Маша, можно!

## 1

Опять проснулась от того, что свело живот. На этот раз гораздо больнее, от этого непривычно, как будто внутри кто-то сжал кулак вместе с кишками и забыл разжать. Лежала и ждала, пока этот урод отпустит. На потолке трещина от угла до люстры, что-то я раньше её не замечала. За стеной тихо — парень ушёл или спит, не хочу проверять. Опять уснула на кухне, а он меня даже не позвал.

Встала. Колени хрустнули. В ванной включила свет и сразу выключила — на лицо в зеркале с утра лучше не смотреть. Подбородок обсыпало, и на лбу тоже, красное на бледном. Кожа решила за меня, какой сегодня день. Щёлкнула выключатель снова. Замазала тональником, растёрла пальцами, стало хуже. Смыла. Оставила как есть.

Кофе. Чайник, кружка, две ложки растворимого. Потом ещё одна, потому что первая чашка ничего не сделала, даже не стало теплее в руках. Живот всё ещё сжат, ходить можно. Я открыла холодильник — пусто, если не считать кетчупа и половины огурца, который уже не огурец, а биоматериал. Закрыла.

Телефон. Мама: `Машенька доброе утро` `ты сегодня дома?`

Я написала: `привет мам. нет, дела`. Дела. Красивое слово. У меня сегодня одно дело — дойти до книжного магазина на проспекте Мира и сказать женщине, которую я видела один раз в жизни, что я хочу провести у неё вечер поэзии. Сказать это так, как будто я только что придумала. Как будто не репетировала в голове три дня.

Мама ответила: `оденься тепло`

Я открыла заметки. Там черновик — слова, которые должны стать стихом, но пока не стали:

замёрзшие руки — тёплое «можно»

я хочу войти в дверь которой нету

вяз и акация шумят пустой

видишь это, видишь это

Перечитала: опять корявая херня. Ритм хромает. «Я хочу войти в дверь которой нету» — это я откуда-то украла, или мне кажется? Не помню. Оставила.

Листала вверх — старые стихи, октябрь, сентябрь. Те, которые я читала в «Кофеине» на Апрельской до ковида. Они были другие, злее, длиннее, с матом и с кровью. Одно начиналось: «я для тебя сплошное испытание / и помнится, тебя предупреждала / что у меня другое воспитание / стихи я проституткам не читала». Я тогда стояла на помосте в микрофон и орала это, и кто-то засмеялся, и мне было хорошо. Сейчас я пишу тише. Не знаю, это рост или усталость. Может, одно и то же.

Оделась. Кофта, куртка, шарф. Шапка, которая мне не идёт, но я ношу её не ради компромисса со здравым смыслом в минус восемь, а для образа. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей — сойдёт. Для кого — не знаю.

На улице было так холодно, что первый вдох обжёг нос и я чихнула. Двор: лавочки под снегом, детская площадка, горка. Никто ещё не натоптал — свежий снег выглядит так, как будто ничего не было. Это его работа, наверное.

Я пошла не через проспект, а дворами. Не знаю зачем — может, потому что после книжной мне нужно будет к Ане, а от дворов ближе. Или потому что хотелось пройти мимо школы. Не моей — другой, чужой, но тоже типовой, и от неё пахнет так же: мелом, железом, забором. Забор покрашен синей краской, облезшей. За ним — турники под снегом, спортплощадка с разметкой, которую не видно. Окна тёмные — суббота, кажется. Или нет. Я не помню, какой день. Всё стало меньше, чем мне казалось в детстве. Или я стала больше. И от этого не легче.

Достала телефон. Открыла чат с Аней, зажала иконку микрофона: «Ань, привет, я тут иду, замёрзла как собака, хочу погреться где-нибудь, короче я иду на проспект, потом к тебе приду, мы же в шесть? Или в семь, я забыла, скинь время, я потом перезвоню, ладно, всё, целую».

Отправила. Голосовое длилось тридцать секунд, но я уместила туда столько ненужных слов, что хватило бы на три минуты текстом. Я записываю голосовые так, как будто боюсь, что если замолчу, человек на том конце решит, что я умерла.

Вышла из дворов на проспект Мира. Широкий, с трамвайными путями посередине. Фонари уже горели, хотя было только четыре часа — зимой в городе N темнеет так рано, что кажется, будто день пропустили. Я прошла мимо аптеки с зелёным крестом — мигал, как всегда. Мимо парикмахерской, где в окне девушка стригла кого-то быстрыми точными движениями — я видела её много раз, ни разу не зашла. Мимо табачки, где я работаю, — она была закрыта, свет выключен, и странно видеть своё рабочее место снаружи, тёмным, как будто оно без меня не существует.

