Marriage d`amour

Звенит и звенит. Надо, кстати, мелодию поменять.

Перевернулась на другой бок, не открывая глаз. А вот зачем? Лежать и лежать. Бесконечно и спокойно. И без таких дурацких снов.

«Нам надо поговорить».

Будильник в отчаянии. Это только кажется. Она сильная. На раз‑два.

Утро начинается с монотонного стука дождя по карнизу. Вика провела рукой по запотевшему окну, оставив на стекле извилистую линию. Май — какой‑то не май. «Май, не май, умотай».

Ноги в тапочки. А, кстати, дело: надо бомбончик пришить — оторвался. Но она шить не умеет. В этом он был прав. И мама… Мама всегда права.

Открыла глаза. Всё вокруг потеряло свой цвет: стены, мебель, даже воздух. Может быть, действительно стоит сделать ремонт? Или просто купить новые шторы? Мысль мелькнула и исчезла — слишком много сил.

Она включила обогреватель, но тот лишь гудел, не давая тепла. «Зараза такая. Выбросить к чёрту».

Кофе заварила в старой медной турке — три ложки с горкой, щепотка корицы, капля кардамона. Аромат на мгновение создал иллюзию уюта, но тут же развеялся как дым. На полке — стеклянная банка растворимого. Предмет, оставшийся от него. «Ненавижу. Как же я ненавижу!» Банка летит в мусорное ведро. «Сфоткать? Довольно символично. Фу».

Дождь за окном старательно сражался с цифрами календаря, размывая очертания домов напротив.

В холодильнике йогурты скучали и прятались друг за дружкой. «Здоровая кухня на марше. Без сахара. Без вкуса. Очень полезные».

Крышка пианино сегодня почему‑то тяжелее обычного.

«До-о-о-о-о…» — звучит назло всему. Других нот на сегодня нет.

В метро она привычно уткнулась в телефон. Одно и то же сообщение висело непрочитанным уже третий день — без ответа, без реакции. Иллюзия свободы. «Вот смотри. Мне всё равно». Пальцы дрогнули над экраном, но она заблокировала телефон и сунула его в карман.

Площадь у станции метро заполнена раздражёнными людьми. Каждого можно понять: конец мая, а приходится жить в сером марте. Словно вчерашний день не хочет отпускать — остаётся на сегодня, завтра, послезавтра. Может быть, навсегда?

Рука сама потянулась к карману проверить, не пришло ли ещё что‑то. Пусто. Только вибрация от чужого звонка рядом. Кто‑то смеётся в вагоне, кто‑то спорит. Звуки играют в свою игру, будто пробиваясь сквозь вату.

— Вы выходите на следующей? — голос возник неожиданно.

Чужой. Чуждый?
— А? Да, да, конечно, — она вздрогнула и поспешно поднялась.

На улице дождь усилился. Зонта, конечно, нет. Девочка-припевочка. Капли били по плечам, стекали за воротник. Холодно. Но идти надо.

Магазин у офиса встретил тёплым светом и запахом свежего хлеба. Вика остановилась у витрины. Булочки с корицей, круассаны, эклеры… Всё это когда‑то радовало. Теперь просто картинки.

— Вам что‑то подсказать? — девушка за прилавком улыбнулась.
— Нет, спасибо, — Вика отвернулась.

Дорога до офиса превратилась в полосу препятствий: лужи, спешащие люди, рекламные щиты с чужими счастливыми лицами. Жизнь — череда рекламных объявлений.

«А ты как думала?»

Лифт, коридор, стол. Гневный взгляд уборщицы. Всё знакомо до боли.

Офис встретил гулом кондиционеров и перестуком клавиатур. Вика села за стол, открыла документы, но мысли разбегались.

«Нам надо поговорить».

«Нет уж, нафиг».

Смотрю в сегодняшний отчёт и не верю глазам. Обидно до слёз. Снимаю трубку. Гудки, гудки.

«Не принимай близко к сердцу, ты же ни при чём», — Генриетта смешно коверкает слова. А я как будто в очередной раз провалила экзамен. Шмыгаю носом.

«Всё будет хорошо, дорогая. Как всегда». И тишина. Завывание пустоты.

Мобильник вываливает какие‑то глупые картинки. «Ля‑ля‑ля. Ха‑ха‑ха».

«А можно мне немножко повыть?»

Через час подошла Лена:
— Вик, пошли на кофе?
— У меня дедлайн, — пробормотала она. —- Поставку отменили.
— Да ладно тебе, пять минут! — Лена понизила голос. — Я тебе такое расскажу…

Вика вздохнула и последовала за подругой в столовую. Разговор тёк мимо неё: сплетни о начальстве, планы на выходные, обсуждение нового кафе у метро. Она кивала в нужных местах, улыбалась, когда требовалось, но внутри всё оставалось пустым.

«Нам надо поговорить».
— Серёжу помнишь с Кировского центра? Повышение получил. Девочки говорят, простава была зачётная. В «Зайце», — Лена подмигнула.

