Мартовские иды: Сегодня Цезарь будет отомщён

Посвящается Лене Навроцкой (1976-2012)

Место действия – Темисия, столица Новой Римской империи.

Время действия – 15 марта 151-го Года Пегаса (1818 по аватарианскому летоисчислению).

Аннотация

После событий, описанных в трилогии «Наследники Рима», прошли 30 лет. Новая Римская империя на пороге гражданской войны. По призыву трибуна Андрона Псарика народ вышел на площади, чтобы потребовать свержения правительства аристократов. Княгиня София Юстина, многоопытный первый министр, намерена применить армию для подавления беспорядков. София убеждена: только так можно вернуть мир Новому Риму. Всё, что ей нужно, – императорский эдикт о чрезвычайном положении в столице.

Но у молодой императрицы Филиции Фортунаты собственные представления о мире и счастье своих подданных. В мартовские иды она вспоминает великого Цезаря, своего далёкого предшественника, который пал в этот день от предательства, и готовится переиграть историю римлян по-новому.

1. Тьма сильнее всего перед рассветом

Тьма сильнее всего перед рассветом. Рассвет над Темисией занимался опасливо, словно боясь новых мартовских ид. Со стороны Форума доносились звуки пожарной сирены, чьи-то резкие голоса отдавали команды. Следы ночных беспорядков заметны были повсюду. Даже проспект Фортуната, центральная артерия столицы, оказался завален стволами упавших деревьев, металлическими прутьями и камнями.

Поэтому путь из Квиринала, резиденции имперского правительства, в Палатиум, дворец-пирамиду, где обитает живое божество новых римлян, занял у Софии Юстины целый час, против десяти-пятнадцати минут в обычный, мирный день. Экипаж первого министра то и дело останавливался, пока отряд сопровождения расчищал дорогу. И несмотря на то, что карета была надежно защищена немейской материей; несмотря на то, что охрану составляли воины, в чьей преданности княгиня София была уверена, три десятка хорошо вооруженных милисов; несмотря на то, наконец, что первой защитой ей оставался высший чин консула, гарантирующий неприкосновенность личности, – София Юстина чувствовала страх и стыд.

Страх был перед сотнями и тысячами невидимых глаз, пылавших ненавистью к ней, а стыд – за то, что она, правительница Империи, допустила всё это.

«Я виновна, – снова и снова напоминала она себе. – Виновна! Вместо заботы о вверенном мне государстве я оплакивала моих погибших сыновей, Платона и Павла... Но я женщина, я мать! О, боги... я мать – такая же, как и правительница: один лишь сын остался у меня! В моей ли власти сберечь государство, когда родную кровь я не уберегла?»

Глядя из окна кареты, София укреплялась в верности своего решения. В папке, которую она везла в Палатиум, лежал проект императорского эдикта о введении в столице чрезвычайного положения. Рядом с ним находился декрет первого министра, предписывающий частям регулярной армии применить силу для подавления беспорядков. Декрет начнет действовать, как только августа одобрит эдикт. «Я обязана это сделать, – думала София, – я обязана положить конец безумствам черни и добиться наказания зачинщиков».

Пути назад не было. В это самое время верные правительству войска подтягивались к Темисии. Оставалась простая формальность. Подпись августы станет сигналом к началу конца опасных для государства волнений. «У нас есть всё, чтобы восстановить порядок, – размышляла София, – у нас есть сила, у нас есть вера, и у нас есть воля».

Мысленно она, как мозаику, складывала предстоящий разговор. Он выйдет трудным, без сомнения. Но не труднее, чем было решиться на саму встречу с августой. С тех пор, как смерть настигла императора Павла, сына Софии, прямо во время бракосочетания с Филицией, – с тех самых пор София избегала встреч с молодой августой. Сейчас София сознавала, что в этом недостойной бегстве, может быть, и заключается её фатальная ошибка.

