Мария и Тень

В горле начало першить после первого урока, и Мария тихо чертыхнулась, пользуясь моментом — в общем гвалте перемены ее все равно никто не услышал. Бросив в рот леденец «от горла» из подручной аптечки, она провела второй урок русского языка, мрачно отмечая, что с каждым словом голос звучит все тише и натужней. Впереди было два окна, а потом — литература у седьмого «В», после которой еще одно окно — и снова литература, но уже у пятого «Б»…

Подхватить простуду за неделю до Нового года ощущалось особо издевательской ухмылкой судьбы. Впереди, после выходных, еще пять рабочих дней, когда оценки за четверть уже выставлены и ученики больше думают о подарках, каникулах и отдыхе, а не об образе Катерины в «Грозе» или революционной поэзии Пушкина.

Школьный звонок словно взорвался внутри головы, и Мария, поморщившись, закончила диктовать домашнее задание (прекрасно понимая, что вечером все равно ей будут писать родители особо рассеянных учеников, и хорошо, если сообщение не придет в полночь, как уже бывало не раз). Голова наливалась тупой болью и свинцовой тяжестью, и от мысли, что нужно сидеть в школе еще пять часов, а потом заполнять кучу бумажек, захотелось взвыть.

— Мария Николаевна, у вас все хорошо? — раздался встревоженный детский голос, и Мария, разлепив веки, взглянула на Вику Сечкину из шестого «В», которая стояла у ее стола, вытянувшись в струнку.

— Заболела, кажется, так что лучше отойди, заяц, а то тоже на Новый Год будешь чихать, — с улыбкой посоветовала Мария, прикрывая рот рукавом пиджака. Вера с забавной серьезностью кивнула и выпорхнула из класса, крикнув: «Поправляйтесь!». Мария прижалась лбом к прохладному столу, массируя голову, которая, по ощущениям, превратилась в тыкву. Вести уроки в таком состоянии — это разносить заразу, но кто ее заменит вот так, посреди учебного дня? Может, только пятый «Б» отпустить, у них это последний урок… Мария поднялась со стула и охнула, когда в череп ввинтился второй звонок. Вопли и грохочущий топот в коридорах стихли, и она побрела к директору, придерживаясь за стену.

В секретариате жужжал принтер, и Настасья — секретарша, одновременно забирала копии, вставляла в лоток чистые листы, щелкала мышкой, отправляя в печать новую документацию и еще умудрялась кому-то писать смс, словно многорукая Кали успевая все и сразу.

— Алла Евгеньевна у себя? — сипло поинтересовалась Мария, и Настасья, оторвавшись от экрана, ахнула:

— Гос-споди, вы как с креста снятая… У себя, у себя.

В директорском кабинете царила блаженная тишина и убойно пахло кофе с пирожками. Алла Евгеньевна выразительно приподняла брови, глядя на нее, и Мария с виноватым видом развела руками.

— Мария Николаевна, и не стыдно вам? — беззлобно подколола ее директриса. — И что нам теперь делать?

— Я правда не специально, — прохрипела Мария, и Алла Евгеньевна уставилась на расписание:

— Так, ну пятиклашкам повезло, а вот семиклашкам — не очень. Давай, заскочи к Оле в медкабинет, выпей что там есть, какой-нибудь колдрекс, и держись, Маш, сама понимаешь, у них после тебя — физика, если ставить пустой урок, то будут беситься, а то и шеи посворачивают.

— Я понимаю, — мрачно согласилась Мария. Значит, у нее есть полтора часа чтобы привести себя человеческий вид и выдержать рассуждения о «Дарах волхвов»… Алла Евгеньевна снова смерила ее долгим и вдумчивым взглядом, покачивая головой:

— В субботу-воскресенье пришлешь на почту отчет по четверти и первом полугодии, в понедельник бери больничный, я пока буду думать, между кем тебя раскидать…

— Не надо меня раскидывать, я хочу быть целой, — отшутилась Мария, и Алла Евгеньевна махнула рукой, открывая на компьютере электронное расписание на следующую неделю. Кому-то — у кого ее уроки последние, — скорее всего повезет и их отпустят домой… Мария вздохнула, покидая директорский кабинет и кивая на прощание Настасье, которая уже уточняла по телефону прибытие аниматоров на утренник в начальной школе, и только помахала рукой, удерживая трубку плечом и щекой.