Телефон завибрировал. Новое сообщение. Она замерла. На экране высветилось: «Вика, я понимаю, что ты не отвечаешь. Но мне правда нужно с тобой поговорить. Пожалуйста».

Вика закрыла глаза. Вдох. Выдох. Раз. Два. Три.

Лена, не отрываясь, следила за её манипуляциями. Про Серёжу это был контрольный выстрел.

«Каждая подружка красит ногти змеиным ядом, — мелькнуло в голове. — Позже, — решила она. — Всё позже».

Вернулась в кабинет и открыла первую вкладку с документами.

Экран монитора мерцал перед глазами, но цифры расплывались, сливались в серые полосы. Сражение смыслов. Вика потерла виски. Голова гудела, будто после долгой бессонницы.

«Ты же взрослая девочка. Должна понимать».
Прекрасная вещь — мобильник.

Может быть, написать: «Серёжа, ты подлец»? Печатаю, стираю. Снова печатаю, снова стираю. Голова как в металлическом обруче.

— Вик? — новое появление Лены. — Ты в порядке?
— Да, просто устала, — она заставила себя улыбнуться. — Много работы.
— Слушай, — подруга подошла ближе, понизила голос, — может, тебе отдохнуть? Съезди куда‑нибудь на выходные?
— Куда? — Вика пожала плечами. — В дождь и серость?
— Ну и что? Серость везде одинаковая. Зато смена обстановки.

Вика посмотрела в окно. Дождь всё шёл, но где‑то вдали, за тучами, угадывалось солнце. Или ей просто хотелось в это верить.

— Может, ты и права, — сказала она тихо. — Надо что‑то менять.
— Вот и отлично! — Лена хлопнула в ладоши. — Давай я тебе подборку мест накидаю?
— Давай, — Вика кивнула.

Впервые за день ей не хотелось спорить.

«Прощай».
Вот и поговорили. Роюсь в сумочке, ничего не нахожу и вываливаю содержимое на стол. Задумчиво разворачиваю карамельку. Совсем не сладкая. И не помогает.

Сколько здесь всякой всячины! Билет в кино — рву на мелкие кусочки. Старый проездной: на трамвае я уже в ближайшее время ездить не буду. Тоже в урну. Таблеток нет. Пустая упаковка.

Иду к кофейному автомату. Две девчонки из бухгалтерии сидят на диванчике; завидев меня, зашептались. Разворачиваюсь, приклеиваю самую презрительную улыбку и проскальзываю в дверь туалета.

«Всего два дня. Клуша».

В зеркале над раковиной — бледное лицо, тени под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост. Вика умылась холодной водой. Капли стекали по щекам, смешиваясь с чем‑то ещё. Радуга. Пони. Единорожки. Девочки улыбаются и машут.

Она вытерла лицо бумажным полотенцем, бросила его в урну.

«Надо собраться, — прошептала она. — Просто собраться. Вдох. Выдох. Раз. Два. Три».

Вернулась в коридор. Лена сидит, листая что‑то в телефоне. Нога за ногу.

— Смотри, — она подняла голову, — вот тут недалеко есть небольшой отель в лесу. Тишина, сосны, никакого города. Всего час на электричке.

Вика подошла ближе. На экране фотография: деревянная терраса, туман между деревьями, чашка кофе на столе.
— Да-а-а… Там хорошо. Такой воздух, — протянула Вика.

Подруга уловила что‑то в её голосе.
— Нравится? Ой, я побежала.

Экран погас. Лена на ходу пожала плечами и исчезла за поворотом. Аромат экзотических цветов остался.

Вика некоторое время разглядывала табло кофейного автомата. Смотрела на светящиеся чашки с названиями и не видела ничего.

В этом пансионате они встречали Новый год. Строили планы. Снег сверкал чистым серебром. Было жутко холодно. Температурный рекорд. Казалось, все равно. Каких только слов они наговорили… А теперь она просто «взрослая девочка».

— Чё зависла, Кулешова? Горчит?

Пашка Кузнецов, как всегда, появился словно чёрт из табакерки. Приложил карточку к окошку терминала и извлёк из уха наушник от мобильника.

— Не переживай. Невелика потеря.
— Тебе‑то какое дело? В рамках взаимопомощи?

У Пашки, при всех его видимых и невидимых достоинствах, девушки давно не было. И он даже когда‑то на корпоративе пытался подкатывать к ней.

— Любовь‑морковь. Леда и лебедь… Кофе, мадемуазель?
— Да пошёл ты… — Вика отступила на шаг, сжав кулаки. Голос дрогнул, и она тут же разозлилась на себя. — Не твоё дело, Паш.
— Ой‑ой, какие мы гордые, — он поднял руки в притворном испуге. — Да я ж по‑доброму. Вижу, кипит у тебя там что‑то. А кипящее лучше выливать, а не держать внутри.