И вот — книжная. Маленькая вывеска, тёплый свет внутри. На подоконнике что-то — не видно, стекло запотело. Я остановилась. Сердце стукнуло не там, где обычно, — выше, в горле. Руки засунула в рукава куртки.

Развернуться и пойти к Ане, сказать «не зашла, было закрыто». Аня бы поверила. Все мне верят, когда я вру, — в этом проблема.

Толкнула дверь.

Внутри пахло бумагой и кофе. Не кофейным кофе, а тем, который варят для себя, не для гостей. Тепло ударило в лицо, и я почувствовала, как кожа на щеках начала гореть — не от стыда, от перепада температуры. Хотя может и от стыда тоже. Волосы от снега совсем мокрые.

Кошка. На подоконнике сидела кошка с мятыми ушами и смотрела на меня так, как будто я пришла на собеседование и она — комиссия. Я чуть не сказала ей «привет», но удержалась.

За кассой стояла женщина. Чёрная водолазка, бордовые губы, фартук. Она посмотрела на меня — коротко, оценивающе. Я поняла, что до сих пор держу телефон в руке, экран горит, голосовое Ане отмечено синим.

Я пошла вдоль полок. Провела пальцами по корешкам — некоторые книги старше меня, это видно по желтизне и запаху. Они не как товар, а как чужие вещи в чужом доме — трогаешь осторожно. Остановилась у современной прозы. Вытащила книгу, посмотрела обложку, поставила обратно.

«У вас есть…» — начала я и запнулась. Не потому что забыла. Потому что искала не автора, а оправдание: зачем я здесь. «Чтобы было коротко. И чтобы потом думать».

Она кивнула на полку. «Почти всё тут такое».

И тут я сказала: «Я вообще стихи пишу». Не гордо. Быстро. Как будто боялась, что слова испортятся, если подержать их во рту слишком долго.

Она посмотрела на меня. Холодный взгляд. Но не злой. Как-то иначе. И спросила: «Стихи — это чтобы кого-то победить или чтобы не умереть?»

Вопрос был неприличный. Я так давно ждала этого вопроса, почему я пишу стихи, что ответ вылетел сам: «Чтобы… чтобы не быть такой смешной».

Она кивнула, достала с полки тонкую книжку и положила рядом с кассой. «Вот это в подарок. Ничего не надо объяснять».

Подарок. Мне. Я держала книгу и не знала, куда деть руки. Мне давно никто не дарил просто так. Я всегда та, кто приносит. Молоко, пончики, вкусняшки, идеи. Я приношу, а мне говорят «спасибо» или «это много».

И тогда я сказала. Произнесла фразу, которую репетировала три дня, и она вышла не так, как я планировала, — быстрее и громче:

«А можно у вас сделать вечер? Поэзия, музыка. Я могу людей привести».

Она смотрела на меня. Я видела, как она решает. Секунда. Две.

«Можно».

Одно слово. И внутри меня всё встало на свои места. Как когда долго не можешь вдохнуть, а потом вдруг можешь. Даже живот отпустило.

Она добавила: «Только не "вечер". Давай в следующий вторник. В семь вечера приходи и обсудим детали. Если не придёшь, я не обижусь. Но запомню».

Я кивнула. Сглотнула. Мне хотелось сказать спасибо, но я знала, что если открою рот — скажу слишком много. Я так делаю, когда мне хорошо. Как будто радость — это тоже то, от чего нужно избавиться побыстрее.

У двери я остановилась. Оглянулась — кошка смотрела с подоконника.

«У вас тут… как будто можно дышать».

Вышла. Дверь закрылась.

Холод ударил снова и я чихнула, но теперь иначе — я его чувствовала, и это было хорошо, потому что я вообще чувствовала. Книга в руке — тонкая, в мягкой обложке, я прижала её к куртке.

Я шла и повторяла про себя: можно. Мне сказали «можно». Не «попробуй», не «посмотрим», не «ну ладно». Можно.

Достала телефон. Два символа в контактах. Написала:

`помнишь я хотела спросить разрешения в магазине сделать вечер стихов? мне сегодня сказали «можно»`

Убрала телефон в карман, не дожидаясь ответа. Книга в руке. Снег под ногами. Впереди — Аня, афиша, вечер, стихи.

На проспекте у остановки я остановилась. Мимо прошёл трамвай — жёлтый, с запотевшими окнами, внутри головы и тени. Я посмотрела ему вслед и подумала, что он едет по рельсам, и у него нет выбора, и ему от этого наверное спокойно. Мне бы так.

Телефон мигнул. Два символа: `Маш, как будет готова афиша скинь мне тоже, я посмотрю`

Он не написал «поздравляю». Не написал «круто». Написал — скинь афишу. Как будто всё уже решено и дальше — дело. Я убрала телефон и пошла к Ане.