В целле дворца Софию поджидало первое испытание. Молодой человек, облаченный в пронзительно чёрный мундир, преграждал ей путь к императорским апартаментам. Юноша стоял перед Софией, скрестив руки на груди, и смотрел на нее тяжёлым взглядом. Она едва узнала его, хотя этот юноша по-прежнему был ей внуком. Пусть незаконнорожденным, нежеланным и немилым, но он был её внуком, родным.

– Здравствуй, Макс.

– Приветствую тебя, бабушка, – странным голосом, в котором ледяное спокойствие уживалось с напряжением, ответил Максенций Юстин.

– Я должна срочно повидать августу, у меня мало времени, – сказала София. – Но если Филис ещё спит, я подожду... немного подожду.

Верхняя губа Макса дёрнулась, выражая не то ухмылку, не то раздражение, и он ответил:

– Филис не спит. Она ждёт тебя. Она ждёт тебя очень давно.

– В таком случае проведи меня к ней, Макс, и немедленно!

К удивлению Софии, он покачал головой.

– Не могу, бабушка. Ты забыла сделать нечто важное, обязательное для всех нас, подданных Её Божественного Величества, даже для тебя, для той, кто правит её державой. Ведь ты всего лишь первый министр, бабушка!

София проследила за взглядом внука и увидела статую – в том месте, где статуе земного божества и полагалось находиться. В первый момент Софии стало не по себе. Она давно не была в Палатиуме, и она не знала, когда и как статую успели заменить.

Там, где почти пять лет возвышалось изваяние августы Феофании, теперь стояла её сестра. Филиция Фортуната была как живая... и София, потрясенная этой неожиданной переменой, равно как и тем, что об этой важной перемене не поставили в известность первого министра, издала невольный стон.

– Ты многого не замечаешь, что творится в государстве, которым думаешь, что правишь, – всё тем же странным голосом отметил юноша, её внук.

– Ответь мне, Макс, – тихо произнесла София, – ты вспоминаешь о своём отце?

Он словно ждал её вопроса и ответил тотчас же, не размышляя ни секунды.

– У меня никогда не было отца. У меня никогда не было семьи. У меня никогда не было, нет и не будет никого, кроме моей богини. Нашей богини, бабушка, пожалуйста, не забывай об этом. Это очень важно для всех нас.

– Макс... как ты можешь это говорить? Неужели до сих пор таишь на нас обиду? После всего, что уже случилось с нами, с нашей семьёй?.. Мы – твоя кровь, ты – один из нас, ты Юстин!

Она ждала, что он ответит ей: «Когда я был никем в твоём огромном княжеском дворце, когда надо мной смеялись и мной понукали даже жалкие рабы, ты не напоминала мне, что я – один из вас, что я – Юстин!». Она была готова к этому и понимала, что его обиду заслужила.

Но юноша ничего не сказал ей в ответ, лишь плотно сжал губы и снова указал на статую земной богини. София Юстина вздохнула, подошла к статуе – и низко, как того требовал протокол, поклонилась. «Я знаю, это тяжкий грех... но я ненавижу тебя – тебя, разбившую мою семью!», – подумала София.

– Следуйте за мной, ваше высокопревосходительство, – холодно промолвил Максенций Юстин.

* * *

В Малом Тронном Зале царит полумрак. Филис сидит на своём Хрустальном троне. Сидит, сжавшись, словно испуганная девочка, а не восседает, как подобает восседать властительной земной богине. Сам облик молодой августы кажется Софии оскорбительно неприглядным. Единственное облачение девушки – широкий ночной хитон. Как будто она только что встала из постели. Длинные чёрные волосы распущены и выглят немытыми. Поистине, на троне, среди полумрака, – бедный, одинокий и запущенный ребенок! Лицо Филис бледное, нездоровое. Софию охватывает смущение... она, кто знает Филис с детства, никогда не видела её такой!

Филиция Фортуната обладала завораживающей красотой, всегда умела и любила поддерживать её. Какая же причина могла заставить эту восемнадцатилетнюю девушку забыть и презреть свою красоту?

Выверенный план разговора тает. Подождав с минуту, но так и не услышав от августы ни слова, София произносит:

– Доброго тебе утра, Божественная. Здорова ли ты?