Вика замерла. В его словах, за всей этой дурацкой бравадой, проскользнуло что‑то… настоящее? Или ей просто отчаянно хотелось в это верить?
— Выливать? — переспросила она глухо. — Куда? В кружку с растворимым? В отчёт, который я сегодня переделывала? В лицо тому, кто написал это «нам надо поговорить»?
Пашка помолчал. Впервые за всё время их знакомства он не ухмылялся.
— Ну, допустим, не в лицо, — сказал он тише. — А просто… выговориться. Мне вот, например, некому. Поэтому я и болтаю лишнее. Но если хочешь, могу послушать. Без шуток.

Она посмотрела на него по‑новому. Обычный парень в мятой рубашке, с тёмными кругами под глазами. Такой же уставший, как и она.

Ну и что же. Вика покачала головой и, осторожно пригубив напиток из пластмассового стаканчика, отправилась обратно.
«Пашка меня жалеет. А мне наплевать. Вот какой… спектакль».
Прикусив губу и стараясь не разрыдаться, она вернулась на рабочее место.

Вика оглянулась на свой стол. «Пианино дома, — подумала она. — Надо сыграть что‑нибудь. Что‑то новое. Что‑то, что не игралось раньше».

За окном дождь начал стихать. Капли уже не били в стекло, а стекали тонкими ручейками, рисуя на стекле какие‑то узоры. Вика проследила за одним ручейком взглядом: он добежал до края подоконника и упал вниз. Просто упал. Без драмы.

— Знаешь, — она повернулась к Лене, — а я, пожалуй, сегодня домой пораньше пойду. Надо… надо кое‑что сделать.
— Конечно, — подруга кивнула. — Иди. И не переживай, отчёт я доделаю.

Она собрала свои вещи. Сумка действительно казалась легче. Телефон в кармане молчал, но это её совсем не трогало. Вика выключила монитор, накинула пальто и направилась к выходу.

У двери она обернулась. Лена уже сидела за её столом, разбирала бумаги. На секунду их взгляды встретились, и Лена подмигнула. Вика улыбнулась в ответ и вышла в коридор.

«Все живут по‑настоящему. А я проживаю свою жизнь».

Воздух в офисе был душным, но за дверью, в холле, пахло свежей краской — кто‑то недавно красил стены. Вика глубоко вдохнула. Запах был резким, кислым, с горчинкой. И живым.

Почти всю дорогу до дома она продремала. Наверно, стресс давал о себе знать, и эмоции, не находя себе выхода, в конце концов, устроили в голове половецкие пляски.

Мельтешение лиц сменяло чёрное пятно, старательно выговаривающее одну и ту же фразу. Всё это заставляло вздрагивать, просыпаться и вновь погружаться в тёмное марево.

Некоторое время Вика просидела на автобусной остановке, пережидая накрывшую всю реальность пелену дождя. Люди вокруг время от времени кидали в её сторону настороженные взгляды, а она старательно улыбалась в ответ.

«У меня всё хорошо. Голова только болит. И сил нет», — мысленно повторила она.

Вода пробралась под рукав куртки, и теперь внутри всё было такое же холодное и противное, как и снаружи.

«Ну конечно, — мелькнуло в голове, — почему бы и нет?»

Старательно обходя мчащиеся вдоль тротуаров из ниоткуда в никуда потоки мутной воды, она пробиралась к дому.

«Если всё сейчас утонет, я огорчусь? Или…» — мысль повисла в воздухе, так и не найдя ответа.

Вика переступила через особенно широкую лужу, но брызги всё равно попали на колготки, юбку и плащ, оставив тёмные пятна. Она даже не вздрогнула — просто пошла дальше.

«Прекрасно. Теперь есть чем заняться дома. Можно попробовать всё привести в порядок. Может, и карму удастся очистить», — невесело усмехнулась она про себя.

На самом деле Вика уже пожалела, что ушла из офиса. Всё‑таки там можно было отвлечься хоть на минуту. Или даже больше.

Можно было, например, позвонить в логистический центр и полчаса рассказывать притихшей телефонной трубке, какой там у них беспорядок и что они обязаны сделать как можно быстрее. А ещё лучше — прямо сегодня. Но что в ответ? Потрясённое молчание и отзвуки напряжённого дыхания?

«Взрослая девочка», — прозвучало у неё в голове.

«Как бы не так», — возразила она самой себе.

Сигнал в телефоне. Ничего не найти в этой сумке. Ну никогда!

«Может, купить другую? С премии…»

— Ваш баланс…

«А вот не буду специально. Пускай никто и никогда. И вообще».

Перед глазами — зелёный крест. Дверь открыть невозможно. Надпись вызывает просто гомерический хохот.

«Мы не закрыты. Дверь новая, ещё не наладили. Извините», — доносится из‑за прилавка.

