Марьиванна против Галактики

Хорошо солнышко: летом печет, а зимой не греет.

В.И. Даль «Пословицы и поговорки русского народа»

Ранним субботним утром величайшие умы столетия со справками о своем умище спешили на бульвар Даля пятнадцать. Рассеянный Иван Полуэктович оставил справку дома на Розочке, как жильцы ласково называли улицу Розы Люксембург, но все вахтеры, проверявшие на входе участников заседаний и конгрессов, безо всяких бумажек знали, что профессор – светлая голова и натурально ходячая энциклопедия. Собрание – слово нам привычное: каждый человек то и дело собирается с друзьями или соседями, чтобы парой слов в охотку перекинуться, обменяться новостями и решить какие-то насущные, но незатейливые вопросы, а вот конгрессы не каждый день случаются. Если собрание проходит на знаменитом бульваре, где встречаются жители разных городов и даже галактик, чтобы обсудить важные вопросы, принять сложные решения, которые повлияют на судьбы многих людей и звёзд, то такую встречу уважительно называют конгрессом. Именно на конгресс спешил профессор, более того, Иван Полуэктович был председателем этой важной встречи.

По рекомендации врачей последние несколько лет профессор передвигался только пешком, и именно сегодня эта полезная рекомендация из-за внезапной жары чрезвычайно вредила его здоровью. Остановившись в тени разлапистого орешника, Иван Полуэктович достал из кармана кремовых брюк огромный носовой платок, сложенный вчетверо, и утер с широкого лба пот, стекавший ручейками за воротничок и неприятно щекотавший шею. Профессор с трудом переносил летний зной, он любил пасмурную погоду, а в жару благоразумно держался в тени, спасаясь холодным домашним квасом или огуречным мороженым. Однако бульвар Даля был залит солнечным светом, и единственный орешник, дававший тень, рос слишком далеко от здания пятнадцать. Не было еще и восьми часов утра, а температура на бульваре Даля, даже в тени дерева, уже подскочила до сорока градусов. На небе не было ни одного спасительного облачка, что неминуемо грозило великой жарой на ближайшие двадцать часов. Иван Полуэктович твердо решил не выходить из тени, пусть бы его лишили законной справки (как некстати она осталась дома, на комоде, а может, висела прижатая магнитом на дверце холодильника: рассеянный профессор не поручился бы наверняка) и отстранили от заседаний конгресса. Хотя это было бы обидно. Впрочем, ни у кого таких полномочий не имелось, но и рисковать, срывая заседание, профессору не хотелось.

– Спасительница! – крикнул Иван Полуэктович, завидев Марьиванну в белом халате.

Никуда не торопясь, она катила огромную тележку с огуречным мороженым по широкому бульвару. На белом боку тележки был нарисован угрюмый громадный огурец в черных очках и со стаканчиком мороженого в тонких зелёных руках. В этих очках огурец смахивал на спецагента, который выслеживал и пиу-пиу-пиукал, то есть со всей строгостью наказывал преступников, лишающих в жару детей и взрослых мороженого. А ведь именно огуречное в любых непредвиденных случаях рекомендовали врачи, вспомнилось Ивану Полуэктовичу. Все непредвиденные случаи были аккуратно занесены в его личную карточку по форме один дробь двадцать два, которую профессор вместе со справкой оставил дома. Какие это могли быть случаи? – задумался Иван Полуэктович. Наверняка, во врачебной карточке значились плохое настроение, голод, жара и жажда. Остальное врачи обычно предвидели и записывали в карточку своим специальным врачебным почерком, не понятным простым людям, чтобы пациенты не пугались, читая страшные врачебные подозрения. Профессор, привлекая внимание мороженщицы, поднял руку и замотал своим огромным платком столь энергично, что на его лбу снова выступил пот.

– Сколько вам? – спросила Марьиванна, когда докатила холодную спасительную тележку до орешника.

– Я сегодня ни одного еще не получил, хотя мне по рецепту пять-шесть в день положено, – капризно сказал профессор и вздохнул, – но давайте одно, а то опоздаю.