Филис медленно качает головой. Голос её прибавляет смятения чувствам Софии, он дрожит и еле слышен:

– Я больна. Могу ли я быть здорова, когда больны моя держава и мой народ?

– Если причина твоей болезни только в этом, я знаю, как излечить тебя, – сказала София.

Филис медленно поворачивает голову и устремляет на неё вопросительный взгляд. София достаёт из папки заготовленную бумагу.

– Божественная, тебе необходимо подписать этот эдикт.

– Разве... – шепчет Филис так тихо, что София едва её слышит. – Эдикт... какой эдикт? Я давно не подписывала никаких эдиктов. Зачем это нужно?

«Неужели она не знает о том, что творится за стенами её дворца?», – думает София, а вслух говорит:

– Это нужно ради мира, ради блага государства. Эдикт следует подписать немедля!

Филис протягивает руку. София, сочтя такую готовность благим знаком, почтительно вручает молодой августе документ и стило.

– Тут сказано о чрезвычайном положении и использовании войск для подавления беспорядков, – ровно произносит Филис.

– Всё это необходимо ради блага государства, – твердо повторяет София.

– Нет.

Это единственное «нет» звучит так слабо и, вместе с тем, так категорично, что первого министра тотчас захлёстывает волна отчаяния. И в то же мгновение София осознаёт совершенную бесплодность своего рассветного визита: конечно, Филис знает всё; конечно, знает Филис и о передвижении правительственных войск, и о решительных планах подавления восстания – об этом плебейские вожди вопят на каждом углу, – и конечно, Филис заранее подготовилась к её, Софии, визиту... Посмертное письмо Павла вспоминается ей, и строки этого письма сами всплывают в памяти: «Она – чудовище, которое никто из вас не сможет удержать и успокоить; она не успокоится, пока вас не раздавит... всех!».

Но на Хрустальном троне не чудовище – там сидит больной и неухоженный ребенок, несчастный, одинокий... Потоки мыслей, словно неудержимые горные реки, смешиваются в голове Софии; ведь вся история этой злосчастной семьи прошла на ее глазах! «Она совсем одна! – думает София. – Ни матери, ни отца; брат и сестра ушли к богам... остался сводный брат, старший, но слабый, никчёмный, душою больной, и второй сводный брат, младший, законный наследник, но он не мечтает о троне, ещё есть дядя, развратник, неумелый интриган, и тётя, светлая душа, но не от мира сего... Филис, бедняжка! Она совсем одна. А мы взвалили ей на голову имперскую тиару – в то время как она нуждалась во внимании!..». Но миг спустя другие мысли врываются в сознание Софии: «Мне ли не знать её? Она опять со мной играет. Нисколько не больна она. Это её обычное притворство. О, ну почему я никогда не могу догадаться, какие планы вынашивает эта маленькая фурия!».

– Филис, тебе следует немедля подписать эдикт. Чрезвычайное положение – единственный способ спасти от хаоса нашу любимую столицу и всю державу Фортуната! Твою державу, не забудь!

– А кто отдаст приказ стрелять в народ? – прежним тихим и печальным голосом спрашивает августа.

– Правительство сделает всё, от него зависящее, чтобы избежать напрасных жертв. Наказание понесут только зачинщики...

Филис отрывает взгляд от документа и смотрит Софии в глаза.

– Я это уже слышала от вас тринадцать лет тому назад.

София чувствует дрожь во всём теле. Она опускает взгляд. Язык не повинуется ей.

– Я ничего не забыла, – произносит Филис. – Мне пять лет, но богам угодно, чтобы я услышала разговор первого министра с принцепсом Сената, моим дедом. Ваш тайный сговор, не предназначенный для чьих-либо ушей. Вы тогда решили умертвить мою семью. Чтобы спасти от хаоса державу Фортуната, разумеется, только для этого, иначе быть не может.

– Нет, Филис, нет, всё было совсем не так!.