С третьей попытки всё‑таки удаётся попасть внутрь. Провизоры или продавцы (на самом деле до сих пор не знает, кто сегодня стоит за прилавком в аптеке) встречают её скучающими взглядами. Сегодня давление у всех, видать, низкое — погода этому способствует.

Вика остановилась у стойки, пытаясь собраться с мыслями. В голове всё ещё крутились обрывки бессмысленных сновидений и таких же никому не интересных, неизвестно для кого приготовленных фраз, смешиваясь в какой‑то нелепый калейдоскоп.

«Разобраться бы: меня вычеркнули или я вычеркнула?» — мысль прозвучала глухо, будто из‑под толщи воды.

«Такой… беспорядок».

Взгляд скользнул по полкам: ряды коробок, флаконов, упаковок — всё чёткое, упорядоченное, с ясными надписями и штрих‑кодами.

— Мне… что‑нибудь от головы, — наконец выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Провизор — женщина средних лет с усталыми глазами — молча кивнула и повернулась к полкам.

— Просто… надёжное, — повторила Вика и вдруг улыбнулась: нервно и неожиданно для себя.

Провизор замерла, посмотрела на неё внимательнее.

— Знаете, — сказала она, — у нас тут один раз женщина просила «что‑нибудь от несчастной любви». Я ей дала шоколад и валериану. Помогло, кстати.

Вика рассмеялась коротко и хрипло.

— А у меня… просто боль. Обычная.

Пальцы слегка дрожали, пока она пыталась достать платёжную карту.

— Тогда вот, — женщина положила на прилавок упаковку. — Это точно поможет. А шоколад я всё равно вам советую.

Карта выскользнула из рук и упала на пол, скользнув под прилавок.

— Ой, простите… — Вика наклонилась, пытаясь её подхватить.

Провизор опередила её, присела, подняла карту и протянула обратно.

— Ничего страшного, — мягко сказала она. — День такой, да?

Вика замерла на секунду. В этом простом «день такой» было столько всего, что к горлу подступил комок. Она сглотнула, кивнула и вставила карту в терминал.

Женщина вздохнула, отошла к стеллажу, вернулась с небольшой плиткой тёмного шоколада в простой упаковке и положила рядом с таблетками.

— Берите. На всякий случай.

— Но я…

— Берите, — повторила провизор с улыбкой. — Сегодня это входит в рецепт.

Вика почувствовала, как на глазах невольно выступили слёзы. Она быстро моргнула, чтобы их скрыть.

— Спасибо, — тихо сказала она, убирая таблетки и шоколад в сумку. — И за карту… И за совет.

— Выздоравливайте, — кивнула женщина.

Вика вышла из аптеки. Дождь уже не лил стеной, а моросил мелкими, почти незаметными каплями. Воздух стал свежее, будто после грозы. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодная влажность проникает в лёгкие, немного проясняя голову.

«Интересно, наше восприятие окружающего зависит от наших мыслей? Или мысли зависят от цвета и аромата окружающего?» — посторонняя фраза промелькнула отстранённо, менторски, почти научно.

Она поправила шарфик и пошла вперёд, уже не обходя лужи, а шагая прямо по ним негромко, но уверенно. Вода хлюпала под ногами, но где‑то внутри, под слоем усталости и боли, как будто заиграла какая‑то незнакомая мелодия.

Подъезд встретил её привычным запахом сырости и обвалившейся штукатурки. Лифт, как всегда, не работал. Она поднялась на пятый этаж, немного запыхавшись, достала ключи. Руки всё ещё слегка дрожали, но уже не так сильно.

Открыв дверь, Вика на секунду замерла на пороге. Квартира встретила её тишиной и полумраком — шторы были задёрнуты. Но теперь это не выглядело как убежище от мира, а просто как… дом. Её дом.

Скинув боты, она некоторое время просто сидела у вешалки, шевеля пальцами ног. «На завтра я записана на педикюр. Или не на завтра? Надо проверить. Или это ни к чему?» — мысль промелькнула и растворилась, не вызвав ни тревоги, ни раздражения.

Всунула ноги в тапочки и потащила себя в комнату. Тапок без своего украшения выглядел как ребёнок‑беспризорник: одинокий, потерянный, с торчащими нитками на месте оторванного помпона.

— Бедный помпончик. Тебе тоже одиноко? — тихо спросила она.

Комната встретила её молчаливым беспорядком: раскрытая книга на кресле, забытая чашка с засохшей кофейной гущей на тумбочке, полотенце, небрежно брошенное на спинку стула. Всё это вдруг показалось не просто неаккуратностью, а следами её присутствия — вещественными доказательствами того, что она здесь была, жила, дышала.

Стоит, наверно, заняться уборкой. Разобрать, разложить скопившиеся за последние дни в беспорядке вещи. Собрать и вынести в мусорный ящик все предметы, хранившие память о нём.

Но вспомнилось, что сегодня в офисе ей так и не удалось выпить кофе. Так что, может быть, стоит наверстать упущенное?

Отправляюсь на кухню. Некоторое время стою с ложкой в руках. Вода с грохотом льётся в чайник.

