Маша / Можно

Опять проснулась от того, что свело живот. На этот раз гораздо больнее, от этого непривычно, как будто внутри кто-то сжал кулак вместе с кишками и забыл разжать. Лежала и ждала, пока отпустит. Потолок, трещина от угла до люстры. За стеной тихо — парень ушёл или спит, не проверяла. Опять я уснула не в спальне, а он меня не позвал в спальню.

Встала. Колени хрустнули. В ванной включила свет и сразу выключила — на лицо в зеркале с утра лучше не смотреть. Подбородок обсыпало, и на лбу тоже, красное на бледном. Кожа решила за меня, какой сегодня день. Щёлкнула выключатель снова. Замазала тональником, растёрла пальцами, стало хуже. Смыла. Оставила как есть.

Кофе. Чайник, кружка, две ложки растворимого. Потом ещё одна, потому что первая чашка ничего не сделала, даже не стало теплее в руках. Живот всё ещё сжат, ходить можно. Я открыла холодильник — пусто, если не считать кетчупа и половины огурца, который уже не огурец – биоматериал. Закрыла. И сразу открыла заметки и переписала стихотворение

Биоматериал в мясорубке дня

Ты видишь это, видишь это

Конвейер района, шаги одни

Видишь это, видишь это

От дома к фабрике иллюзий

Туман над светом, туман над светом

Детский сад, потом школа, потом ПТУ

Видишь это, видишь это

Телефон. Мама: `Машенька доброе утро` `ты сегодня дома?`

Я написала: `привет мам. нет, дела`. Дела. Красивое слово. У меня сегодня одно дело — дойти до книжного магазина на проспекте Мира и сказать женщине, которую я видела один раз в жизни, что я хочу провести у неё вечер поэзии. Сказать это так, как будто я только что придумала. Как будто не репетировала в голове три дня.

Мама ответила: `оденься тепло`

Я открыла заметки. Там черновик — слова, которые должны стать стихом, но пока не стали:

замёрзшие руки — тёплое «можно»

я хочу войти в дверь которой нету

вяз и акация шумят пустой

видишь это, видишь это

Перечитала: опять корявая херня. Ритм хромает. «я хочу войти в дверь которой нету» — это я откуда-то украла, или мне кажется? Не помню. Оставила.

Листала вверх — старые стихи, октябрь, сентябрь. Те, которые я читала в баре до ковида. Они были другие, злее, длиннее, с матом и с кровью. Сейчас я пишу тише. Не знаю, это рост или усталость. Может, одно и то же.

Оделась. Кофта, куртка, шарф. Шапка, которая мне не идёт, но я ношу её больше для образа, а не ради компромисса со здравым смыслом в минус восемь. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — сойдёт. Для кого — не знаю.

На улице было так холодно, что первый вдох обжёг нос и я чихнула. Снег скрипел под ногами, и этот звук был единственным, что я слышала, пока не надела наушники. Поставила музыку — Lil Bo Weep сейчас как раз кстати. И успокаивает и думать не надо. Я и так думала три дня. Прокручивала фразу: «А можно у вас сделать вечер?» Меняла интонацию. Убирала «а» — без него звучит увереннее. Возвращала — с ним звучит честнее. Добавляла «поэзии и музыки» — слишком длинно. Убирала — слишком голо. В итоге решила: скажу как скажу. И тут же снова начала прокручивать.

Я всегда так. Готовлюсь к разговору, как к экзамену, а потом говорю не то. И потом вспоминаю, что хотела сказать, и злюсь.

Достала телефон. Открыла чат с Аней, зажала иконку микрофона: «Ань, привет, я тут иду, замёрзла как собака, хочу погреться где-нибудь, короче я рядом с проспектом, потом к тебе приду, мы же в шесть? Или в семь, я забыла, скинь время, я потом перезвоню, ладно, всё, целую».

Отправила. Голосовое длилось тридцать секунд, но я уместила туда столько ненужных слов, что хватило бы на три минуты текстом. Я всегда так записываю голосовые — как будто боюсь, что если замолчу, человек на том конце решит, что я умерла.

Проспект Мира. Широкий, с трамвайными путями посередине. Фонари уже горели, хотя было только четыре часа — зимой в городе N темнеет так рано, что кажется, будто день пропустили. Я прошла мимо аптеки с зелёным крестом. Мимо парикмахерской, где в окне девушка стригла кого-то быстрыми точными движениями. Мимо табачки, где я работаю, — она была закрыта, свет выключен, и странно видеть своё рабочее место снаружи, тёмным, как будто оно без меня не существует.

И вот — книжная. Маленькая вывеска, тёплый свет внутри. На подоконнике что-то — не видно, стекло запотело. Я остановилась. Сердце стукнуло не там, где обычно, — выше, в горле. Руки засунула в рукава куртки.

Развернуться и пойти к Ане, сказать «не зашла, было закрыто». Аня бы поверила. Все мне верят, когда я вру, — в этом проблема.

