус без номеров, из которого вывалились люди. Лица — как у бульдозеров: предназначение одно, эмоций ноль. Привезли с собой не инструменты, а аргументы: кувалды, «болгарки» с дисками, от которых плакал металл, и скромный, но душевный свёрточек с взрывчаткой — для тёплого, разрушительного «откройте, это полиция».

Стас, почуяв за дверью не доброжелательное молчание, а то самое, после которого обычно начинается штурм, лихорадочно набрал Пашку. Его речь была образцом сжатой паники: «Паш… Тут ситуация. Мы в гараже. Нас двое. Их — снаружи, много, и у них… кажется, сварочный аппарат и что-то праздничное. Приезжай. Но, наверное, не на велике. И, возможно, не один. А с… понимаешь, с весомыми аргументами». Пашка, чей мозг был настроен на частоту «братва-стрельба-отжать», понял всё идеально.

Дверь в тот вечер не просто открыли. Ей устроили пышные, огненные похороны. Она не скрипнула на петлях, а отбыла в мир иной с коротким, эффектным «Бах!», осветив округу заревом, достойным низкобюджетного боевика. В пролом ввалились «люди в чёрном», но в камуфляже. С обоими философами-затворниками они поздоровались не словесно, а через методичные пинки и прикладывание лицом к полу — стандартный протокол знакомства силовиков с гражданскими в экстремальных условиях. Ещё пара минут, и два Стаса превратились бы в статистику: «двое задержанных оказали сопротивление, получив травмы, несовместимые с чувством собственного достоинства».

Но в этот миг со стороны трассы, словно разъярённые железные быки, вырулили два джипа, набитые людьми в камуфляже иного, более «неформального» покроя. А на крыше одного из них красовался Крупнокалиберный Довод. Он не был наведён. Он просто смотрел на группу захвата. И все вдруг вспомнили, что у них есть семьи, недопитые дома банки пива и неосуществлённые мечты. Пулемёт в такой беседе — как гроб на свадьбе. Меняет атмосферу.

Начались переговоры. Сначала это был первобытный крик, потом матерный трёхсторонний диалог, потом разговор по рациям на секретных частотах, потом звонки по мобильникам таким людям, от чьих фамилий в кабинетах бледнели. Эскалация долетела до столицы, где какой-то уставший от всего прапорщик в генеральских погонах спросил в трубку, выдыхая дым дешёвой сигареты: «А потерпевшая-то, блин, где? Та, из-за которой весь сыр-бор? Которая про заложников сообщила?»

Но Машки уже и след простыл. Увидев, что её бытовая месть по рецепту «нажми на кнопку — получишь результат» превратилась в полномасштабные учения с элементами гражданской войны, она тихо, как настоящий профессионал, испарилась. Растворилась в сумерках. Исчезла, как последние деньги с кредитки после распродажи. Её не нашли. Ходили, конечно, байки, что она теперь консультант в эзотерическом магазине где-то под Сочи и советует клиенткам, как привязать мужчину с помощью энергических практик и правильного заявления в полицию. Но это всё — фольклор.

Без главной обвинительницы дело мгновенно превратилось в тыкву, да ещё и битую. Все стороны, обменявшись тяжёлыми, полными взаимного презрения взглядами, пошли на мировую. Молчаливую, грязную, основанную на принципе «чтобы никто не выиграл, и особенно — не додумался доложить наверх». Гараж? «Саморазрушился от времени». Взрыв? «Газ в воздуховоде скопился». Пулемёт и джипы? «Массовая галлюцинация от испарений с местной свалки». Главное — отчёты сошлись. А когда отчёты сходятся, правда — это ненужная деталь.