Телефон звонит. Очень даже похоже. Хотя, может быть, это у меня в голове?

Нет, определённо звонит. Бегу в комнату.

Поздно, поздно, поздно.

«Кажется, это такая песенка есть», — пронеслось в голове.

А, это мама. Сейчас запишем себе пару плюсиков.

Набираю номер. Молчание. Гудки.

Ну же.

— Сашулечка! Я не могу говорить. Мы здесь с Константином Михайловичем гуляем.

Мамин новый хахаль, кажется, заполнил всё её жизненное пространство. «Вообще ненормальные!» — подумала Вика.

— Мама!

— Всё‑всё. Серёженьке привет! Чмоки!

«Чмоки?» — в голове уже начинается трансляция рестлинга.

Роюсь в сумке. Новая старая традиция… На этот раз всё получается быстро.

Разрываю упаковку, таблетки вываливаются на стол. Такие красивенькие.

У всех сегодня майское настроение. Даже дождь уже замер, глядя на солнышко, строящее глазки из‑за последней тучки.

— Жила‑была девочка… Вот не так. Жила‑была дурочка, — тихо произнесла Вика, раскладывая таблетки на столе в небольшие круги. Один, второй, третий. Интересно, если станцевать вместе с ними, на что это будет похоже?

В дверь звонят.

— Эй! Я никого не жду! Все свои здесь! — громко говорит она, будто пытаясь убедить саму себя.

Ещё одна трель. Ещё.

«Ни за что! У меня дела. Вот юбку надо привести в порядок. Дождинки расползлись и спят», — мысленно отвечает она, не двигаясь с места.

Теперь кто‑то уже совсем сошёл с ума. Как можно колотить в дверь кулаками?! Это неприлично! Здесь живёт, хм, дама!

— Открывайте, вы меня заливаете! — доносится из‑за двери громкий, раздражённый голос.

Чайник!

Бегу на кухню и уже в коридоре замираю в ужасе.

Мамочка!

Рыдать некогда. Из кухни вытекает маленький, аккуратный ручеек. Вдоль плинтуса пробирается мимо двери в ванную и пополняет уже не маленькую лужу у входной двери. Ботильоны гордо возвышаются посреди этого грозного явления природы, как тонущие корабли.

— Кошмар!

Этот крик мне никак помочь не может, но ноги уже несут меня на кухню, где миниатюрная Ниагара изливается из раковины на пол. Плитка радостно сверкает под лучами проникшего сквозь опущенные жалюзи весеннего солнца.

Дождь кончился, милая барышня. Начался потоп!

Ладно, все просто поворачиваю ручку крана и совершенство современной промышленной культуры не реагирует на мои усилия. Ручка крутится как в пустоте, а вода бьёт с прежней силой, будто насмехается: «Ну что, милая, не такая крутая?»

Теперь мимо горы проплывет труп не врага, а просто несчастной неудачницы.

Стук в дверь только усиливается. Теперь это настоящий грохот.

Как агнец на заклание. Ну не прибьет же он меня во всяком случае.

«Это мужчина! Пускай разбирается. Они созданы для того чтобы действовать! Не все же они гады», — мысленно убеждаю себя и подхожу к двери.

Кручу ручку замка и чувствую, что никакими усилиями не смогу прекратить появление излишка влаги в этой отдельно взятой городской жилплощади.

Ну что такого?! Женщина рыдает! Имеет право! У нее такой день!

Дверь нараспашку.

В коридор влетает мужчина в комнатных тапочках и сразу поднимает фонтан брызг.

— Черт, черт! Что тут у вас?!

В первую секунду молчу в некотором удивлении. Это не монстр с кулачищами и фингалом под глазом.

Очень даже ничего, я в растерянности молчу. Молодой человек с серыми красивыми глазами, к тому же в дорогих джинсах.

Впрочем, что тут объяснять? Любому ясно — стихийное бедствие.

— Потоп, — пытаюсь вытереть заплаканное лицо мокрым полотенцем. — Кран… не закрывается.

Он смотрит на меня, раскрыв рот. Чувствую, что все погибло. Ужас ужасный.

Словно проснувшись, делает шаг вперёд, осторожно обходя лужу, заглядывает на кухню.

— Вентиль под раковиной, — сразу говорит он. — Надо перекрыть.

— Я… не нашла, — признается Вика.

— Сейчас, — он скидывает тапочки, закатывает джинсы и решительно шагает в воду.

Приседает, заглядывает под раковину, что‑то крутит. Через несколько секунд журчание стихает.

Выглядываю из-под полотенца.

— Готово, — мальчик выпрямляется, вытирает руки о футболку. и окидывает меня взглядом снизу доверху.

Катастрофа. Юбка превратилась в тряпку непонятного цвета. Колготки... Лучше помолчу. Я на коленях пыталась построить в коридоре временную плотину из полотенец и, видимо, выглядела при этом так, будто участвовала в битве с водной стихией и проиграла.