Марьиванна, стараясь не задерживать профессора, быстро отметила сегодняшнее число, имя получателя мороженого и очень маленькое количество получаемых пломбиров, оскорбляющее любого сладкоежку. Один, пусть даже самый ледяной, пломбир в такую жару мог только раздразнить вспотевшего сладкоежку, но никак не подарить ему спасительную прохладу. Впрочем, профессор не терял надежды охладиться единственным мороженым до начала заседаний. Нарисованный огурец, обрабатывая введенную Марьиванной информацию, понимающе подмигнул покупателю и продавцу. Этим он как будто утверждал, что мороженое, а уж тем более огуречное, – исключительная редкость, но из глубокого уважения к знаменитому профессору он достанет пломбирчик-другой из своих всемогущих недр. Однако за чёрными очками никто не разглядел огурцового подмигивания. Едва Марьиванна ввела данные, как тут же всплыла карточка рецепта, выписанного на имя Прибауткина Ивана Полуэктовича, откуда незамедлительно исчезла цифра шесть и напротив сегодняшней даты заморгала пятёрка.

– Можно было и не заносить-то, одно же всего, – расстроился профессор, знаменитый сладкоежка.

Ничто на свете Иван Полуэктович не любил так, как мороженое. Разве что русский язык, великий и могучий, богатый пословицами и поговорками, шутками и неразгаданными загадками, доставшийся ему в наследство от дедушки, который каждый вечер перед сном рассказывал будущему профессору сказки, когда-то услышанные им от своего деда.

– Не могу. У нас по рецептам строгая отчётность, вы же сами за это голосовали, Иван Полуэктович, - напомнила ему Марьиванна.

Профессор покраснел, наивно полагая, что никто вокруг не замечает его прилежности. Иван Полуэктович отчаянно скрывал свою любовь к спискам и порядку, искренне огорчаясь такой дисциплинированности и аккуратно причесанной стороне своей мятущейся творческой натуры, но окружающие его за эту упорядоченность напротив высоко ценили. А что справки постоянно забывал на Розочке, так могут же быть у человека недостатки, тем более у такого рассеянного.

Одно мороженое – это пятнадцать минут времени: две минуты, чтобы подержать приятный ледяной пломбир в правой руке, ещё две минуты – в левой, минута, чтобы быстро заглотить громадными холодными кусками, лишь бы согретое разгоряченными ладонями оно не успело окончательно растаять, и десять минут – поболтать с продавщицей. За эти последние десять минут Иван Полуэктович по секрету рассказал Марьиванне, что на конгресс все специалисты наверняка приехали голодными и злыми, потому что заседание, хоть и юбилейное, но случилось а – в субботу, бэ – рано утром, вэ – совершенно внезапно и вдобавок ко всему перечисленному по такой немилосердной жаре. Сердобольный профессор тут же решил, что Марьиванна со своим вкуснейшим холодным мороженым, от которого тают сердца самых закоренелых бяк и бук, там будут не просто уместны, а совершенно необходимы. И они вдвоем решительно вошли в здание пятнадцать, которое мужественно стояло под палящим солнцем на бульваре Даля.

Головин уже был там, Модник тоже, остальных Иван Полуэктович не разглядел, потому что круглый примиряющий стол конгресса по нелепому стечению обстоятельств был скорее овальным и сильно вытянутым, поэтому те, кто сидел под главным экраном, плохо слышали и видели тех, кто, не углубляясь в зал, рассаживался сразу у двери, и наоборот. Марьиванна, заметив пальмы, расставленные в тяжелых разноцветных кадках по углам зала для заседаний, усмехнулась. Да при такой жаре пальмы скоро будут расти и на самом бульваре.

Не дожидаясь опоздавших, Головин повернулся к профессору:

– Уважаемый председатель (Иван Полуэктович сдержанно кивнул осьминогу в ответ), учёный совет и представители межгалактического Альянса, простите меня за каламбур, с неуместным в этот жаркий день пылом приветствую вас на пятом, юбилейном, заседании конгресса!

Все одобрительно захлопали, и заседание началось.