Выпив омерзительный колдрекс у медсестры, Мария побрела в свой кабинет, придерживаясь за стену. А хотелось — домой, к любимому толстому одеялу «в жутких розочках», к первому сезону «Сверхъественного», который Мария просто обожала, к горячему чаю с лимоном, а не вот это всё. Рухнув за свой стол, она машинально проверила мобильный — стандартные оповещения от банка с «не пропустите выгодное предложение!», родительский чат, где выясняли, кто после физкультуры в четверг забрал кроссовки Никиты вместо своих собственных, учительский чат с обычной рабочей рутиной… Мария пролистала ниже — Катька, ее сестра, еще не в сети, и на сообщение: «Что маме дарить будем?!» пока не ответила и даже не прочитала.

«Радость очей моих, как делишечки?» — всплыло сообщение от Андрея, с которым она встречалась уже три месяца, лавируя между проверкой тетрадей, составлением плана уроков и бесконечной бюрократической писаниной. Мария, потерев глаза, в которые будто песка щедро сыпанули, набрала ответ: «Заболела», и положила телефон экраном вверх на стол, укладываясь щекой на учебный план. Через две минуты пришел ответ: «Ясно. Ну выздоравливай скорее!» со стикером в виде чашки чая, и Мария скорчив рожицу в экран, отправила стикер с улыбающимся Чумным Доктором. Разумеется, нет смысла вечером ждать Андрея с пакетом апельсинов — их «отношения» еще не дошли до того уровня… а может, и не дойдут никогда.

С ним было ровно, без огня, но и без ощущения болота: обычные люди, которые решили попробовать начать встречаться после пары свиданий. В конце концов, когда тебе тридцать пять лет, глупо ждать зашкаливающих эмоций и дрожи в коленках. А с другой стороны — и слава Богу, в которого Мария так и не смогла заставить себя поверить. Было у нее вот это все: и колотящееся сердце, и трясущиеся руки, и пресловутые бабочки в животе, и белое платье, и ленты на машинах и огромные букеты-веники, целых пять лет было. А потом — погасло, рассыпалось, и закончилось свидетельством о разводе, вежливыми поздравлениями друг друга с Новым Годом и днями рождения в мессенджере. Подруги утешали, что мол, первый брак — это так, репетиция перед настоящим, тем более что у них все так цивилизовано закончилось, без истерик и драм. Мария соглашалась, кивала, смеялась, попыталась сменить прическу, но очень скоро поняла что длинные волосы — это не ее, и снова вернулась к любимому каре… Чтобы оправиться от «цивилизованного» развода ей понадобилось пять лет, а в тридцать спутника жизни ищешь уже не так же, как в двадцать.

Поставив таймер, Мария закрыла глаза, честно пытаясь сделать из себя человека, а не амебу, но в голове уже начинало знакомо «плыть», а поясницу пробил слабый озноб, предвестник температуры. «Что пила колдрекс, что радио слушала!» — раздосадовано подумала она, подложив под щеку папку с методичками, чтоб было мягче. Через полчаса, к счастью, лекарство подействовало, и она смогла сесть ровно, а еще через пять минут — дойти до столовой и сжевать сосиску в тесте. Внутри зародилась робкая надежда, что за два дня выходных она и впрямь поправится, и может даже больничный брать не придется, но уже через полчаса озноб с головной болью вернулись, и урок у семиклассников она выстояла, чувствуя себя капитаном тонущего корабля.

Собрав все папки, она снова дошла до директорского кабинета, выслушала напутствия выздоравливать, и новый, 2020 год встретить бодрой и счастливой, и наконец-то получила разрешение идти домой. Голова, по ощущениям, у нее выросла в два раза и любимая теплая шапка нещадно давила на лоб и виски, ощущаясь чем-то из пыточного арсенала испанской инквизиции. Щурясь от редких проблесков солнца, отражавшихся от стекол машин и витрин, Мария дошла до спуска в метро, но стоило сделать первый шаг по лестнице, как в ушах застучала кровь, а ступени слились в одно рябящее в глазах полотно. «Мамочки, я падаю!» — промелькнуло в голове у Марии. Рука соскользнула с поручня, и на секунду по всему телу разлилось жуткое ощущение полета в пустоту — а потом край ступени слишком быстро приблизился к ее лицу.