— У вас есть запасной кран? — спрашивает он буднично, будто это самый обычный вопрос после потопа.

Вика замирает. В голове вихрь мыслей: «Должен ли быть дома запасной кран у девушки? Будет ли наличие такого крана плюсом или минусом? Если скажу «да», а потом не найду — будет неловко. Если скажу «нет» — покажется, что я совсем не хозяйственная…»

Впрочем, что бы она ни сказала, крана нет. И никогда не было.

«На будущее, может, завести себе запасной кран? — мелькает абсурдная мысль. — Как‑то это странно звучит. Девушка с запасным краном в шкафу — кто она? Супергероиня бытовой сферы?»

Но что сказать?

— Э‑э… нет, — выдавливает она. — К сожалению, крана нет.

Молодой человек кивает, будто ожидал такого ответа. В серых глазах небо, в которое можно смотреть и смотреть, чего-то ожидая. Чего-нибудь.

— Я сейчас вернусь, — говорит он просто. Не с сарказмом, не с насмешкой, а обыкновенно. Как будто так и должно быть.

Смотрю в зеркало. Там отражается испуганная сущность бледного вида с размазанной тушью. Вот так день. Денёчек.

Вода меня уже не пугает. Шлёпаю в ванную и старательно привожу свою физиономию в относительный порядок. Умываюсь холодной водой, стираю следы туши, приглаживаю волосы. Движения механические, будто делаю это не я, а кто‑то другой.

Надо собирать воду. Но я смотрю себе в глаза, наверно, несколько минут.

Кто я?

Обломки кораблекрушения. Волны вынесли на берег, бросили, оставили.

Нет. Нет.

Я — это я. И глаза у меня красивые. Ну, может быть, не такие, как у него. Или нет… У меня очень красивые. И он это заметил. Сквозь тушь, сквозь весь этот хаос заметил.

Улыбаюсь своему отражению. Впервые за день.

Ее спаситель появляется на пороге. В руках газовый ключ и картонная коробка.

— Думал поменять у себя, работяги схалтурили. Но вот вам нужнее. Хороший, польский.

Вика смотрит на него как на восьмое чудо света. Или какое там… Седьмое? Непонятно. В груди странно холодно. Так не бывает. Чтобы вот так — пришёл, увидел… и все.

А он уже на кухне. Склонился над раковиной, что‑то примеривает, бормочет:

— Не знаю, сколько тут придётся повозиться. Вы музыку не включите? А то тишина какая‑то… пустая.

Она мечется по комнате. Круги на столе наблюдают вовсю — блестят как будто живые драгоценности. Не до них. Мысли скачут: «Как-то глупо».

— Наушники не подойдут? — выпаливает она и тут же мысленно бьёт себя по лбу: «Боже, я дура в квадрате».

Он выглядывает из‑за угла. Кажется, хочет что‑то ответить, но молчит. Улыбается — не насмешливо, а скорее удивлённо.

Она не знает, что сказать. Разве что…

— Конечно, смешно, — бормочет она, краснея. — Я просто… Я сыграю. Вот, на пианино.

Он смотрит. Он!

Заходит в комнату, останавливается у инструмента.

— Красивый, — проводит пальцем по лакированной крышке. — Я вот не умею. Жаль.

Пальцем по клавишам — короткий, неуверенный звук.

— «Чижик‑пыжик, где ты был?» Споёшь? — улыбается он.

— Я не умею петь! Честно, — Вика чувствует, как горят уши. Она не будет врать. Ему нет.

Гость поднимает голову от клавиш:

— Сыграй.

Поворачивается — и через мгновение его уже нет. Железо об железо стучит на кухне, раздаются приглушённые звуки работы: скрип, лязг, короткое бормотание.

Вика стоит у пианино, смотрит на клавиши. Глубоко вздыхает, садится на банкетку. Руки дрожат, но она заставляет себя коснуться чёрно‑белых прямоугольников. Нажимает одну ноту — чистую, звонкую. Потом другую.

«Этот день придуман не нами...»

Май. У нас все-таки май.

Потом она на минуту задумалась и прислушалась. На кухне железные звуки стихли, остались только какие‑то шорохи, а время от времени — неразборчивые слова, будто человек разговаривал сам с собой.

«Всё не так просто. И в школе было сложно. Не зря Елена Петровна меня ругала… Но что‑то осталось», — мысленно повторила Вика.

И она заиграла Шопена. Пару раз, конечно, сбилась — всё‑таки это было давно и неправда.

Ещё раньше… Девочка с косичками упрямо подбирает адажио Штейбельта.

— Вика, спокойнее. Не торопись, — звучит строгий голос учительницы.

Губа покусана до крови. На глазах слёзы. Но пальцы снова и снова находят клавиши — белые и чёрные.

— Ну вот видишь, — голос звучит уже мягче, — теперь хорошо. Всё будет хорошо.