– И вы бы умертвили всех, и даже моего отца, вашего законного бога и господина! Но я вам помешала. А если бы не я, то умертвили бы и не поморщились, не так ли, ваша светлость?

– Филис, я умоляю тебя...

Девушка на троне поднимает руку, веля Софии замолчать.

– Вы помните, какой сегодня день? Сегодня мартовские иды! Две тысячи пятьсот семьдесят один год назад в Первом Риме на рассвете такого же дня Гай Юлий Цезарь пробудился для новых великих свершений. Он, как и мы, был далёким потомком Энея и Элиссы, и он верил в свои силы, он думал, боги защитят его – во имя Рима. Теперь я знаю, в чём его ошибка. Ошибка, ставшая для Цезаря фатальной. Я её не совершу. Не будет крови «ради блага государства». Все ваши уговоры бесполезны. Угрозы – тем более. Вы знаете меня. А без благословения августы вы не посмеете стрелять в квиритов, полноправных граждан Рима. Ваш долг как первого министра – изыскивать другие меры для восстановления порядка. Аудиенция закончена. Ступайте.

– Но, Филис...

– Аудиенция закончена. Ступайте!

София многое могла бы возразить. Но силы вдруг куда-то исчезают, она чувствует безмерную усталость, парализующую члены и разум. Покорно поклонившись, она покидает Малый Тронный Зал.

«Мне шестьдесят почти, но я никогда не чувствовала себя старухой, я молода была и телом, и умом, и сердцем. До этого проклятого рассвета», – думала она, ступая по пустынным коридорам безразмерного дворца-зиккурата, а внук, который оставался ей чужим, словно вторая тень, безмолвно следовал за нею.

Солнце взошло. На свежем воздухе к Софии возвратилась воля. «Мне надлежит вернуться и добиться своего», – подумала она. Кто умеет добиваться лучше, чем она? Но, восстановив в сознании облик августы, София поняла, что ей от Филис ничего добиться не удастся. Ничего – и никак.

С присущим ей фатализмом София приняла это. «Девчонка думает, что без высочайшего благословения я не посмею подавить мятеж. Что ж, я покажу, как она заблуждается! Я велю легионерам не жалеть патронов».

Кортеж первого министра Новой Римской империи направился обратно в Квиринал. Его заметили; в правительственный экипаж полетели камни, начальник её охраны резким голосом отдавал приказы, началась стрельба, София также слышала чьи-то далёкие крики: «Долой князей-угнетателей!», «Юстины, вон из Квиринала!» и даже «Смерть Софии Юстине!». Но эти проявления агрессии лишь укрепляли её вновь обретённую решимость. Княгиня София поклялась себе, что сразу после подавления этого бунта она добьётся низложения августы Филиции. «Пусть малый Александр, пусть жалкий Никифор, пусть даже Ариадна Даласина, хотя она формально и не Фортуната, у неё меньше всего прав… Если иного выхода не будет, мы возведём на Божественный Престол слабоумного Виктора; пусть кто угодно, ради всех богов, лишь бы не она! Лишь бы не эта тварь, убившая моих детей».

Только София вышла, в стене Малого Тронного Зала отворилась дверь, и появился Макс Юстин. Неприглядный облик Филис его нисколько не смутил, поскольку для него она всегда была богиней.

– Ты получила нужный документ? – спросил он.

Филис спустилась с хрустального трона и показала ему бумагу. Макс усмехнулся:

– Да, бабушка совсем старая стала, где-то её былая бдительность?

– Учитель снова оказался прав: слепая ненависть лишает разума даже такую сильную натуру, как София. Но сейчас нужно действовать быстро. Я приведу себя в порядок, а ты скорее проводи её и затем сразу отправляйся к трибуну Андрону Псарику! Передай ему и Зоилу Бутме моё приглашение в Палатиум. Пусть поторопятся! Ты скажешь, срочная аудиенция.

Макс опустился на колени и поцеловал руку Филис. Она улыбнулась:

– Спеши, спеши, мой верный друг. Сегодня мартовские иды, сегодня Цезарь будет отомщён!