***

Сознание возвращалось урывками, вязкое и мутное. Ее покачивало — «Скорая»?.. Что-то грело щеку — лампа? Что-то сдавливало грудь, мешая вдохнуть — черт, неужели она себе ребра переломала? Только бы не позвоночник… Мария попыталась шевельнуть ногами и внутри, почему-то — в животе, все скрутило от боли. Это что, сосиска с колдрексом не ужились? Болела голова, что было ожидаемо после падения, только почему-то волосы ощущались чужими, неправильными, слишком много их было…

— Su merced! — раздался чей-то испуганный женский голос, и Мария попыталась открыть глаза — ослепительный свет вбился в голову, словно гвозди, вызывая тошноту. Все вокруг странно воняло солью и, почему-то, рыбой, а во рту расплылся странный, слабо отдающий уксусом привкус — точно, сотрясение мозга, и дай боже, чтобы обошлось без трещины в черепе… Женский голос повторил странное «Su merced!» а затем словно раздвоился, как в фильмах с многоголосым дубляжом поверх оригинальной дорожки: — Ваша милость, вы в порядке?

На ее лицо упала тень, пряча от солнца, и Мария рискнула приоткрыть один глаз — над ней склонилась молодая девушка в странном платке, закрепленном на черных волосах. А за головой девушки виднелось безоблачное небо, слишком синее для зимней Москвы, и под щекой была не койка из Скорой помощи, и даже не мрамор станции метро, а деревянные доски, и все вокруг раскачивалось под характерный шум волн, которых, черт побери, не могло быть в Москве!

Рядом с девушкой возникло еще одно лицо — теперь уже мужское, со странной бородой «клинышком», в какой-то немыслимой шляпе с широкими полями. Мужчина схватил ее за руку, и Мария с ужасом уставилась на свои(?) пальцы: тонкие, бледные… без маникюра! У нее был скромный и разрешенный дресс-кодом френч, который по знакомству делала подруга, а теперь он пропал. И колечко с крохотным аквамарином, подарком на восемнадцатилетие, тоже пропало, а вместо него блестел какой-то странного вида золотой перстень, и еще одно кольцо с зеленым камнем…

— Ваша милость, — голос у мужчины тоже раздваивался, и вместе с покачиванием палубы это создавало просто убийственный эффект — Мария закрыла глаза, надеясь снова потерять сознание и очнуться уже в метро, пусть даже со сломанной рукой или ногой, как угодно, но не на каком-то корабле, не с этими странными незнакомыми людьми! В нос резко ударил омерзительный запах, и глаза распахнулись сами собой. Мария раскашлялась, а мужчина, кивнув, передал девушке какой-то пузырек.

— Немедленно перенесите сиятельную сеньориту в ее каюту, — сказал мужчина, обернувшись к кому-то. К ней подошли двое мужчин в странной, кажущейся какой-то карнавальной, одежде, и один из них, который на вид казался старше, поднял ее на руки — на Марию пахнуло запахом пота, соли, и табака, от чего в горле снова запершило, а желудок подкатил к зубам. Она застонала, и девушка, семеня рядом, распахнула веер, обмахивая ей лицо. Второй мужчина распахнул дверь, пропуская их, и Мария увидела узкую, застеленную темным покрывалом, кровать, на которую ее опустили. В окошко, совсем маленькое и прикрытое деревянными ставнями, пробивались солнечные лучики, на стене каюты, прямо напротив кровати, висело деревянное распятие, и это было дико, это было неправильно, это было невозможно! Мужчина с бородкой-клинышком присел на кровать, резко бросив девушке:

— Расшнуруй корсет ее милости, живо, — а затем, обернувшись к самой Марии, заговорил гораздо мягче и вежливей. — Ваша милость, я ведь говорил, ваша природная хрупкость не нуждается в этих ухищрениях, особенно теперь, когда мы отправляемся на Южный материк.