Вика оглянулась. Он стоит, небрежно прислонившись к дверному косяку. Смотрит и молчит. Почему молчит?

«Что ещё сыграть? Или хватит?» — пронеслось у неё в голове.

И уж совсем непонятное: сердце заколотилось, но пальцы снова и снова находят клавиши — белые и чёрные.

«А вдруг ему не понравилось?»

Она опустила руки на колени, сжала их, стараясь унять дрожь. Взгляд невольно метнулся к нему: всё ещё молчаливый он чуть склонил голову, будто прислушивался не только к только что прозвучавшей музыкальной фразе, а к чему‑то внутри себя.

— Ты… — начала она, но голос дрогнул. — Ты что‑то хотел сказать?

Он медленно оторвался от косяка и сделал шаг вперёд.

— Нет, — тихо ответил он. — Просто слушал. И думал, как это красиво.

Взглянул на свои руки, вздохнул и вытер ладони о джинсы.

— Я закончил. Можете принимать работу, — добавил он чуть неуверенно.

Она смотрит в его глаза и не очень понимает, что должна сделать. В груди — странное смешение чувств: радость от похвалы, смущение, ожидание чего‑то нового.

Вика глубоко вдохнула, словно пытаясь вобрать в себя этот воздух: свежий, чуть влажный, с едва уловимым запахом цветущей сирени за окном. Потом на минуту задумалась и прислушалась: листья поют на ветру.

— Я окно распахнул на кухне, — неожиданно произнёс он. — Странно, как‑то за час потеплело.

Она наконец собралась с силами и оторвала взгляд от его улыбки.

— Да, — ответила Вика тихо. — Странно.

Вика поднялась и аккуратно обошла своего спасителя. В коридоре сухо. На кухне чисто. Чувствует, как лицо наливается алой краской.

— Как‑то так… Под музыку всё происходит как‑то само собой. Не находите? — повернулась и столкнулась с ним взглядом.

«Ну и что теперь делать? Вот взять бы что‑нибудь в руки потяжелее и стукнуть этого энтузиаста. За что? А вот хотя бы за эти попытки выкать», — подумала она.

Набрала полную грудь воздуха и выдала совершенно другое:

— Чаю хотите? Или кофе?

«Блин! Я что, тоже на «вы» перешла? Что с тобой происходит, Викуся?»

Он продолжает улыбаться самым наглым образом. Может, думает, что сейчас получит какую‑нибудь экзотику, женский рецепт? А вот фигушки.

Чайник стоит на плите — полный воды. Остаётся только включить газ. На кухне ещё можно уловить запах мужчины — тот, что остаётся висеть в воздухе после того, как человек работал. Некоторым не нравится. А ей всегда был по душе. Может, она и впрямь немного ненормальная.

Открыла дверцу шкафа — пустота.

«Пожалуй, стол разнообразить не удастся. Мама, что‑то ты с твоим джемом давненько не заезжала. Вот что любовь с людьми делает», — мелькнуло в голове.

Может, в заварной чайник пакетики сунуть? Нет, лучше просто в вазочку положить. Ладно хоть чашечки у неё стильные. Чашечки она любит — на любой случай. Вот эти из Дрездена когда‑то привезла. И чайничек такой же — сладкая парочка с ангелочками.

А что? И так видно, что лофт — это не её. Занавесочки, пианино, да и стол словно из какой‑то другой жизни.

«Серёженька мой обещал всё это поменять. К счастью, рученьки у него коротковаты оказались. Ну, это потому, что голова на самом деле пустая. А действительно — в скандинавском стиле меньше мыслей, больше пространства. Ветер гуляет», — усмехнулась про себя.

Расставила посуду на столе и краем глаза следит за его реакцией. Ничего прочитать невозможно.

— Сахара у меня нет. Не знаю, какой сейчас тренд.

Он произнёс совершенно серьёзно:

— Сахар отбивает вкус любого продукта.

Вика от удивления раскрыла рот и замерла.

— Мне кажется, второй потоп нам совершенно не нужен, — рука дрогнула, но чашка ещё не была полной. Она вовремя остановилась. Или он ей вовремя подсказал остановиться.

— Я люблю чёрный чай. Вижу, у вас цейлонский. Угадал?

Она кивнула. «Может, он просто посмеивается потихоньку? На кухне изучил содержимое шкафов?»

— У меня есть шоколадка. Только она горькая.

Он уже уселся за стол и, казалось, собирался ответить, но в этот момент заметил кружочки капсул лекарства. И ответил через паузу как на автомате:

— Шоколад? Был бы кстати. А это что такое?

Вика подняла с пола сумку и достала плитку шоколада. Раскрыла и принялась разламывать на кусочки.

— Хм. А чай пахнет. Вы слышите? И совсем не чаефасовочной фабрикой.

Она старалась не смотреть ему в глаза и лихорадочно пыталась найти логичное объяснение разложенным в странном порядке лекарствам. Но объяснение как‑то не находилось.