Толкнула дверь.

Внутри пахло бумагой и кофе. Не кофейным кофе, а тем, который варят для себя, не для гостей. Тепло ударило в лицо, и я почувствовала, как кожа на щеках начала гореть — не от стыда, от перепада температуры. Хотя может и от стыда тоже. Волосы от снега совсем мокрые, нужно записать гс для Ани: «всё я на месте, если откажут, я всё равно приду, ты меня только жди там»

Кошка. На подоконнике сидела кошка с мятыми ушами и смотрела на меня так, как будто я пришла на собеседование и она — комиссия. Я чуть не сказала ей «привет», но удержалась.

За кассой стояла женщина. Чёрная водолазка, бордовые губы, фартук. Она сказала: «У нас не тихо». Наверное, ругается что я с голосовым влетела. Ладно, моя ошибка, не подумала, что книжная лавка – это тоже самое что читальный зал, надо было напечатать Ане, а я как обычно.

Я пошла вдоль полок. Некоторые книги старше чем я, это видно по корешкам. Дотронулась осторожно. Ого, они не как товар, а реальные чужие вещи дома на вечеринке. Я была на такой у подружки, у неё была очень взрослая, почти старая мама. Остановилась у современной прозы. Вытащила книгу, посмотрела обложку, поставила обратно. Вытащила другую. Фамилия на обложке смотрела слишком прямо — я не была готова.

«У вас есть…» — начала я и запнулась. Не потому что забыла. Потому что искала не автора, а оправдание: зачем я здесь. «Чтобы было коротко. И чтобы потом думать».

Она кивнула на полку. «Почти всё тут такое».

И тут я сказала: «Я вообще стихи пишу». Не гордо. Быстро. Как будто боялась, что слова испортятся, если подержать их во рту слишком долго.

Она посмотрела на меня. Холодный взгляд. Но не злой. Как-то иначе. И спросила: «Стихи — это чтобы кого-то победить или чтобы не умереть?»

Я моргнула. Вопрос был неприличный. Я так давно ждала этого вопроса, почему я пишу стихи, скажу честно: «Чтобы… чтобы не быть такой смешной».

Она кивнула, достала с полки тонкую книжку и положила рядом с моей покупкой. «Вот это в подарок. Ничего не надо объяснять».

Подарок. Мне. Я держала книгу и не знала, куда деть руки, куда деть лицо, куда деть всё то, что поднялось внутри. Мне давно никто не дарил просто так. Я всегда та, кто приносит. Молоко, пончики, вкусняшки, идеи, энергию. Я приношу, а мне говорят «спасибо» или «это много». А эта женщина просто дала книгу и сказала «ничего не надо объяснять».

И тогда я сказала. Произнесла фразу, которую репетировала три дня, и она вышла не так, как я планировала, — она вышла быстрее и громче:

«А можно у вас сделать вечер? Поэзия, музыка. Я могу людей привести».

Она смотрела на меня. Я видела, как она решает. Секунда. Две.

«Можно».

Нихуя себе! Одно слово. И внутри меня всё реально встало на свои места. Как когда долго не можешь вдохнуть, а потом вдруг можешь. Даже живот отпустило!

Она добавила: «Только не “вечер”. Давай в следующий вторник. В семь вечера приходи и обсудим детали. Если не придёшь, я не обижусь. Но запомню».

Я кивнула. Сглотнула. Мне хотелось сказать спасибо, но я знала, что если открою рот — скажу слишком много. Ко вторнику нужно сделать афишу обязательно. Я всегда говорю слишком много, когда мне хорошо. Как будто радость — это тоже то, от чего нужно избавиться побыстрее.

У двери я остановилась. Оглянулась — кошка смотрела с подоконника. И я сказала, почти шёпотом:

«У вас тут… как будто можно дышать».

Надела наушники. Скипнула Lil bo weep и вышла. Дверь закрылась.

Холод ударил снова и я чихнула, но теперь иначе — я его чувствовала, и это было хорошо, потому что я вообще чувствовала. Книга в руке — тонкая, в мягкой обложке, я прижала её к куртке. Музыка в наушниках играла что-то, но я не слышала. Я шла и повторяла про себя: можно. Мне сказали «можно». Не «попробуй», не «посмотрим», не «мне тоже было 16 лет». Можно.

Я шла к Ане. Через парк, мимо церкви, по дороге, которую знала с детства. Снег скрипел. Фонари горели жёлтым. Город N делал вид, что ничего не произошло, — он всегда так делает.

Достала телефон. Два символа в контактах. Хотела написать. Не написала. Убрала телефон. Потом достала снова. Написала:

`привет, друг! помнишь я хотела спросить разрешения в магазине сделать вечер стихов? мне сегодня сказали «можно»`

Убрала телефон в карман, не дожидаясь ответа. Книга в руке. Снег под ногами. Впереди — Аня, афиша, вечер, стихи. До вторника нужно хотя бы одна распечатать.