Пока он говорил, девушка осторожно приподняла Марию, поворачивая ее на бок, и закопошилась за спиной — Мария судорожно вздохнула, чувствуя, как в легкие поступает воздух.

— И так затягивать корсет тоже не стоит, — продолжил мужчина — врач, наверное? — неодобрительно качая головой. — Вы меня понимаете?

Мария издала слабый стон: ее тошнило, у нее болели желудок и голова, и она хотела домой! Взгляд врача стал более напряженным, и он наклонился к ее лицу, пристально вглядываясь в глаза:

— Ваша милость? Вы меня узнаете?

— Н-нет… — Мария прикусила язык, замирая от ужаса. Она ответила на том же языке, на котором говорили эти люди, но в голове услышала все тот же «перевод». Доктор осторожно ощупал ее голову (Мария слабо айкнула, когда его пальцы дотронулись до затылка), попросил открыть рот, посмотрел в глаза, и, перекрестившись на распятие, покачал головой, поднимаясь с кровати:

— Вы слишком сильно ударились головой, сиятельная сеньорита, потому у вас и развилась эта спутанность мыслей. Не волнуйтесь, сейчас вам это вредно, не вставайте, уже скоро вам станет легче, с Божьей помощью…

Он вышел из каюты, и Мария, пытаясь переварить свое нынешнее положение, взглянула на девушку, которая так и стояла у стенки.

— Сиятельная сеньорита, позволите вас переодеть? — шепотом спросила она, и Мария неуверенно ответила: «Да». Во второй раз слышать такой двоящийся голос от себя было все так же жутко, как и в первый. Девушка порхнула к ней, принимаясь расшнуровывать рукава, и Мария с ужасом уставилась на то, в чем она вообще была: небесно-голубое платье, длинное, до пят — да она в жизни такое не носила! Даже на школьный выпускной она надела платье до колен, а в универе и вовсе обошлась брючным костюмом — зато с умопомрачительными шпильками, от которых болели ноги и в которых было удобно только сидеть, но зато фотки получились потрясающие… А теперь у нее на ногах какие-то странные шелковые балетки, и сами ноги тоже бледные и тонкие, затянутые в чулки, а под этим платьем почему-то еще и второе платье, до колен… И, самое кошмарное — Мария не ощущала на себе трусов, только какие-то… прабабушкины панталоны. Девушка коснулась ее головы и на плечи упали волосы. Черные, а не пепельно-русые. Немного вьющиеся. Длинные! Мария слабо застонала, одновременно от страха и облегчения — оказывается, прическа нещадно стягивала кожу головы.

Дверь в каюту распахнулась, пропуская даму в черном платье и с черным кружевным платком на голове.

— Марибель, дитя мое, что произошло? — встревожено произнесла дама. — Доктор сказал, ты лишилась чувств…

Мария очень захотела лишиться этих самых чувств повторно: она понятия не имела, кто перед ней: ее мать? Тетка? Черт побери, кто она сама такая, где она оказалась и почему?

— Марибель? — дама наклонилась к ней, и Мария почувствовала слабый лимонный запах. — Что с ней? — требовательно спросила она, подняв взгляд на девушку, и та пролепетала:

— Донья Констанция, доктор Гонсало сказал, что ее милость ударились головой и впали в беспамятство… и сказал, беречь ее покой…

— Это все слишком тугая шнуровка! — безапелляционным тоном припечатала дама, донья Констанция, и Мария с трудом подавила порыв пропеть знаменитое «Констанция, Констанция!» подражая Боярскому. — Я всегда говорила, и отец Игнасио говорил, что чрезмерная забота о внешнем есть грех, и Господь в мудрости и милосердии своем показал тебе, Марибель, что не следует пытаться изменить то, что было тебе даровано свыше…

Мария закрыла глаза, понимая, что еще минута, и ее действительно снесет в истерику. Корсеты, доньи, корабль, панталоны — и все это сразу после обычной школьной пятницы и родительского чата с потерянными кроссовками!

«Я просто в бреду! — с отчаянной, тупой надеждой подумала она, чувствуя, как голос дамы становится невнятным шумом. — Я лежу с температурой в больничной палате, у меня сотрясение мозга, может быть даже перелом руки или ноги, но когда я очнусь — я буду в порядке, я буду дома, я снова буду собой!»