— А я вот сегодня выходной, но не повезло страшно.

Казалось, с плеч упал невероятный груз тяжести. Она высыпала кубики шоколада на блюдце и подняла чашку. Пахло чудесно. Странно, раньше она как‑то не обращала внимания. Чай как чай.

— Погода странная. Голова разболелась, и я даже из дома не выходил. И ничего дома не оказалось. Средства никакого.

Он постучал пальцами по ручке чашки — ритм какой‑то мелодии. И ей даже показалось, что она её знает.

— Это болеутоляющее, — она слабо улыбнулась. — У меня сегодня тоже день не очень. — И через паузу добавила совершенно неожиданно для себя: — Был.

Он непонимающе переводил взгляд с этих странных кружков на её лицо. А она робко улыбалась, стараясь не заплакать прямо сейчас.

«И не знаю, что сказать. И не знаю, что он может подумать. И вообще ничего не знаю», — пронеслось в голове.

Пауза затягивалась.

— Видите, как кстати, — рука на секунду замерла. Потом Вика коснулась пальцем одной из белых капсул, покатала её по столу. — Заберите всё.

Он вновь удивлённо взглянул на странный орнамент. Потом сгрёб несколько таблеток, случайно коснувшись её руки.

— Спасибо. Но, кажется, отпустило.

Она смотрела во все глаза. Губы дрожали. Вика обхватила плечи руками.

— Надеюсь… там у вас…

Он вдруг засмеялся:

— Да там у меня, в общем‑то, ерунда. Немного подкрасить.

А потом уже серьёзно:

— Знаете, как бывает? Я вовремя понял и пришёл.

Вика почувствовала как улыбается. Странная тёплая волна коснулась сердца. И она даже не стала отводить взгляд.

— Ну, я побежал. Думаю, всё в порядке. Будет.

Вика кивнула. Какая же она глупая.

— Да. Спасибо, что выручили.

Он разжал ладонь. Ампулы заблестели холодным светом.

— Не знаю даже… Всё прошло.

— Всё равно заберите. Мало ли что. Мне они больше не нужны.

Он развернулся и вышел в коридор. У дверей остановился, и она поспешила за ним на цыпочках, едва касаясь босыми пальцами холодной плитки.

Щелчок замка и вздох — как это по‑разному звучит. Две части одного события.

— Совсем забыл. Меня Александр зовут, — обернулся он и шагнул вниз по ступенькам.

Она не стала медлить и крикнула вслед изо всех сил. Эхо отбилось от бетонных стен и затанцевало по подъезду, с каждым разом меняя тембр и настроение:

— Как смешно! Защитник и победа! Так бывает?!

Саша остановился, обернулся и развёл руками:

— В жизни случается всё.

Он улыбнулся — просто, открыто, без подтекстов. И в этой улыбке вдруг оказалось столько жизни, сколько не было во всех её переживаниях за последние дни.

Вика стояла у открытой двери, слушала, как затихают шаги на лестнице, и чувствовала, как внутри что‑то сдвигается. Боль не ушла совсем, но перестала быть единственной реальностью. Где‑то за ней проглядывало что‑то ещё — незнакомое радостное чувство, будто первый луч солнца после долгой ночи.

Она вернулась в комнату, собрала рассыпанные таблетки, выбросила упаковку в мусорное ведро. Подошла к пианино, опустила пальцы на клавиши — они показались неожиданно тёплыми. Провела подушечками по чёрным и белым, словно проверяя: «Вы ещё здесь? Вы помните меня?»

И заиграла. Не «Чижика‑пыжика», а совсем другое — неровное, неуверенное, но живое: Marriage d’amour.

Первые ноты давались тяжело, пальцы путались, забывали знакомые пассажи. Но она упрямо продолжала, позволяя мелодии вести себя. Медленно, нота за нотой, неуверенность отступала. Руки вспомнили то, что голова пыталась забыть: плавность переходов, дыхание фраз, трепетную грусть этой музыки.

Она играла не для кого‑то, не ради совершенства — она разговаривала с музыкой. И с собой. Всё, что копилось внутри: обида, страх, одиночество — всё оставалось позади. И с каждым аккордом становилось легче, будто кто‑то невидимый принимал её боль и возвращал взамен покой.

Когда последние ноты растаяли в воздухе, Вика глубоко вздохнула. В груди всё ещё было непривычно легко — как после долгого плача, после которого наконец можно выдохнуть. Она открыла глаза и улыбнулась. Просто так. Без причины. Просто потому, что могла.

За окном уже не было ни дождя, ни серой мглы. Прозрачная голубизна майского неба. Лучик заходящего солнца упал на клавиатуру, подсветил клавиши золотистым светом. Вика проследила за ним взглядом и тихо прошептала:

— Спасибо.

Неясно, кому это было адресовано: Саше, музыке, самой себе… Но в этот момент она точно знала: завтра будет. Завтра будет лучше.